Три вектора вины

В молодости он обожал женщин, как и все парни, с удовольствием заигрывал с ними, пользовался доступом к телу, но при этом понимал, что для брака он выберет иную. Такой момент настал на одной из вечеринок: он встретил свою будущую супругу, которая просто посидела до восьми и скромно засобиралась уходить. Он подошел к ней и спросил о причине ухода, в ответ получил рассказ о том, что младшая сестра больна и ей нужно присматривать за ней – обязанность, которая заставила даже бросить школу. Вот и знак: идеальная жена, красива и домовита.

Моя мама в молодости была красивой, имела достойное происхождение, хорошие манеры и музыкальное образование – играла на фортепьяно. Школу ей пришлось действительно оставить из-за банкротства семьи, владельцев земли, которые потеряли её из-за произведенных реформ и политики диктатора Франко, хотя прежде имели неплохой доход. Мама не имела возможности работать, поэтому с четырнадцати лет присматривала за больной сестрой, была ее сиделкой, понимая, что, раз их семья потеряла статус благополучной и зажиточной, в социальном окружении ее возможности стать перспективной невестой понизились до ноля. И вот на вечеринке представился судьбоносный шанс для двоих: мама становилась вовремя замужней женщиной, что котировалось в испанском обществе, а отец получал семью и верную жену, полностью зависящую от него. Важно заметить, что женщины в пятидесятых годах в Испании испытывали колоссальное социальное давление в вопросе брака. Согласно идеологии «национал-катализма», единственным достойным предназначением женщины считались материнство и забота о семье. Поэтому многие испанки тех времен воспринимали поиск мужа как соревнование, чтобы избежать критики и клейма «старой девы» и соответствовать общественным нормам. Одиночество женщины приравнивалось к социальному провалу; женщины, не вступившие в брак, зачастую были вынуждены уходить в монастырь, что считалось единственной альтернативой семейной жизни, одобряемой обществом и католической церковью.

Мой отец понимал всю уязвимость положения своей будущей жены и в то же время принимал данное в счет, всё же она происходила из благородной семьи. Всё, что необходимо амбициозному парню на пороге своей карьеры, – это надежный семейный тыл, и мама в этой роли была идеальной партнершей. Могу заметить, что банкротство семьи ее родителей в последующем могло быть источником манипуляции в семейных спорах и верным козырем для моего отца:

– Я забрал тебя из нищеты, будь благодарна! Без образования ты никому не была бы нужна!

И это была правда, общество диктовало свою среду выживания для женщин. Хотя могу заметить: рядом с ним и его давкой на больное моя мама в последующем преобразилась в довольно расчетливую и эмоционально неартистичную женщину. Постоянный упрек перерос в травму, которую она смогла своей стойкостью перевести в плюс для себя – нарциссизм – и выжить как женщина в той сложной среде общества. В этом браке уже при моем появлении не было любви, было сожительство, при котором каждый скрывал личную причину коварства продолжать выгодный и двухсторонне удобный союз. Несмотря на то, что менялся политический режим и женщины понемногу приобретали свободу, моя мама уже была заключена в систему сожительства, не потому что не хотела уходить, а потому что это было ей уже экономически выгодно и удобно. Она сама согласилась терпеть многое, несмотря на возможность уйти и развиваться, ведь для этого нужно было искать работу. Правда заключается в том, что она сама решила терпеть выходки мужа из-за личного комфорта, наличия денег и оплаченного им быта. В ином случае ей бы пришлось ходить на работу, вставать рано и пытаться выжить в новых условиях, менее комфортных на начальном этапе, и это для нее не являлось билетом в свободу, а скорее ношей и проблемами. Здесь же у нее мнимый статус счастливой семьи, благополучной и элитарной женщины. Наличие денег для личных трат, ухода за внешностью и красивой дорогой одежды, обеспеченные дети и оплаченные совместные отпуска, посему нет причин портить быт, даже если ради этого нужно терпеть мужскую надменность супруга и порой пропускать мимо ушей упреки в стенах родного дома. Мама согласилась пожертвовать своими амбициями ради уже выстроенного и понятного союза. Хоть внешне всем наша семья казалась довольно примерной, на самом деле внутри всё уже было изжито в их супружеском союзе, несмотря на то, что появились на свет я и моя сестра.

Взрослые сестры это видели и чувствовали!

Скорее всего, именно поэтому у нас с ними был такой разрыв. Я и Монсе – дети, которые не видели ругани и разбирательств родителей, мы появились уже на другом этапе их семейной жизни, когда каждый принял свою роль. Наши взрослые сестры видели и проживали всё начало семьи, а именно притирки отца и матери, их конфликты, слезы мамы из-за измен отца и издевательства свекрови. Всю боль тех жестких времён семьи я не видел, но теперь мне предстояло прожить их решение жить дальше, каждый в новом состоянии, как общий «фрукт» прожитых обид и претензий. Видимо, поэтому у меня нет такой сильной связи со старшими сестрами, наши этапы проживания в семье разные, они прошли через пятидесятые, я же вошел в иную экосистему – семидесятых. Два разных мира возможностей, дозволенности и состава семьи, одни дети выходят в собственную жизнь, другие только появились.

Мои старшие сестры были воспитаны еще той чувственной матерью, которая была в полной гармонии с мужем, держа его на «троне божества», как верного и заботливого супруга, эталонного мужчину для всего окружения, пока в один из дней, уже с четвертым младенцем на руках, не узнала о его любовных похождениях с секретаршей в его же строительной фирме. Позор, страх и агония несправедливости – вот что стала переживать женщина, свято верившая в мужскую любовь и верность. Она понимала, что близкому окружению, вечно улыбающимся при встрече с ней, давно известно о похождениях мужа с секретаршей, и ее забвение в браке превратилось в унижение.

Конечно, в тот момент пошла трещина между супругами, и выяснения их отношений стали для старших дочерей довольно сложной ношей, для них разгром семьи в те времена имел негативные последствия в социуме, поэтому при ссорах они уходили к бабушке, матери отца. Метания матери, непринятие собственного провала в семейной жизни, ее опасения, что всё должно закончиться, и даже в какой-то момент она подумывала оставить детей с ним и уйти, начать свою жизнь с нуля, с позором перед обществом, но свободной. В тот период законы диктатуры Франко запрещали развод, и если женщина покидала семью, это рассматривалось как нарушение супружеских обязанностей, что далее негативно сказывалось на ее праве опеки над детьми. В случае «скандального» ухода женщины, «виновной в распаде семьи», детей могли оставить с отцом, а если тот не желал самостоятельно воспитывать детей, то распространённой практикой в консервативном испанском обществе было отправить детей в закрытые католические школы или интернаты. В этом и была вся уязвимость маминого страдания: она осознавала, что в последующем ее дочери будут обречены, у них будут проблемы с замужеством, а также проблемы в обществе за не смиренную мать, и это был груз правды ее души, который не позволил ей уйти.

В этом семейном скандале главную роль сыграл священник местной церкви, который поставил мою маму на место, привел в чувства и отрезвил от душевных мук, ставя ее перед выбором: «Либо развод – и тогда тебе придется самой работать без возможности воспитывать детей и без образования, а это первый шаг в нищету и одиночество; либо смирись с похотью мужской и наслаждайся жизнью за счет мужа, выполняй функцию смеренной жены». Мама пришла в чувство и поняла, что второе выгоднее, но при этом она должна полюбить себя и отойти от эмоций, ни к чему не приводящих, а только лишь разрушающих ее жизнь при утрате статуса в обществе. С этого момента она стала взращивать в себе нарциссизм и циничность, и, могу сказать, довольно успешно!

Началась иная жизнь семьи – пример для общества и воскресной церкви. Хотя всё выглядело иначе, мама взрастила в себе надменность по отношению к окружению, это была ее «холодная месть» за прожитую боль; отец стал очень хорошо зарабатывать, понемногу входя в элиту. И уже спустя некоторое количество лет появились я и моя сестра. Спасение авторитета семьи, при котором отец получил наследника, а мама – отдушину в малютке-девочке, которую в последующем воспитывала иначе, чем других дочек: с ноткой независимой феминистки.

Такова предыстория, которая далее сказалась на моем детстве!

Я спас семью! Говорят, что дети сближают, и это было именно так: в истории моей испанской семьи наконец-то появился сын. Но мама уже представляла собой иную личность – взрослую женщину с навыком выживать в семейном быте и цинично играть на публику пример счастливого брака.

В этом браке «брак» уже пророс в нутро союза…

Во всём этом я – спасатель от загулов отца, причина неразвода и продолжения брачной жизни, без похождений по секретаршам. Скорее всего, измены остались в тени, вряд ли отец перестал погуливать налево, но явно теперь он делал это иначе: более скрытно и не на рабочем месте. Урок для него был пройден: если хочешь казаться прилежным семьянином и войти в элиту, на работе не заигрывай с персоналом и уж точно не заводи любовниц. При этом, пока я еще был маленький, он не проявлял ко мне нежных отцовских чувств, а ждал, когда я подрасту, чтобы со мной можно было ездить на строительные проекты и понемногу внедрять в бизнес и окружение. А пока я лишь спас их всех от позора, давая шанс прожить жизнь иначе, не ломая семью, не разрушая каждую личность в данном конфликте, в том числе моих старших сестер, а попробовать пройти этот этап, показывая обществу, как можно сохранить семью – родить наследника.

Спасатель, да! Далее еще оставался длинный путь: взрослея, постоянно доказывать своему отцу, что я достойный наследник, мужик в ползунках, лучший из всего нашего окружения.

Когда с детства растешь под натиском слова «должен», это переходит в какой-то момент в часть тебя, становится твоим способом самовыражения, а не навязчивой идеей. Начиная с малого детства, не задавая лишних вопросов, я понимал, что должен следить за Монсе, быть мужиком, несмотря на ежедневную жизнь среди женщин, тем более что мама и сестры навязывали мне свои ожидания обо мне как о будущем альфа-мужчине.

«Тэтэ, будь мужиком, помоги мне найти тетрадь. Тэтэ, смотри так не делай, как мой парень, это не по-мужски. Тэтэ, никогда не игнорируй слезы женщин, нам это не нравится! Тэтэ, ты показывай свою силу, меть территорию, когда будешь ходить на дискотеки, пусть все знают, что в нашей семье есть сильный мужик! Не бойся драться! Тэтэ, когда у мужика есть чувство юмора, это классно в отношениях. Тэтэ, парень, занимающийся спортом, – это секси. Тэтэ, помогай маме, не противоречь, ей нужна защита. Женщинам нравится заботливый мужчина, ты же таким будешь?..»

Женские ежедневные лозунги!

«¡Amor o despreció! Me voy o me quedó…»[6]

Вечная любовная дилемма, фоновый шум от женских разговоров…

«¡Todos los hombres son cabrones!»[7] – знаменитая фраза испанских женщин после пережитых страданий в любви. Именно это я слышал множество раз, лозунг в оправдание женской любви, в отсутствие отца.

«Тэтэ, ты не будешь таким?! Правда?..»

Что я должен был ответить? Мне в то время было всего лишь шесть или семь лет, и я просто положительно кивал головой, не понимая, о чём даже идет речь.

Под заботой мои старшие сестры подразумевали потакать женщине во всём, в какой-то степени служить ее прихотям. Я был ребенком, а вот они уже были в поисках жениха, и конечно, всё, что происходило, я впитывал как губка: их разочарования, злость и разговоры о несправедливости в женско-мужских отношениях. Эти женщины получили бонус от жизни: возможность воспитать удобного мужика для них, для семьи и мамы, так как отец постоянно отсутствовал в моем малолетнем возрасте. Точнее, был занят. Женские ожидания от мужского пола постоянно навязывались мне. У каждой из сестер был свой характер, при этом каждая хотела сказать мне, каким я должен быть, и только Монсе, порой сидя рядом, смотрела на них задумчиво, делая лишь один вывод:

– Мужики – странные и проблемные особи! Мама права!

Монсе слушала маму, только ее, а та навязывала ей стремление быть независимой, так как мужчины неблагодарны в семейной жизни, любить их – значит быть уязвимой, лучше любить себя. И здесь же данные установки подчеркивали своей женской истерикой старшие сестры.

Испанские сериал ежедневной жизни! Никак иначе!

Который далее нам обоим выставил жизненный счет-фактуру, но об этом позже.

Сейчас же я рос в испанской среде, где вечные любовные страдания перерастают в ярость и надменность женщины. Вечный шум, жужжание фраз от сестер на ухо, вечно занятая или уходящая мама, и наша незаменяемая горничная, терпевшая всё это, достойно выполняя свою работу по дому и готовке.

Так продолжалось долго, но всё же есть момент в моем малолетнем возрасте, где я самостоятельно был готов пожертвовать всем, без навязывания взрослых, тем, что у меня есть, ради своего друга.

Альберт

В Испании тех времен, да сейчас в некоторых семьях, поддерживается традиция совместных выходных. Это святое время для отдыха, мы действительно его рассматриваем так, без груза быта или проблем на работе. В пятницу после обеда оставляем всё то, что нас обременяло во время рабочих будней в голове, переходя плавно в наслаждение жизнью, солнцем, морем, друзьями, вкусной едой с бокалом красного вина. Такое состояние понятно лишь нам, мы та нация, которая, при любом начатом конфликте на выходных, выкрикивает оппоненту:

– ¡Es SABADÓ! ¡Cálmate![8]

Или же:

– ¡Es DOMINGO![9]

Давая понять, что это не время ссор или выяснения отношений, это время для свободы и наслаждения:

– ¡Tener paz interior![10]

Могу сказать одно: суббота для того, чтобы выключить внешний шум проблем и выпить кофе с утра без спешки; на сегодняшнем языке у нового поколения данное состояние описывается, как «режим полета в самолете». Легкая внутренняя недоступность для окружения и в то же время открытость для наслаждения. В субботу можно прогуляться по магазинам, покушать в ресторане, попить кофе с друзьями и насладиться морским горизонтом, сидя на песке городского пляжа.

Воскресенье – это официально признанный день «тишины», но заключается он ни в коем случае не в скромном поведении на улице; увы, испанский народ виден везде, из-за созданного облака шума, который образуется при обычном ежедневном общении. «Тишина» подразумевает тесный круг самых близких людей, преданных друзей, семью и медленность времени, без часовых рамок и ограничений. Традиция имеет место быть по причине того, что в Испании в воскресенье все магазины закрыты. Абсолютно ВСЕ. Вы не найдёте ни супермаркета, ни магазина одежды открытым для покупателей, все уходят на выходной, сохраняя традицию семейных воскресных обедов, в котором главным блюдом выступает паэлья, ну или барбекю.

День отдыха для всех!

Семьи собираются за общим столом, обед может длиться несколько часов с перекусами, плавно сопровождаясь добродушным общением. Именно в этот день ритм испанских жителей замедляется до минимума, а городские улицы за пределами центра пустеют. Никто не хочет спорить, любое недопонимание быстро сводится к нулю с помощью окружения: подмигивая, бросают фразу:

– ¡E-e-e! ¡No importa![11]

И действительно не имеет значения, ведь главное – что все собрались вместе и могут расслабиться, без тематической нагрузки диалога и личных мнений. Мы называем это «внутренним спокойствием»! Которое приобретается с детства и передается по наследству, заложено в испанской ДНК; воскресенье рождается из ощущения: «Все рядом, спешить некуда, можно просто быть собой». И не важно, что накрыто на столе: вкусный рыбный плов или просто чашка кофе с печеньем, главное – тепло общения и отсутствие суеты. Наша гармония испанских выходных для многих странна, но это надо прожить, чтоб понять, насколько жизнь скоротечна в буднях и как мало отводится времени на семью – суть и смысл жизни каждого испанца.

Для испанца семья – это центр Вселенной, вокруг нее строится вся жизнь. Присутствие крепкой связи между поколениями – главная черта нации. Могу сказать, что мы можем жить с родителями до тридцати пяти лет – конечно, зачастую по экономическим причинам, и довольно часть уже женатыми. Это нормально, семьи совместно копят на покупку жилья молодым, складывают все вместе, подготавливаясь уже к взрослой эмансипации на личную жилую территорию. И несмотря на это испанец, взрослый мужчина, будет каждый день созваниваться со своей мамой, и к этому его жена должна относиться с пониманием. В общем, семья для испанца – это не только муж, жена, брат и родители, а огромный родственный клан, и все в нем пытаются продолжать поддерживать тесную связь. Хотя на сегодняшний день, из-за туристического бума, эмигрантов и модернизации общества, наличия смеси культур, всё реже встречаются такие сплоченные традициональные испанские семьи. Но в моем детстве испанская семья выглядела именно так: тесная родственная община.

И не важно, что происходило между супругами; брак тех времен считался вечными узами, без возможности уйти, расстаться, развестись. Поэтому каким-то странным образом два человека оставались вместе до конца, несмотря на измены, боль, предательство, разочарование или публичный позор. Не могу сказать, что сегодня я нахожу приемлемым и нормальным терпеть, жертвовать, испытывать моральную боль и при этом оставаться рядом с тем, кто когда-то тебя предал, но принять как факт, что это было, согласно тому времени, я могу. Именно так и выглядела моя родительская семья: счастье на фотографии «Шесть прилежных детей и счастливые улыбающиеся супруги».

Мнимая идиллия для посторонних глаз.

Моя семья жила в красивом, из красного кирпича, многоэтажном здании, построенном моим отцом в конце шестидесятых годов, до моего появления на свет. Несмотря на то, что принято для неместных представляться «барселонцами», на самом деле мы из города Бадалоны, откуда на машине приблизительно двадцать минут до Барселоны и творений каталонского архитектора Гауди, которые стали для этого города душой. Бадалона в те времена считалась прекрасным городом на побережье, с длинным пляжем и чирингито – множеством небольших пляжных баров. Главным отличием тех времен было то, что именно здесь жили многие футболисты знаменитого на весь мир клуба «Барселона», и это было по простой причине: отсутствие туристов, что разрешало спортсменам решать свои бытовые вопросы без прицельных ежеминутных взглядов фанатов.

Отец оставил себе весь верхний этаж в новостройке с большой террасой, которая была вокруг квартиры, предоставляя красивый панорамный вид на море с одной стороны и на горы с другой. Моя мама, конечно, была в восторге: элитное жилье, брак начинает выходить из эмоционального кризиса, свекровь больше не вторгается в их отношения с мужем. Теперь она может иметь вес в домашнем быту, никто больше не будет критиковать ее и говорить, как надо вести себя с мужем. Думаю, это было сложно для мамы: слушать до сорока лет, как мама твоего мужа ежедневно одергивает тебя или говорит, как себя вести, заранее зная, что ее сын был неверен супруге. Результат: циничность свекрови вросла в плоть моей мамы и стала зеркальным отражением ее поведения, но теперь в более лучшей манере (я бы сказал: расчетливее).

Надо дать историческую ремарку: до моего появления на свет моя мать и отец жили на одной жилплощади со свекровью и тестем. Отношения между женщинами были сложные. Но ранее так было принято жить, не чуждаясь.

И вот квартира двести квадратных метров, новостройка, четыре взрослые дочки, и теперь есть второй шанс на счастливый для общественной «картинки» брак с двумя младшими детьми, для элиты показатель стабильности семьи и крепких отношений людей, умеющих выходить из кризиса. Муж наконец приобрел наследника. Супруги, умеющие вести себя в обществе, давая пример, при этом имеющие две параллельные жизни внутри семьи, наконец могли позволить себе собирать близких и друзей у себя дома, на террасе наслаждаясь пейзажами. Новый этап благосостояния семейной элитарной жизни!

В выходные дни ко мне приводили двоюродного брата Альберта, мы были с ним погодки и понимали друг друга в игре, нам было весело, это был первый друг по моему строительству зданий из кубиков и просмотру мультиков с супергероями. Я обожал супергероев, спасателей, он же просто сидел со мной рядом и смеялся над моими шутками. У него не было такой элитной жизни, как у меня, и я это чувствовал. Бывает так, что между мужчинами без слов и представлений возникает дружба, с первого взгляда становится понятно, кто есть кто. Именно так и было с нами: казалось, что мы одно целое. Не знаю теперь, Альберт мне подыгрывал, понимая, что мы богаты, или это были реальные открытые отношения? Хотя теперь уже не важно. Дело в том, что мы всегда играли и делали то, что я решал и хотел, немного цинично пользуясь его податливостью. Эгоистично с моей стороны, но это были моя территория и мои правила, которым Альберт никогда не перечил. Мне было удобно и комфортно с ним, и мы вместе:

Играли! Строили! Смеялись!..

Каждые выходные я ждал его прихода, он был добрым и открытым в общении ребенком, не зануда или плакса, не задира. Единственный моего возраста маленький мужик, с которым у меня был шанс ребячества, быть пацаном в спортивных шортах. Весь фоновый женский шум уходил, когда на пороге появлялся он.

Но всё же жизнь распорядилась иначе…

Мне было семь лет, когда Альберт всё реже стал приходить к нам на выходные. Сначала мне говорили, что он заболел, но обязательно, когда выздоровеет, вновь придет. Но после, по прошествии долгого времени, мой отец, пожав плечами, сказал, что вряд ли мы дальше будем играть вместе. Мое сознание не понимало причин такого резкого изменения моей жизни на выходных и потери единственного друга-мужика. При этом мой отец пытался неоднозначно для меня объяснить причину, вечером за ужином, аккуратно обращаясь ко мне:

– Тэтэ, Альберт скоро от нас уйдет, к сожалению, никто ему не может помочь в этом, у него сложная болезнь, и врачи сказали, что скоро всё закончится… – сухо проговорил отец, оперируя столовыми приборами над тарелкой, как-то между прочим.

– А могу ли я что-то сделать? Я хочу играть с ним…

– Сын, нет! – покачал головой отец.

Я встал со стола и побежал в комнату, молча собрал все свои кубики и чертежи в коробку и притащил к столу на кухне:

– Вот, держи, отдай в обмен на нашу дружбу богу!

– Тэтэ, он умирает… – сквозь слезы сказала мама.

Монсе сидела молча и смотрела на меня.

Все понимали, насколько я был привязан к Альберту. Ведь я был готов расстаться со своими кубиками, лишь бы продолжать быть рядом с ним.

– Если я дам богу мои лучшие игрушки, он вернет мне Альберта?! – спросил я у отца, смотря ему в глаза настойчиво и решительно.

– К сожалению, нет… – ответил отец.

– Тогда я больше не хочу ходить по воскресеньям в церковь. Это несправедливо: я даю всё, что у меня есть, и он не может дать жизнь Альберту? – впервые, сквозь суровость взгляда, заявил я.

– Тэтэ, успокойся, у него лейкемия, это неизлечимо, – повторял отец, пытаясь взять меня к себе на колени. Такая нежность от него была впервые, ведь он всегда немного держал дистанцию, говоря, что я должен подрасти, чтобы у нас появились общие интересы. А тут решил взять на руки с жалостью в глазах.

– ¡Basta! ¡Me voy![12] – выкрикнув, я резко развернулся, откидывая его протянутые руки в стороны, и направился прочь из кухни.

Мне было очень жаль Альберта, но я не хотел показывать это на публике, а просто фирменным, как солдат, шагом ушел к себе в комнату, оставив коробку рядом с кухонным столом.

С того момента всё потеряло смысл: я оставался среди женщин, один, понимая, что не могу ничего сделать ради двоюродного брата.

Бессилие – это состояние жесткости детской реальности.

Это время было переломом рутины ребенка и первым столкновением со своей тенью – спасателем. Отдать всё ради, в какой-то степени, личной выгоды, так как мое эго желало продолжать свои выходные в компании Альберта, а не Монсе.

Замечу лишь одно: я хотел в обмен на свои кубики получить обратно удобного мне друга. Никто не говорил о возможности обмена, но я был навязчив и думал, что только так можно получить желаемое: путем обмена. При этом я чувствовал неблагодарность всех, кто видел, что я жертвую кубиками, и ни слова об этом не сказал. Я ожидал хотя бы минимальную похвалу моему детскому жесту – например:

«Как благородно Тэтэ!»

Или же:

«Ты такой герой, жертвуешь своими кубиками ради друга. Молодец, сын!»

Дело в том, что те чувства не были слезами ребенка, скорее злостью и непринятием факта смерти. Страх это не вызывало, но я искренне считал, что мог договориться с богом о спасении Альберта, откупая его жизнь своими игрушками – кубиками для строительства. И когда мне сказали «нет», впервые, я не мог понять, что я сделал не так. Именно это происходило внутри: