Три вектора вины

«Сегодня познакомлюсь на дискотеке с одной из туристок, у нас будет летний подростковый роман. Богат, красив, шикарная белоснежная улыбка – они точно будут без ума от меня, испанского мачо с гелем в волосах, аристократично зачесанных назад».

Я тщательно продумывал детали вечернего лука, это должен быть эффект фламенко. Честно, все испанцы в молодости думают так: «Мы мужики горячие, нам нравится наряжаться и подбирать вещи с аксессуарами». Когда есть деньги и молодость, не обязательно быть красивым, скорее важнее иметь ровные, белоснежные здоровые зубы и чистые средней длины волосы, вот главная черта испанского «жеребца»-мачо.

Сразу скажу: когда ты относишься к элите, стоматолог становится твоим другом. Улыбка в Испании определяет статус, открывает двери к сотрудничеству и связям, так как подчёркивает чистоту и здоровье личности. Здоровый рот подчеркивает классовость. Точно так же, как и у лошадей: все смотрят их зубы, так и в Испании люди смотрят в рот – на зубы, это многое говорит о человеке.

Зубы – это визитная карточка элиты.

Виниры не приветствуются, лучший вариант – собственные здоровые ровные зубы, слегка отбеленные, с чистыми розовыми деснами.

Виниры – это больше для пожилой элиты, они выглядят приемлемо на фоне старшего возраста и видимого износа тела, но у молодых должен быть «молочный» рот. Тогда еще не было виниров, поэтому единственное, что мы все прошли, так это брекеты, на это мама выделила деньги, так как было бы позорно в обществе, если ребенок при таких больших доходах ходит с кривыми зубами. Да и вообще за нашим здоровьем мама следила, лучшие врачи помогали ей в этом, мы все были под присмотром у частных специалистов, даже ночью, один звонок – и через некоторое время врач на пороге дома:

– Сеньор Крущенс! Кому нужна моя помощь?

Когда есть деньги, жизнь проста.

Поэтому моя улыбка была класса люкс, я демонстрировал ее всегда, скорее всего именно поэтому наша нация улыбается. Мы всегда показываем зубы и открытую улыбку, и это не глупость, а наоборот, скорее открытость и расслабленность, скажем так:

– Эй, мне нечего скрывать!

Всё просто, диалог не значит дружба, при этом комплименты мы раздаем просто так, от души, не привязывая их к правде. Именно так я буду знакомиться вечером, с белоснежной улыбкой и открытый в общении, хотя единственные языки, которые мне знакомы, – это испанский и каталанский. Второй лучше не использовать, он не звучит сексуально, а вот испанский нравится всем типичным звуком:

«La, lo, le».

Язык нежно касается передних зубов при произношении безударных личных местоимений, выглядит очень сексуально, игриво и заманчиво. Многим туристам нравятся итальянский и испанский, скорее своей мелодичностью: ноты страсти и нежности, веющие Средиземным морем, солнцем и вкусной едой.

Вечер, Джорди ждал меня в холле отеля, сестры ушли на ужин в ресторан, Монсе осталась с мамой, а я же отправился на «мачо-охоту». Мне пятнадцать, возраст бесконечного вожделения женского тела, который сводит с ума ночью, утром, днем, вечером. Фантазии забивают всё пространство в тишине, мужчины в этом возрасте очень уязвимы, это момент бесконечного «стояка». Хотя внутри еще присутствуют сомнения о сексе, его процессе, при этом мы все ждем своего первого раза. Дотронуться до кожи, потрогать грудь, поцеловать… Прекрасный подростковый возраст – загадки сексуальной жизни.

Джорди одет в льняную рубашку голубого цвета, брюки чинос, бордовые мокасины и очки «ботаник». Рядом с ним я выглядел как американский ковбой из «Плейбоя». Джинсы Levis, черная обтягивающая футболка с короткими рукавами, часы Rolex – знак роскоши и совершенства, волосы, заглаженные назад до плеч гелем, и кеды Nike. Мое тело накачано от ежедневных тренировок на футболе, несмотря на то, что я с детства был мускулистым.

Джорди с ухмылкой:

– Тэтэ, ты похож на Тома Круза!

– Жалко, что у меня нет ковбойской шляпы, – с уверенностью парировал я.

Джорди выглядел элитно, со вкусом, без излишеств, как все богатые подростки тех времен, немного сутулый и худой, благородность в сочетании с аристократичной худобой. Я же мужественный и сильный, прямая осанка и тело – словно скульптурное произведение «Геракл». Единственное, что отличало меня от обычного прохожего, – это достояние, висящее у меня на правой руке: часы, которые я потряхивал при разговоре. Да, многие, приобретая дорогие механические часы, постоянно повторяли этот жест, подчеркивая статусность ритуала. В восьмидесятых Rolex подчеркивал три вещи: механику, а не дешевый кварц; вес, золотой или стальной браслет при встряске издавал мягкий звон; стиль зажиточной молодежи, часы были частью динамичного имиджа.

Признаюсь, это были отцовские часы, которые он мне давал для вечерних прогулок в Льорет, понимая всё о моем возрасте и круге нашего общения.

Именно так я решил покорить туристок: простотой одежды, мускулистым телом и дорогими часами.

Джорди покачал головой из стороны в сторону с фразой:

– Тэтэ, ты не меняешься… —

которая имела смысл: «Статус – это не твое».

Мы направились к пляжу, в то время между местными именуемому как «столица вечеринок». Всё начинается с пляжных баров, плавно переходя в огромные многоуровневые клубы. Гуляя в толпе незнакомых нам людей по проспекту, наполненному криками, шумом, музыкой и запахом морской воды, пробираясь средь уже опьяневших с угаром англичан, мы наткнулись на двух девчонок. Голландки. Высокие, статные, худые, светловолосые, голубоглазые модели – это нимфы, выделяющиеся из толпы шумных немцев и англичан. Улыбчивые, но в то же время были скромны, просты в одежде, с легким макияжем, всё остальное сделало палящее средиземноморское солнце на их коже – румянец, жгучий розовый загар. Их кожа отдавала палевом и жаром, словно впитав радиацию и морскую соль.

Джорди на английском спросил, как дела, и они откликнулись на вопрос, отвечая, что уже прекрасно, одна подмигнула мне. Позор – вот что я испытал, думая, что ни часы, ни мое тело не будут достаточным, чтобы быть интересным одной из них, тем более я не знаю их языка. Вся ранее напущенная уверенность перед прекрасной девушкой ушла, исчезла, делая из меня провинившегося щенка с поджатым хвостом. Мне казалось, что я их не достоин, при этом тянуло быть с ними рядом. Переходный возраст, вся напущенная взрослость богатого сынка ушла в асфальт проспекта, я просто уже волокся позади, завороженный голландской красотой, боясь быть отвергнутым.

Джорди шел, уверенно общаясь с одной из них на английском, улыбаясь, держа свой «банковский буржуазный» стиль, ему они были под стать. Ни понимая ни слова в их диалоге, я постоянно спрашивал:

– Джорди, куда мы идем?

– Тэтэ, они хотят выпить коктейль… – смотря назад на меня, он, выпучивая глаза, произносил это тихо и стыдливо на испанском.

Две минуты нашего пути до бара мне казались часами, я смотрел на нее, рядом идущую на каблуках длинноногую голландку, и таял. Необходимо было что-то сказать, но я не знал английского; более страшного позора я не мог себе и представить.

Наконец наш путь закончился, вот барная стойка, я элегантно подставил девушке табуретку, показывая жестами, что это для нее. Она улыбнулась и присела. Пока Джорди вел беседу с ее подругой, я решил сломить в себе барьер неуверенного подростка и жестами предложил ей выпить. Она смеялась, смотря мне прямо в глаза, от чего по моему телу шли холодные мурашки; такого я прежде не испытывал никогда, это притягивало еще больше. Могу заметить лишь одно: все эти признаки мужской реакции на уверенную и при этом скромную девушку вызывают еще больший магнетический интерес, тем более если нет общего языка в общении. Я был готов жениться на ней уже сегодня, здесь, в баре, ничего не зная о ней.

«Тэтэ – Ромео».

Оказывается, весь вес богатства может быть никчёмной пантомимой рядом с такой девушкой-незнакомкой.

Что я мог сделать? Сказать ей, что я богат? Это было бы неуместно и глупо.

Дело в том, что она тоже, может быть, богата и просто приехала отдохнуть с подругой к солнцу и морю. Мы с ней находились в одинаковом положении: две разные культуры и разные языки; неизвестность о личности, стоящей перед тобой, еще больше вводит в сомнения и в то же время хочется быть рядом. Могу сказать одно: «Я Крущенс» обнулилось! Я стал просто Жозеп, одно лишь имя и мой образ на этот вечер, и не более того. Мне нужно было понять, как я могу привлечь ее внимание, зацепить и выделиться… Конечно, всё это было для последующего поцелуя, не в щечку, а реального долгого и страстного слияния мокрой плоти.

Стратегия в такой кризисной ситуации: я видел, что добропорядочный Джорди выигрывает своей образованностью и знанием иностранных языков, мне же оставалось лишь дурачиться. Лучший маневр для снятия напряжения – это юмор. Он понятен без разговоров, главное – иметь такт, не задевать сексуальные темы, а просто под ритм барной музыки кривляться. Теперь она была в восторге. Перед ней был испанский мачо, но не надменный, а простой парень в джинсах и кедах, пытающийся развеселить ее. Это запомнилось мне навсегда и осталось во мне по сегодняшний день – смех.

Хороший смех снимает напряжение, убирает напыщенность и расслабляет нервы, а если при этом начинают течь по щекам слезы, то это знак излечения, взятия верха над ситуацией, которая недавно была устрашающей. В этот вечер я научился без страха оценки быть собой – Жозепом. Не Тэтэ, не Крущенс, а Жозеп – тот, кем я был еще до семи лет, простым ребенком.

Она смеялась во весь рот, хохотала, плакала и держалась за живот, в какой-то момент схватившись за мою руку. Первое сближение было достигнуто, не с помощью денег и дорогих часов, а благодаря юмору. Хотя, признаться, я сначала был очень сильно напуган, страх и пробудил во мне защитную реакцию – смех.

Джорди понемногу стал удаляться со своей половинкой, уходя в сторону от барной стойки, нежно держа свою спутницу за талию. Обернувшись назад, он подмигнул мне на прощание. Я же остался с ней, «голландской принцессой». После пары принятых мохито мы направились к выходу, в баре начиналась настоящая жара, множество обгорелых от солнца туристов подогревали своим исходящим телесным жаром воздух в помещении. На улице темно, романтично, прогулка в даль пляжа, смотря на прохожих, уже в молчании и с сильным сердцебиением в груди.

– А что дальше?..

Она спокойно шла, расслабленно, я же пытался идти с ней в ногу, каждый раз навстречу нам шло всё меньше прохожих. Быстро подняв ее на руки, я направился по песку к гамакам у края берега моря, откуда были видны звезды и зеркальная лунная дорожка к горизонту, приглашающая к романтике в любви двух беззаботных подростков.

М-да…

Могу отметить: наши поцелуи были долгими, до раннего утра, мы просто обнимались и бесконечно целовались, ненасытно притягиваясь телами друг к другу. Пятнадцать лет – возраст, в котором поцелуи кажутся бесконечным сюжетом любви, чистой, искренней, без похоти. В этом состоянии нет ни денег, ни статуса, перед ним все равны.

Мы провели все ночь на гамаках у моря, просто целуясь и иногда смеясь, скромно и по-детски сейчас мне вспоминается тот сладкий момент моей жизни. Тогда я понял, что моя идеальная жена должна быть иностранкой, зеленоглазой северной девушкой.

Я не помню, как звали ту изящную голландку, и, надо быть честным, в тот вечер я даже не спросил ее об этом. Это был язык жестов и поцелуев, мимолетный летний роман на одну ночь. Я проснулся в гамаке уже один под первыми лучами солнца; она ушла, не сказав, где остановилась, и не дождавшись моего пробуждения. Видимо, мы оба понимали, что этот летний любовный сюжет – лишь развлечение без бремени продолжения следующего дня.

Всё закончилось на рассвете.

Идя по уже теплому от первых солнечных лучей песку, я кусал свои губы, которые опухли от многочасовых поцелуев, в них бегали некие мурашки, которые отходили от стольких трений. Странное чувство, как будто поцеловал лед и на мгновение прилип к нему, а при обдирании по губам бежит пульсация, и они немного припухают – именно это я чувствовал у себя на лице.

На улице и в отеле ранним утром тихо, никого нет, только обслуживающий персонал медленно приводит всё в порядок для завтрака, понимая, что люди понемногу начнут спускаться к завтраку не раньше десяти утра.

Я поднялся к себе в номер, залез под душ, снял папины никчемные дорогие часы, которые больше мешали при поцелуях, запутываясь у нее в волосах и цепляясь защелкой за белокурую прядь. Прохладная вода, бегущая по моему мускулистому телу, оживляла и приводила в чувства, возвращая в сегодня:

– Я Крущенс!

Немного сна перед завтраком было лучшей идеей, а дальше – найти Джорди и узнать, как закончился его вечер. Мой был без секса, но с незабываемой ноткой спокойствия и ценности момента, а не обязательного сношения; я остался доволен приобретенным опытом и осознанием, что такое северные девушки: полная противоположность испанкам. Меня окружал элитный буржуазный мир подростков, в котором даже поведение заранее определено. Здесь же я мог быть самим собой, без зажимов и боязни неправильной оценки, без страха смешить и быть неуклюжим, без значимости фамилии и дорогих часов на руке. Я был таким же парнем, как и все вокруг приезжие туристы, при этом говорящий исключительно на испанском языке. Это осталось печатью в моем сознании, что-то изменилось внутри, настройки, полученные мной от моих сестер, в этот вечер были сломлены голландкой. Я принял себя без ожиданий того, каким я должен быть.

«Я был тем летним вечером восьмидесятых – Жозеп, испанский подросток».

Глубокий сон отправил меня в мир зазеркалья, где я еще вспоминал тот вечер в сохраненных сознанием картинках.

Проблема зажиточных подростков в том, что отсутствие бытовых проблем, незнание, что такое отключенные за неоплату свет или вода, ограничения в передвижении, без возможности купить себе билет на автобус или заказать такси, устраняет чувство ритма жизни. Да, это именно так: теряется суть, жизнь становится приторной и скучной, и эта пустота от закрытых потребностей чувствуется во взгляде. Все, кто меня окружал в элитном испанском обществе, подростки, не знающие бедность, были опустошены во взгляде, скучны в общении и скупы на эмоции. Это были дети, у которых нет эмпатии, нет сострадания, так как отсутствует опыт негатива – жизни обычного человека среднего класса. Пустота во взгляде, привычность люкса и ресторанов отбирают у человека главное – искру при взгляде на горизонт. Интерес в будущем, которое многогранно, хотя у элиты даже будущее спланированно: полное отсутствие импровизации. Престиж зарабатывается с детства, твое поведение не должно быть простым, в тебе воспитывают превосходство. Это ошибка, и сегодня я могу об этом заявить на весь мир: нельзя ребенку давать роскошь, он ее не оценит. Дело в том, что давать детям всё просто так, потому что банковская карта не имеет лимита в тратах, – это ошибка многих родителей, так как это убивает выносливость, изворотливость и рассуждения. Рассудок перестает давать импульс к самовыживанию и самообеспечению, превращая ребенка в созависимого от социального статуса или фамилии семьи. Деньги убивают мечты. Нет невозможного, всё допустимо и любой вопрос можно решить за считанные секунды, порой одним звонком. В таких зефирных условиях подросток начинает вянуть, и всё вокруг кажется наигранным спектаклем, придуманным взрослым окружением.

В этот вечер я оторвался от испанской элиты и растворился среди туристов, что принесло мне давно потерянное чувство свободы от фонящего:

– Я должен!

Сегодня я вижу поверхностную незрелость богатых детей, совершенно оторванных от реальности. Жизнь – это в первую очередь настоящие эмоции в самостоятельных достижениях. Только теперь я знаю это, после вечера голландской любви в Льорет-де-Мар, без возможности сказать, кто я, а с возможностью с помощью жестов показать, какой я на самом деле.

За завтраком Джорди мне рассказал, что обе девушки – из очень богатой семьи голландских предпринимателей. Оказывается, их отпустили родители отметить шестнадцатилетие в Испании на побережье. Это их первая туристическая поездка без родителей, вдвоем, и именно поэтому они немного сторонятся дискотек и предпочитают бары, чувствуя там себя в безопасности. Джорди так же, как и я, сидел с раздутыми от поцелуев губами. Конечно, это была всего лишь одна такая ночь, но он подметил:

– Тэтэ, туристки целуются намного слаще, чем наши местные из Тагаманента.

– Согласен, – тихо промолвил я, сглатывая слюну от резко всплывших воспоминаний.

Далее мы оставались на территории отеля, понимая, что больше не встретимся с голландками, а других уже и не хотелось. Нужно знать, когда остановиться, чтобы в воспоминаниях остались именно жаркие и сочные поцелуи, которые потом еще долго мучили меня в моих подростковых снах.

Это было последнее лето с таким люксовым размахом. Достаточно понять лишь один момент нашей богатой жизни: восемь человек, бесконечно тратящих деньги отца. Правда заключалась в том, что каждый поход в лучший ресторан списывали с нашего семейного счета, при этом каждый из нас заказывал лучшее. Деньги транжирились на хорошую жизнь; если задуматься, то наша семья в день тратила только на обед и ужин около пяти ежемесячных зарплат обычного разнорабочего, не говоря об одежде и развлечениях, а также о стоимости отелей для отпусков. Мама всегда хотела больше; помимо квартиры и дома, она желала находиться в отеле пару недель в летние и зимние каникулы, как маркиза голубых кровей, ничего не делать, а просто наслаждаться жизнью, без слежки за работой гувернантки. Абсурд тупости! Большое количество людей в нашей семье просто прожигали деньги, при этом никто из старших сестер не вкладывал в семейный бюджет свои заработанные в офисе деньги, и, сказать по правде, они их даже не копили. А ведь наша семья была бедной до моего появления, так почему бы им не копить «на черный день» или не вкладываться в обучение, получать высшие образование, чтобы была страховка на будущее? Увы, такой безалаберный подход к тратам передался от матери и сестрам, поэтому деньги утекали, а уровень жизни в среде элиты постоянно требовал новых затрат. Это кабала, и если в нее зайдешь однажды, то колесо трат крутится быстрее, чем оборот доходов. В том числе туда же входила зарплата гувернанток, при этом мама их брала с собой везде, а это тоже траты. Смотря назад, я понимаю, что при таком отношении к деньгам наша жизнь в какой-то момент в любом случае дала бы трещину и привела к банкротству. Достаточно лишь определенной смены государственной политики или налогообложения по регулированию строительства – и вся схема нашей семейной жизни рухнула, словно карточный домик от невольного выдоха играющего. Нерациональность, необдуманность, высокомерие, двуличие, транжирство привели нас к «суровому року возмездия» за ошибки.

Глава 2. Нищета

Центральный банк поставил точку

Центральный банк совершил невозможное, заставив моего отца познать не только вкус дорого вина, но и значение слова «НИЩЕТА».

Отдых в Льорет был последним, что наша семья смогла себе позволить оплатить из собственного кармана безлимитного бюджета. Отец скрывал от семьи нарастающие проблемы в строительстве, причем не говорил с мамой на эту тему именно потому, что понимал ее необразованность, поверхностность и глупость. Она была красивой женщиной, но не созданной для бизнеса и математических расчетов. Женщина-картинка, хорошая домохозяйка, при этом без стратегии и желания внедряться в бизнес мужа, как это делали другие жены элитных мужей, для страховки на случай его болезни. Отстранённая, делающая вид своей изысканности и утонченного вкуса к жизни, и в то же время глупая и не желающая обучаться. Скорее всего, ему была выгодна такая партия в браке – женщина без наставничества, благодаря этому он мог продолжать гулять с любовницами и тратить на них деньги, не отчитываясь перед супругой.

Лето подходило к концу. Мы направились в Тагаманент на последние выходные дни перед возращением в школу, и отец уже не был так весел, как в Льорет. Он практически не играл в теннис и постоянно покуривал толстую кубанскую сигару у камина в зале, порой общаясь со своим соучредителем по стационарному телефону, а впоследствии, заканчивая разговор, нервно вешал трубку. Его взгляд по сторонам был суровым, на любой фоновый шум игры детей дома он реагировал резко, выкрикивая:

– ¡Callaos![20]

Мы раздражали его. Резкая смена настроения отца мне была не понятна, я никогда ранее не видел его в плохом настроении, даже немного агрессивном. Мама по утрам теперь молчала и готовила обед на кухне, без горничной, одна. Ее лицо так же отражало задумчивость, с выработанной стратегией молчания испанской женщины того времени, в то время как муж зол и агрессивен. Мои дни никак не изменились, единственное – состав семьи стал меньше: старшие сестры под предлогом работы уехали в Бадалону, на квартиру, а мы с Монсе лишь наблюдали со стороны за резкими агрессивными движениями отца за обедом и ужином, при этом мама, не смотря ему в глаза, гордо держа подбородок вверх, повторяла:

– ¡José, cálmate![21]

– ¡Ah sí! Tú sabes qué pasa. Creo que no entiendes, mujer, que no hay dinero! ¡No hay MÁS![22] – отвечал он ей.

Занижая ее неосведомленность, он как заезженная пластинка повторял:

– У меня нет ДЕНЕГ, Нурия!

Постоянно делая акцент на «Замолчи, женщина», сквозь зубы он пришептывал:

– Что ты понимаешь в бизнесе? Только умеешь тратить, – брезгливо ухмыляясь, смотря на нее.

Впервые я видел отца таким. Мы прожили ту неделю в Тагаманенте, не выходя в люди, оставаясь в доме; отец не хотел никого видеть, мама оставалась с ним.

Положение застройщиков в Испании в восьмидесятых годах стало довольно нестабильным; дело в том, что политика страны имела свои волнообразные скачки, проходя период медленной прогрессирующей трансформации. Помимо внутренних изменений, укрепления гражданского контроля для защиты власти от диктатуры и переворотов, внешне Испания готовилась к вступлению в Европейское сообщество. Правительство проводило жесткие и непопулярные реформы, закрывая нерентабельные государственные предприятия, чтобы привести экономику к требованиям Европейского экономического сообщества. В том числе общество становилось либеральным, отстраняя церковь от влияния на образование, а также были приняты законы, сокращавшие влияние католической церкви на аборты. Этот транзит страны можно охарактеризовать как прагматичную социал-демократию, которая ради европейской интеграции и модернизации страны шла на болезненные реформы и жесткие меры в сфере безопасности. Тогда это было рациональным решением государственной власти после десятилетий диктатуры Франко, которая нанесла большую травму испанскому обществу. Именно при Франко были жесткая цензура и тотальный контроль католической церкви над частной жизнью, оковы, которые так же прошли сквозь брак моих родителей. Женщины не имели права открывать банковские счета, даже путешествовать без разрешения мужа. Крах диктатуры дал новый воздух перемен в социальной структуре общества. У многих возникло желание стать «европейкой», женщины желали свободы и демократии, нежели зависимости от мужчин и лозунгов о «величии империи».

В истории Испании такой уникально быстрый переход в демократию называют «La Transicion». Я думаю, что именно это и дало возможность моему отцу развиваться в строительном бизнесе, не имея высшего образования, а маме – ту женскую власть в семье благодаря обретению законных гражданских прав. Единственное замечание на такие радикальные перемены в обществе и государстве в том, что когда человеку даешь в один момент долгожданный «пульт» к лучшей жизни, это может привести к помутнению его рассудка и абсолютному искажению социального поведения и отношения к жизни. Не каждый с умом может использовать подаренные властью возможности.

Пройдя такой сложный жизненный путь, разбогатев в сорок лет и увидев жизнь иной, нежели под гнетом диктатуры, мои родители забылись и потеряли контроль, думая, что так хорошо будет всегда. Они ожидали только большего и лучшего, и это стало их ахиллесовой пятой: их настиг неожиданный крах, потому что они оказались зависимыми от стратегии власти. Государство всегда регулирует образовавшиеся со временем экономические дыры, тем более когда инфляция начинает расти и национальная валюта начинает терять свой вес.

Теперь, в середине восьмидесятых, правительство решило отредактировать последние штрихи для улучшения экономики страны, с амбициозным настроем входа в Европейское сообщество. Стратегия политиков была в первую очередь нацелена на либерализацию рынка по европейскому образцу. За этим последовало то, что Центральный банк Испании ранее «под честное слово» выделявший кредиты застройщикам под аренду земли и застройку, теперь резко поднял учетную ставку. Простыми словами, ранее Центральный банк выдавал застройщику кредит из Banco Hipotecario: дело в том, что многие начинающие застройщики не имели достаточного начального капитала на комплексное строительство. Важный момент: после приобретения кредита застройщики покупали материалы и оплачивали работы с помощью векселей, которые банки принимали к учёту, алчный «трюк» обналичивания расходов. По большому счету, схема «под честное слово» застройщика является тем, что, фактически кредитуя стройку и обналичивая векселя, банк рассчитывал лишь на последующие продажи жилья, это единственное, в чем было по большому счету обязательство застройщика. Но любая не выгодная Центральному банку махинация финансирования имеет конец существования. При смене политических ориентиров страны, когда она прогрессивно вступала на путь Европейского сообщества, Центральный банк «закрутил гайки» уже обнаглевшим застройщикам, переставая принимать векселя у строителей, это был первый удар по бюджету частных фирм, и им нужно было переходить на личное финансирование строительства, а для этого нужно было иметь накопленные средства или же прибегать к получению новых кредитов. Получалась резкая для ранее расслабленных элитных застройщиков кабала долгов, так как проекты зданий находились на половинном этапе строительства. Теперь, помимо долга государству за землю и фундамент, приходилось прибегать к частным банкам для получения новых кредитов на достройку, а в то время те требовали до двадцати процентов годовых. Крутой поворот событий. Последний и окончательный трюк «петля самоубийства» происходил на стадии продаж новых квартир: покупатели не могли взять ипотеку под такие проценты, чтобы выкупить квартиры, а также погасить долги застройщика. Именно в этот момент многие строительные компании начали массово банкротиться, происходила чистка рядов новой буржуазии, привыкшей к практически бесплатному государственному финансированию личных бизнесов.