Три вектора вины

Темная сторона денег! Все всё знают, сидят за одним столом, при этом никто никого не выдает! Массимо был в Тагаманенте, среди каталанской элиты политиков, строителей и банкиров. Я как свидетель это видел.

Интересная жизнь ребенка, для которого всё было возможно, к сожалению, с пользой для знакомств и бизнеса отца. Именно поэтому, когда я размышляю и анализирую сегодня свое прошлое, мне порой непонятно: я был любимым долгожданным ребенком или всё же во главе угла отношения моего отца ко мне была именно его выгода и амбиции для расширения капитала фирмы. Он давал мне то детство, которое другим казалось «золотым», и в то же время во всем фонила его эгоцентричная выгода как бизнесмена. Даже в моей истории с футболом и элитным клубом тоже присутствовала бизнес-связь отца, хотя тогда я наивно думал, что это была родительская любовь. Он хотел олимпа и дерзко шел к нему, используя сына и спорт, ведь тогда был момент возможностей, когда все границы расширялись, строительство набирало обороты, экспансия общества и новые территории на заселение по побережью разрастались новыми инвестиционными возможностями. Мой отец попал в строительный бум 80-х, в поток экспансии в момент формирования нового политического этапа в развитии экономики страны, ему было далеко за сорок лет, и зная, что такое безденежье, он точно понимал, что ставки большие, и именно поэтому шел напролом, ни теряя ни минуты впустую. Используя даже такой нюанс, как «хотелка» сына поиграть в футбол, отец шел туда, где можно расширить бизнес и завязать новые перспективные контакты, зная, что Тэтэ не подведет – максимально выложится на футбольном поле. Его установки перед игрой были такими:

– Тэтэ, не подведи, здесь лучшие представители Барсы.

Я выходил на футбольное поле в юном возрасте, с большим грузом ответственности «папе на радость», думая вполне справиться лишь с этим, видимо, потому что иного я не познал. Я уже был «сыном Крущенс» и знал, как нужно вести себя в среде элиты. Это была моя родная, знакомая среда, где родители холодны и при этом у тебя есть всё, что душе угодно, и не просто в достатке, а в излишестве. Ровно до семи лет играя в кубики в одиночку и по выходным с Альбертом, при фоновом шуме женских разговоров, я был тем, кем хотел, спокойным ребенком, при этом у меня не было сближения с отцом, потому что, к сожалению, работа у него была на первом месте. Теперь же, когда я перешел рубеж семи лет, он наконец-то был со мной, в футболе. Конечно, я наслаждался этим, как и любой другой ребенок («Папа рядом!»), наивно веря, что это его интерес лично ко мне. Сегодня этот момент в моих глазах стоит под вопросом: было это реальными отцовскими чувствами или же тактикой бизнесмена, с помощью которой сын получит сближение, а он – выход на еще более перспективный уровень испанской элиты: большой футбол, интервью и мировое признание. Пока ты маленький, до семи лет, ты не осознаёшь, что такое деньги, какую власть они дают; тебе кажется, что игрушки появляются просто так, да и много не надо: поесть, поспать, спокойно погулять, поиграть. Нормальный мир ребенка, которому в силу возраста еще не понять, что дает высший иерархический статус. Смерть Альберта разделила мою жизнь на первые два этапа: «я и кубики» и «я сын Крущенс». Теперь этап школы, знаменитость семьи Крущенс среди учителей, тренеров, друзей. Я спокойно перешёл из одного состояния в другое, приобретая навыки детей «pijo»[15] и так же с чувством:

«Должен!»

Отец смотрит, как я, играя на футбольном поле, в благодарность за потраченное им время, должен выложиться физическими силами на сто процентов, доказывая свою любовь и благодарность за его возложенные на меня надежды. Моя игра должна быть сильной, таким образом я оставался бы дольше в клубе, что пропорционально увеличило бы круг знакомств для моего отца. Теперь, когда мне за пятьдесят и я сам отец, я вижу свое детство омраченным алчным самолюбием отца. И это были только первые его шаги в использовании меня, единственного сына. Такую цену за элитный престиж мне пришлось заплатить. Единственное, что радует и облегчает сегодняшнее бремя той двуликой жизни ребенка, что я этого не видел и не понимал, наивно веря, что это нормальные и здоровые отношения между сыном и отцом.

Именно поэтому я часто напеваю сегодня себе песню «Эсмеральда» из мюзикла «Нотр-Дам де Пари». Моя жена чувственно и порой комично обыгрывает это, подпевая за каждого героя, зная всю историю моей жизни, особенно дерзко вскрикивая тонким голосом, когда партия доходит до третьего персонажа, который не влюблён в дерзкую цыганку, а наоборот для него это лишь очередное увлечение, способ удовлетворить тщеславие, потому что он внутри был трусом. Третий герой желал статуса в обществе, что ярко отражает суть моего отца. Именно здесь веет глубиной наших отношений с моим отцом: он пользовался моей невинностью в пользу себе и своему бизнесу, его алчная сторона – низость души. И главное – этот герой не умер, как другие, спасая невинную цыганку, а наоборот отошел от этой истории, скользкий тип… со временем мой отец сделает со мной то же самое. Подставит меня, как щит, при этом спасет свое дряблое эго.

Но об этом после…

Его честь – лишь блеск его костюма из Cort Ingles…

Возвращаюсь к рутине моего детства. Буднями до четырнадцати лет были школа, Эдгард и футбол.

На выходных я уезжал в Тагаманент, к элите. Здесь же у меня тоже появились друзья, одним из них был Джорди, сын местного банкира «La Caixa», гиганта, влияющего на экономику всей страны, даже сегодня. Джорди среди недели был очень занят: отец помимо основной учебы заставлял его ходить на уроки игры на фортепьяно, говоря ему:

«Если знаешь музыкальные ноты, то поймешь и алгебру!»

Действительно, структура музыки – это математика, которую можно услышать, если заниматься ежедневно. Длительность нот – это чистые дроби, ритмический рисунок – это уравнения, который мозг решает в реальном времени. Что алгебра, что ноты – это система знаков, которую можно сопоставить с логическим анализом. Именно поэтому его отец оплачивал элитную музыкальную школу, при этом абсолютно нейтрально относился к среднему образованию: Джорди ходил в обычную местную школу, со всеми эмигрантами. Так его отец воспитывал в нем возможность общения с любым человеком, так как банк работает с любым клиентом, переступившим его порог.

Джорди никому и никогда не показывал, как играет на фортепьяно. Хотя очень часто парировал в наших подростковых разногласиях на французском языке, и это для нас было показательно – высшая категория отличника. Династия банкиров воспитывает своих будущих наследников многомиллионного состояния именно так, как было с Джорди: обычная школа, четыре иностранных языка, музыкальное образование. Ну и на выходных субботний утренний теннис с другим элитным наследником, на радость родителям, чтобы уметь играть, а не выигрывать. Это матч для контакта в бизнесе, а не для унижения противника. Пока дети играют, взрослые лениво хлопают в ладоши, одобряя игру, и строят бизнес-планы. Джорди взращивали как настоящую элиту с отличным вкусом и бесспорными знаниями математики.

Вот такое противоположное воспитание, нежели у меня «из грязи в князи»; в этих людях чувствуется ритм медленно пульсирующей крови, всё заранее спланировано и всё заранее рассчитано до миллиметра, как в бизнесе, так и в семейной жизни: последовательность, без лишнего шума. Такие разные обитатели Тагаманента: одни – новая элита восьмидесятых, другие – поколение династий семьи банкиров и политиков.

У меня до сих пор возникает вопрос:

«Они нам были рады или нас терпели, играя?..»

У этих семей даже жены имели миллионные состояния, брак был сделкой суммирования капитала: довольно расчетливый подход для разрастания династий, нежели эмоции любви. Муж ценил жену как страховочный капитал. В моей семье мать не имела такого статуса, я думаю, что всё же звучали шепотки за ее спиной, что это «глупая и недалекая» женщина. Ведь в этих кругах ставки шли на детей, а именно на их образование, которое в нашей семье отсутствовало, и мама говорила только на каталонском и испанском. Ее глупость реально помогала выжить в среде элиты. Потому что сегодня, будучи взрослым, я понимаю, как наша семья выглядела в их глазах: выигравшие в лотерею. Оставалось лишь подождать, к чему приведет такое резкое богатство и как быстро всё опять встанет на свои места, когда каждый окажется в своей заслуженной нише общества. И в этом сегодня я с ними согласен, но тогда, будучи ребенком, я видел всё иначе:

«¡SOY REY!»[16]

Деньги наша семья тратила согласно выбранной жизни: магазины, рестораны, две резиденции и две горничные. При этом без вклада в развитие, образование или бизнес для дочерей. Вся ставка была на строительство отца и последующие траты семьей его доходов.

Теперь же мое детство в Тагаманенте было раем. Мы сформировали группу из четверых элитных пацанов, одевавшихся в самые новые брендовые вещи, катающихся на велосипедах, постепенно перерастая в парней на мотоциклах. Джинсы Levis были не просто одеждой нашей банды, а именно той самой «алгеброй статуса», образчиком свободы и вседозволенности. Девчонки в округе были постоянными нашими фанатками, а местные элитные сеньориты смотрели томно, боясь выдать восхищение и жажду прокатиться с кем-либо из нас на заднем сиденье мотоцикла. Хотя в их взглядах с показным безразличием был крик:

– Забери меня отсюда, от этого душащего богатства! Сейчас же, мне скучно!

Именно так я провел свои последующие семь лет, отрываясь по полной на выходных в Тагаманенте, облюбленный деньгами.

Тэтэ – «Ромео»

Она – статная северянка! Любовь на языке жестов, под неоном Льорет-де-Мар…

Мужчина – сложная комплексная натура, скорее с более сложным социальным грузом с рождения, чем женщина, состоящий в значительной части из ожиданий окружения и долга. Социальная среда давит на нас с раннего детства своими претензиями по поводу силы духа и неимоверного терпения по отношению к своей семье. Отдать долг родине, отдать долг родителям и быть должным детям – парадигма мира мужчин. Жизнь в цикле долговых обязательств, и будь добр исполняй, причем не спрашивая об истинных причинах таких завышенных предъявлений. Мужской пол не может быть слабым, иначе сразу же проводится аналогия с женским полом, и не дай бог сравнение с определенной группой «сексуально дезориентированных» личностей, не достойных чести взгляда людских глаз. Мужчины этого боятся, и больше всего внутренний страх возникает в сравнении с чем-то неблагородным, павшим по социальной иерархической лестнице, абьюзером. Поэтому, логично подчиняясь окружению, лучше выполнить свой долг, чем показаться «незрелым овощем», слабым и хилым в своих действиях мямлей. Долг… Я терпеть его не могу, ни как слово, ни как реальную жизненную ситуацию. Сегодня, смотрю назад на свою жизнь и ее этапы – и понимаю: это слово просто жужжало на ежедневной основе в моих ушах, как комар, которого хочется зверски раздавить ладонями, всмятку, с яростью размазать, нежели дать ему возможность насытиться моей кровью.

Для меня долг остался тяжелой и вечной печатью боли и унижений моральной и материальной формы. Это рычаг манипуляции, расчетливый алчный ход моего отца, однозначно понимающего, что настанет момент – и это чувство долга меня загонит в капкан «рабства», и в этот момент он первый спасет лишь себя от бремени ответственности. Я же останусь «повешенной» жертвой во времени и ежедневной жизни на достаточно долгое время, один. Отец использовал слово «долг» по отношению ко мне ради потребления, выгоды и своего спасения.

Находясь в зрелом возрасте, уже как состоявшийся отец, я никогда не совершил бы со своими сыновьями такого, это мои дети, моя радость, но не мои должники. Они свободны, я дал им жизнь, потому что сильно того желал: просто стать отцом. Теперь же они вольны быть собой, молодые мужчины, познающие свой путь самостоятельно. Я же для них остался тылом, тенью, которая хранит их уверенность в своих способностях.

Барселона, Тагаманент, победы на чемпионатах и люксовая одежда были постоянно в моем школьном и подростковом возрасте. К такой жизни можно быстро привыкнуть и забыться, хотя если всё это было в детстве, тебе кажется, что это нормально, стандартно, «так было всегда». То есть всё, что ты имеешь, – это не заслуга, а семейный быт, просто сопровождающий нас. Я просто жил и имел всё, не понимая ценность или стоимость свалившихся на меня «сокровищ».

Переходя на современный язык, скажу так: когда деньги воспринимаются как данность, вроде бесплатного Wi-Fi, то они просто перестают быть эквивалентом усилий и становятся просто цифрой в приложении банка. В этом заключается «золотая ловушка» классических богатых детей и молодежи, ну или благополучного детства. Ценность денег ощущается только в условиях их дефицита, который я и Монсе никогда не испытывали.

Крущенс – это фамилия, ключ ко всему!

То есть мы думали скорее о весомости фамилии отца, нежели о величине нашего благосостояния, стоящего за ним.

Многие вполне могут увидеть во мне жертву, ребенка, который знал, чей он сын, при этом у него не было ощущения родительской любви, и он рос параллельно элитной жизни родителей. У меня было всё то, что обычная семья видела только на картинках журналов или же в сериалах о «Беверли-Хиллз», а для меня это был быт. Я не знал, что такое отсутствие колбасы или же конфет, морепродукты были всегда на столе, мы посещали лучшие рестораны, лучшие кафе и лучшие отели. Вряд ли со стороны это выглядело несчастной картиной, скорее это был «лучший мир» для посторонних глаз. Постыдно говорить о зажиточной детской жизни, когда ты не знал иной, в которой родители тебя согревают руками, объятьями, поцелуями, но при этом у них нет элементарной базовой экономической опоры в быту.

Другие же скажут: «Опять история про плохое детство… с горничной и личным теннисным кортом у себя на ранчо», – брезгливо намекая на невозможность наличия несчастий у элитного подростка. Скорее соглашусь с этой стороной мнения, это было в полном отсутствии эмпатии. Эмпатия рождается тогда, когда понятны чувства на собственном экспериментальном опыте: сопереживание и сочувствие. Их в моем детстве не было, абсолютно незнакомые ощущения. Дело в том, что я никогда не видел насилия или плохого физического обращения в своей семье или вокруг. Эмпатия отсутствовала, так как в ней наша семья не нуждалась, всё было в лучшем виде, и откуда можно понять другого страдающего человека, если сам никогда не страдал от недостатка? Заступиться за кого-то не значит быть эмпатичным, и в том числе стремление быть спасателем – это как раз-таки не из эмпатии к чужому горю, а из-за собственный выгоды: убежать от внутреннего конфликта одиночества, заполняя пустоту долгом и словами благодарности за него:

«Спасибо, Тэтэ!»

Правда, я долго не знал, что такое эмпатия, довольно долго; она настигла меня после сорока, постепенно, и то потому что был опыт многих нестабильных состояний: психологических, моральных, материальных. В детстве единственная пустота, которая была, – это одиночество, как будто я делаю недостаточно, чтобы наконец скинуть с себя слово «долг». И от этой пустоты в груди, от отсутствия любви, меня спасал футбол. Именно там, во время игры, из меня выходили агрессия, злость и ярость. Я понимал, что за мной пристально следит отец, что я должен выделиться не как его сын, а как пешка в спектакле хорошей игры ради новых бизнес-знакомств на трибуне.

Даже если мой отец и произносил:

– Te quiero! —

это звучало просто, без эмоциональной наполненности, как что-то ожидаемое в этот момент, не было тепла, и это отдавалось эхом в моей пустой груди, где сердце бьется из-за физической нагрузки, а не от наполненности чувств.

Мне было выгодно!

Да! Это была выгода ребенка.

Не могу этого отрицать: сладкое и беззаботное детство, без физически-абьюзивных со стороны родителей отношений, как у меня – мечта любого ребенка из детского дома. На действие «должен» я получал в обмен детский комфорт быть заметным среди других детей; честно, это очень приятно: видеть, как даже взрослые пытаются тебе угодить лишь потому, что твой отец – сеньор Крущенс. Я заполнял пустоту вкусной едой, расслабленной жизнью, в которой родителям не важны мои оценки в школе: никто не заставлял меня дома делать уроки. Это время, несомненно, для многих представляется как детский рай, особенно в глазах детей из неблагополучных семей.

Мама в школьной жизни участвовала фоново, при изучении дисциплин полностью отсутствовала, да и откуда ей знать, у нее ведь нет образования, ей пришлось оставить школу в восьмом классе для ухода за младшей больной сестрой. Знать толк в жизни при больших деньгах – это ускоренное образование по выбору бренда одежды, в котором навыки просты: безлимитная кредитная банковская карта, позволяющая всё. Именно деньги и их огромное наличие придают изящный вкус, а не мозги. Не зная толк в школьной рутине, все мы учились самостоятельно, для этого отец отвел нам одну комнату, в которой стояли столы, были печатная машинка и канцелярские принадлежности, с непонятными вопросами по математике я обращался к гувернантке или к старшим сестрам. Единственное правило, которое мама подчеркивала словами о неприемлемости и позоре: не остаться на второй год. При этом к нам не ходили репетиторы для помощи по школьным предметам или изучению иностранного языка; видимо, мама не придавала этому значения.

Вот именно поэтому, несмотря на отсутствие искренности чувств внутри семьи, я всё же жил свою лучшую жизнь и сегодня вспоминаю этот этап с ностальгией о былом богатстве. Абсолютная выгода ребенка, имеющего в руках всё, что он пожелает.

Сказать, что меня ругали, – значит наврать. Ни отец, ни мать не делали мне выговоры, единственное, что было для меня наказанием, – это их надменный взгляд, при котором чувство комфорта исчезало, появлялась дрожь в теле, и я понимал:

«¡Basta!»[17]

Моему эго была неприятна мама с высокомерным взглядом, который медленно опускает меня к моей же тени в пол, и возникает неприятное чувство: ты никто, ты ущербность. Ох, это сразу охлаждало мой детский пыл невинных планов на бунт. И вот здесь начинала зарождаться во мне их сущность, зеркальность родителей: по образу и подобию. Признаюсь, это двуличие моей психики: быть жертвой и в то же время понимать всю выгоду этого состояния.

Я наслаждался своей жизнью до пятнадцати лет. Всё что происходило до этого возраста, – это элитная жизнь, «la crema de la crema»[18]. Думаю, что уже достаточно сказано об этом периоде, в котором я был согласен со всеми условиями внутренней структуры родительской семьи и быта. Появились друзья, лучшими на всю жизнь стали Эдгард и Джорди, представители двух абсолютно разных семейств, и в то же время оба до сих пор присутствуют в моей жизни. С каждым из них у нас есть много общего, и каждый в определенный момент мне протянул руку помощи и поддержки.

Пятнадцать лет!

Ох, это время невинной страсти к непознанному женскому телу…

Летние каникулы мне запомнились особенно. С Тагаманента в разгар лета мы ездили в Льорет-де-Мар, крупнейший курортный городок на побережье Средиземного моря, известный своей интернациональностью и дискотеками. Летом Льорет заполняется европейской молодежью, это лучшее место на Коста-Брава, с множеством ночных клубов, казино, ресторанов и обилием дешевого алкоголя, исключительно для туристов, приехавших из Англии. До сих пор иностранцы активно скупают в нем недвижимость для последующей сдачи в аренду или же для собственной размеренной жизни на пенсии.

Отец забронировал три комнаты в отеле «Melia Lloret», одном из престижных пятизвёздочных отелей при казино «Casino Royal». Именно в казино мой отец будет прожигать заранее отведенную на это сумму со своими друзьями, а мама – наслаждаться с гостевого балкона пейзажами и ходить с подругами в спа, а для нас, подростков, это золотое время развлечений ночью. Хорошее место для многодетной богатой семьи: родители отдыхают, дети развлекаются. Джорди и другие друзья из Тагаманента, с семьями, были там же, где и мы. Элита «мигрирует» вместе, это мир совместного досуга, закрытый клан каталонской буржуазии и достойных власти господ.

Лето, знойное, потное, душное днем из-за своей безветренности, когда Льорет превращается практически в живую открытую публичную сауну при солнце в зените. Днем испанцы прячутся в тени, и лишь приезжие иностранцы гуляют в майках по узким улочкам, рассматривая сувенирные магазины и обжигая себе нос и плечи палящим сорокаградусным солнцем. Ни один испанец не выйдет на улицу в августе с часу дня до пяти вечера, это самый сложный и опасный момент жары, и местные знают, что лучше остаться в тени или под зонтиком у бассейна. Передвигаться медленно, выпивая много воды, обволакивая себя ветерком от веера. Местные в этот период спят или едят, спокойно наслаждаясь временем, смотря в даль с террас ресторанов на обожжённых туристов на пляже, продолжающих купаться и загорать, уже с полуфиолетовыми плечами и носами. Солнце днем на Коста-Брава опасно, можно получить солнечный удар или заворот кишок при резкой смене температур, комбинируя еду и алкоголь, а далее прыжок в прохладное море может оказаться последним, что турист сделал при жизни. Каждый август гремят новости по телевизору о глупых смертельных случаях на пляже, и в основном погибшие – это туристы.

Солнцем нужно уметь пользоваться во благо; моя мама никогда не разрешала нам после обеда плавать в бассейне, повторяя, что должен пройти ровно час после употребления пищи, поэтому мы все ждали, когда пройдет ровно час, ходя по кругу у бассейна, как обиженные щенки, ждущие игры с другими. Теперь же, наблюдая с террасы бассейна за посетителями городского пляжа, мы с друзьями рассматривали иностранок; нас завораживало, что они, имея светлые глаза и волосы, не становились шоколадными, как местные испанки с темно-коричневым загаром. Приезжие девушки румянились на солнце, приобретая розовый загар с бурым в некоторых местах оттенком, от них исходил жар. Да, именно этот жар горячей ошпаренной кожи и притягивал, как и следы от бретелек купальника, как и мокрый пучок белокурых волос, небрежно закрученный на макушке и закрепленный заколкой. Они выглядели иначе, чем местные испанки. Туристки ходили в кепках-бейсболках, тогда как местные испанки прикрывали голову соломенной шляпой-сомбреро с большими полями, прикрывающими плечи и спину от жгучих радиационных лучей солнца.

Мы таяли внутри, наблюдая за ними с террасы, молча высматривая их жизнь со стороны, как некоторые из них, стройные и знойные, заказывали плов с морепродуктами и поедали его с аппетитом и наслаждением под ледяную сангрию.

– ¡ESPECTACULAR![19]

Глядя, как ели туристки, можно было подавиться слюной, разжигая аппетит, заказать давно приевшуюся «Paella» и смачно засунуть в рот вилку с креветкой. Иностранки ели нашу еду с таким аппетитом, что мы невольно начинали что-то есть или пить, наблюдая за ними. Для местных мужчин и парней в то время эти женщины и девушки выглядели экзотично, заманчиво, вызывая вожделение. Я мужик, и да, они возбуждали страсть всем своим видом, не такие, как мы, испанцы, издающие жар впитанного кожей солнца, пахнущие не вкусным парфюмом, а морепродуктами, напоминающими запах морской воды. В них было что-то живое, природное, женская красота в простоте и умении наслаждаться жизнью. Испанки же делают из отдыха некий спектакль красоты и этикета, что скучно для горячего испанского мужчины. А тут холодный взгляд голубых или зеленых глаз, розовое лицо, намазанное жирным кремом, словно придающим страсть и пот от знойной ночи, белокурые волосы в неряшливом пучке с мелкими прядями падают романтично на спину и лицо, покапывая соленной водой от недавнего купания в море, пухлые вазелиновые губы, сохранившие цвет только что съеденной «Paella», тело расслаблено, нет сжатости, и взгляд на горизонт моря.

Ух, как заводит наблюдать за ними! Мы еле сдерживались от «стояка», понимая, что мы в публичном месте и в купальных шортах, и испанское окружение сделает нам выговор, поэтому мы лежали на гамаках под зонтом в солнечных очках и рассматривали туристок, прикрываясь полотенцем. При этом делая вид, что отдыхаем или кемарим. Мужчины таковы: чем проще женщина в быту, при этом, конечно же, сохраняя свою фигуру, но обязательно умеющая вкусно поесть без заморочек «Я на диете», тем желанней она. Именно природная простота делает ее «вкусной», а не одежда класса люкс. Сесть, заказать плов, вкусно кушать «по-домашнему», в купальнике, прикрываясь парео, – это самое сексуальное, что я тогда мог себе представить. Мне нравились их простота и их загадочность – иные.

«Мокрые, жаркие, знойные и аппетитные!»

В пятнадцать лет начинаешь понимать свой вкус на типажи: кто именно тебя возбуждает, будоражит тело. Именно это происходило со мной, зеленоглазые со светло-русыми волосами и непонятным иностранным языком вызывали во мне страсть. Я ждал вечера, думая: