Три вектора вины

Пейзаж словно отражает всю страсть и похоть местных жителей. Эмоции – это каталанская жизнь, они разнообразны в палитре резких всплесков от любви до ненависти в секунду, полная гамма чувств, непонятная никому и в то же время отражающая сумбурный характер этноса, стремящегося любить и наслаждаться жизнью.

Любовь здесь – как воздух, без страсти можно задохнуться, потеряться в бессмысленных буднях. «El Amor» нужен, чтобы наслаждаться, чувствовать свое сердцебиение в грудной клетке, испытывать страсть и похоть. Услышать в глубоком сумраке ночи:

– ¡Te quiero mi vida![2] – словно пожелание воскреснуть поутру.

Да, это правда!

Всплеск громких эмоций – это вздох каталанского кислорода, физиологическая потребность этноса!

Похоть нас оживляет, придает перчинку бытию, и здесь возраст не имеет значения.

Разве сексом занимаются только юнцы?

Нет. Уж точно не в Барселоне!

«¡Te deseo!»[3] – вот самая точная и сильная фраза для выражения похоти, физического влечения и страсти, которая идет в контексте с последующим сексом.

Заявлю смело о том, что скорее более зрелые люди знают в нем больший толк, чем еще молодые недоучки. Это культ жизни на пределе, где грань между наслаждением и драмой очень тонка. В испанском понимании похоть – это безудержная витальность, огонь, заставляющий человека проживать каждую секунду так, будто завтра не наступит.

Никак иначе…

Знойная страсть в ночи, пот, мокрые простыни, бесконечные поцелуи после романтического ужина в пляжном ресторанчике, романтика выходных дней. Запах моллюсков, креветок и жареной рыбы. Легкость к по отношению к жизни и легкость в общении, разговор не о проблемах, а ровным счетом наоборот: диалог о радости в моменте, когда каждый наслаждается свободой и пристально вглядывается в глаза собеседнику. Не ища глубины во взгляде, а высматривая искру жизни, ту, что горит, отражает закат, зеркальный блеск в зрачках мокрой лунной дорожки. Глубина суждений нам неприятна: «Зачем увязать в проблемах?! Кому это надо?! Жизнь прекрасна в моменте, в таком, как пятница заканчивает в обед порабощение работой, например…»

Именно пятница проводит черту между работой и временем для радости, для того, чтобы забыться, уехать в бухты, гулять и веселиться. Теперь же этот стиль жизни близок и понятен лишь рожденным в данной местности, средиземноморским людям, обласканным морской водой.

Испытывать страсть к жизни, страсть в любви и ровно с такой же страстью страдать от расставаний, так, чтоб дрожали стены. Искусство испанских чувств познает лишь тот, кто хотя бы раз влюбился в местного. Глубина страданий при расставании доказывает, насколько живой и настоящей была любовь. Здесь нет разницы в поле, женщина или мужчина, эмоции подвластны всем, и они обязаны быть демонстративными, на виду у окружения; без публики любой крик не имеет смысла.

Крик – это испанская манера общаться. Не шёпот, а наоборот: стремление громко явить миру собственный настрой на этот день, сопровождая общение жестами, являющимися неотъемлемой частью местной культуры – привычкой дотрагиваться до собеседника. Тактильность в разговоре существует даже между мужчинами, и это намек не на интимность, а лишь на сближение и дружелюбность, показатель открытости и доверия.

На выходные каталонцы уезжают из шумной Барселоны на побережье Коста-Брава, на северо-восток, во «второй дом», с полудня пятницы по позднее время воскресенья. Наслаждаться бухтами, пляжем, свежем воздухом и прогуливаться по тропам вдоль самого обрыва моря, между рыбацкими деревнями – лучший способ развеять мысли и предаться чувствам.

Знаменитые белоснежные рыбацкие деревушки вроде Кадакеса выглядят как макетная декорация среди побережья, изрезанного бухтами, с ярко-бирюзовой морской водой, с мощными соснами, растущими буквально из камня. Ослепительные сочетания, созданные самой природой и человеческим бытом.

Каталонская Тоскана также имеет бесконечные виноградники, оливковые рощи и средневековые, построенные из золотистого песчаника деревни. На закате всё пространство заливает мягкий янтарный свет, создавая ощущение абсолютного покоя…

Земной рай, подаренный богом!

Не знать, что такое холод, слякоть, серость погоды, – это действительно подарок судьбы. Родиться там, куда все стремятся приехать хотя бы на одну неделю, чтобы хоть раз в жизни увидеть такую божественную красоту, подаренную кому-то просто так, как счастливый билет на старте жизненного пути в момент рождения. В этом, могу признаться, уже была некая избранность: появиться на свет в солнечных лучах средиземноморского побережья, в городе Барселона.

Шум – это первое, что я помню с самых ранних дней своего еще невинного возраста. Постоянный гул громких разговоров в фоновом режиме, который отдается эхом в моем сознании, и поначалу я не понимал еще причин такого порой звонкого тона, напоминающего больше пение птиц, но с прерывистым переходом от звонкого до более грубого звука. Вокруг вечный хаос человеческих телодвижений, вечно кто-то куда-то бежит, опаздывает, сопровождая всё импульсивными выкриками:

– ¡Espera! ¡Voy![4]

Вечное отсутствие тишины…

Продолжая наблюдать за внешнем хаосом, я продолжал играть в цветные кубики, в одиночку сидя на полу в небольшой комнате. Я один, самостоятельно выстраиваю дом, кубик за кубиком, продумывая каждый жест и цвет стен, воображая, что далее туда заселятся люди, именно поэтому важно, чтобы все части конструктора совпадали один в один, превращая макетную конструкцию в идеально ровные стены и крышу. Всё сливается в один полноценный объект – дом.

Наблюдая постепенно за этой стройкой, в итоге видишь конечный результат своих усилий, и наступает удовлетворение от своей медленной и такой безупречной работы. Это отвлекает меня от шума, переключая внимание на творение будущего; здания вечны, если в них заложен смысл и небольшая капелька души творца.

Пока что весь мой мир заключен в эту маленькую комнату, с постоянными визитами разных персон, в основном женского пола. И здесь хочу заметить: порой мне бывает стыдно оттого, что нет приватности, не важно, одет я или нет, просто есть кто-то рядом, и это разнообразие взглядов порой вызывает во мне гнев:

«Хочу покоя!»

И тут же, понимая, я отвечал в сознании себе:

«Здесь его нет…»

Придется привыкать к жизни на виду у всех: кто-то пожелает увидеть маленького мужчину в его творческом порыве или же просто сидящим в махровом полотенце после теплой ванны в своей кровати. Выжидаю, когда подойдет она, вечно недосягаемая – мама.

Период до семи лет для меня был очень интенсивным: постоянная зависимость от взрослых, вечная борьба за личное пространство и тишину, при этом мне хотелось закричать:

«Я сам!»

Почувствовать себя хоть раз отдельной личностью в этом бесконечном хаосе испанской семьи, где абсолютно отсутствуют дисциплина или структура последовательности действий, а быт сопровождается многословностью и резкими жестикуляциями рук. Творя свои макеты домов, я был уверен в их реальном значении – что там точно будет кто-то жить. Моя игра в строителя долгое время была одиноким времяпровождением с самим собой, и в этом было мое спокойствие, шум не мешал, он был фоновым сопровождением, как оркестр, дающим мне всплеск эмоций для творения. Полное переключение внимания на создание постройки давало мне возможность контроля за происходящим, по крайней мере за рождением кубик за кубиком нового здания. В данном пространстве я хотел иметь контроль за происходящим, иметь свое мнение и делать всё ровно так, как я хочу. В то время как во внешнем пространстве квартиры это было невозможно: моя социальная среда всегда всё решала за меня, вечно нарушая мое личное пространство творца по разным причинам, важным для них и таким незначительным для меня: поесть, помыться, переодеться…

При этом никто никогда не ломал мои конструкции, и, видимо, именно поэтому я никогда не сопротивлялся и не перечил, вздыхая глубоко, подчиняясь роли сына.

Порой мне казалось, что я единственный мужчина в этой семье; ежедневно меня окружало именно женское общество, и порой мне подкидывали в комнату мою младшую сестру, которая постоянно пела. Ненавязчиво, не выкрикивая и не завывая. Это был определенно тонкий ритм звука ручья, приятный, однообразный, продолжительный. Она отличалась от всех других сестер своими белокурыми волосами, сливочно-белой кожей, похожей на мороженое, и голубыми глазами, взгляд куклы – слегка увлажненный. Ее внешность проста и в тоже время экзотична в среде испанского народа, где палящее солнце не дает времени смыть с тела загар, где в основном у всех черно-смоляные волосы-кудри и темные, как пропасть, бездонные глаза. Она пела, смотрела на мой процесс творения, и когда я достраивал конструкцию дома, замирала от восхищения.

Всегда!

Я же при этом погружался в свои мысли и строил свои макеты зданий, порой рисовал эскизы, она же наблюдала и пела, не трогая детали и не сбивая процесс вопросами. Так что это была удобная коалиция: она перекрывала ненавязчивым пением весь прочий домашний шум, созданный многодетной семьей, создавая для меня тем самым творческое пространство. Мой тихий и скромный союзник, существующий в соседней комнате, порой навещающий меня для разнообразия дней. Скорее всего, в такие моменты никто не хотел себя обременять малюткой и играть с ней, поэтому лучшим вариантом было впустить ее в мой мир – мир маленького мужчины в спортивных шортах футбольного клуба «Барселона», занятого расчетными чертежами, вырисовывая будущую конструкцию здания фломастером, как проект, и далее приступая к строительству кубиками на полу. Она расширяла взгляд, прикусывала нижнюю губу, глубоко задерживая вдох, аккуратно присаживалась рядом и пела, порой довольно долго – наверное, это ее успокаивало от стресса или от скромности непонятного ей брата.

Теперь же это не единственная сестра.

О нет!..

В наших испанских семьях семидесятых годов было гораздо больше детей, чем их принято иметь сегодня, в тенденции общества потребителей. Женщины в настоящее время хотят быть независимыми феминистками, кричащими о своем равноправии с мужчинами, как в быту, так и в работе. Испания сегодня утеряла те семейные традиции, где женщина была под опекой мужа и полностью зависела него. Ранее, чтобы устроиться на работу, замужней женщине нужно было попросить разрешение в первую очередь у супруга, потому что зарплата за ее труд зачислялась ему. Общество жило в рамках, установленных католической церковью, при которых женщина служит на пользу мужчине и семье. В этом были огромные минусы: если в мужья попался деспот, алкоголик или агрессор, то жизнь превращалась для женщины в двойную игру: надо терпеть дома при закрытых дверях проблемы и насилие мужа, а на публике и в церкви представлять свою семью праведной и любящей. Конечно, это несправедливо, но это имело место быть, именно поэтому в настоящее время феминизм имеет тенденцию к распространению в испанском обществе.

Теперь же, при демократии, женщина обрела права и свободы, что сказалось и на демографии страны, так как, работая, выстраивая личную карьеру, рожать более двух детей накладно, морально и физически тяжело. В том числе если муж начнет морально «скатываться», изменять жене или применять насилие по отношению к ней или детям, то развод неизбежен, и женщина может уйти по собственному решению, выгнав мужчину буквально на улицу. Забрать детей, отсудив квартиру и алименты, и обязать мужчину выполнять родительский долг через суд, а в случае его уклонения от отцовских обязанностей его ждет тюрьма. Да! Так что это похоже на зеркальность правосудия по истечении времени: «Око за око»! Испанский закон сегодня поддерживает женщину, а мужчина перешел от доминантной роли к роли жертвы, так как многие женщины выходят замуж из коварного расчета: оплата ипотеки – и далее развод. Сегодня женщины мстят с использованием закона, феминизм – это не мода и не истеричный женский настрой, а скорее возмездие дочерей, за мам. Многие в детстве увидели власть отца, многие были свидетелями унижений матери отцом, теперь же, при смене государственного режима и при установленной демократии, женщины объединились во мнении стать свободными и принимать самостоятельные решения в таких элементарных вещах, как работа, дети, брак и развод. Церковь сегодня претерпевает крах, уже нет воскресных семейных служб, остался лишь ритуал конфирмации, как милое посвящение в католическую веру и принятие на себя обязательств христианина 12-летним «пограничным» подростком. Сегодня это скорее лишь модный праздник с опубликованными фотографиями в социальных сетях, чем событие, несущее смысловую нагрузку. Католическая церковь потеряла ту силу и власть в обществе, которую имела при диктатуре Франко, поэтому женщина сегодня, если хочет, может развестись, несмотря на венчание в церкви. Власть сегодня принадлежит юридическому закону, а не общественной морали и духовному наставничеству католического священника.

Ранее развестись по собственному желанию женщине было невозможно, католическая церковь была на стороне мужского пола, защищая институт семьи; мужчина был на первом месте в социуме и в культуре общества. Священники местных церквей постоянно проводили беседы с парами или же с женщинами, в качестве личного психолога, склоняя жену быть смиренной и терпеть любые выходки мужа. Развод был невозможен, его порицали общество, церковь и политический режим диктатуры Франко. Аборты были запрещены, врачи также подчинялись в какой-то степени воле бога и тенденциям общественного мнения. Женщина выступала в качестве красивой картинки для статусного мужчины и обязательно должна была уметь вести быт, быть податливой, уважать родителей мужа и родить детей – наследников. И вот в моей семье нас было…

Шесть детей!

Я единственный, предпоследний – мальчик, Джозеф! Сокращенно, по испанской традиции, меня звали уменьшительно-ласкательным вариантом – Тэтэ. Странное звучание для неместных, но в культуре ранее это использовалось как дублированный слог для домашних, точнее – узкого семейного круга. Весь остальной состав нашей семьи – это пять сестер, из них младшая, последняя – Монсе. Она певчая птичка, любимица мамы, последнее зернышко родительской любви. Именно ей было дозволено всё, и это чувствовали остальные дети. Поэтому борьба за мамин взгляд была постоянной, от этого и вечный шум, ни секунды покоя. Монсе была мила, словно ангел, и постоянно выполняла миссию хранительницы колец, несущей обручальные кольца на подушечке для венчания. В нашей католической церкви она была любимицей священника, который выделял ее и ставил впереди всей группы, подчеркивая ее особую роль – лицо процессии. Я же воспринимал ее как украшение всего духовного мероприятия, в целом же для меня были скучны церковная болтовня родителей и улыбки детей с аккуратно приглаженными волосами на бок. Чересчур наигранно, в итоге пустая трата времени там, где я всегда почему-то спал, а Монсе пела.

Иногда я ей помогал: застегивал сандалии или поправлял воротник белого платья сзади, цепляющийся за ее волосы. Она была очень-очень щепетильна по отношению к своей внешности, идеальный ребенок. Девочка, опрятная, спокойная и в то же время не боящаяся сцены и взглядов окружающих. Быть заметной и выделяться – вот к чему стремилась Монсе с рождения. И это у нее получалось, я же в общественных местах стоял позади нее как охранник, спасатель от задиристых пацанов. Непонятно, кто навязал мне такое поведение, но внутри я понимал, что ей нужна защита, уже тогда во мне была слабость по отношению к женскому полу. И всё это внимание сторонних глаз вызывало во мне только скуку и апатию; зевая, я думал лишь об одном: как бы поскорее по возращении домой заняться делом – строить новый дом, который уже был в моем воображении.

Видимо, поэтому я в основном был один, предоставленный своему творческому порыву строителя, маленький мужчина с иными потребностями, особенный из-за странности отшельника – творца кирпичных домов. Скорее всего, когда постоянно появляются девочки в семье, вырабатывается определённая схема воспитания, идет постоянная рутинная работа и формируется ясность.

Но вот сюрприз! Мальчик.

Уже после сорока лет родителей появился Джозеф!

Которого так долго ждал отец, наследника своей профессии и объекта хвастовства перед своими коллегами по строительному бизнесу. Для мамы же – очередная беременность ради предоставления мне брата для игр, и вот еще один сюрприз судьбы:

Девочка – Монсе!

В этот раз это был последний ребенок в нашей католической испанской семье. Мама однозначно приняла решение, давая понять отцу, что далее со своими мужскими потребностями он должен справляться сам, ведь для нее эти шесть беременностей были длинным сроком с постоянным младенцем на руках и вечной стиркой пеленок со стойким запахом топленого молока по всей квартире, с постоянно растущим животом. Путь к исполнению капризов страсти любви для моего отца был закрыт, что в последующем дало результат – удар по психике его изменами для моей мамы за принятое необдуманное решение. Но на тот момент это было для нее так:

– ¡Suficiente![5]

До моих пяти лет быт был в основном на маме, отец вечно отсутствовал. Он был достаточно эгоистичным, свое время распределял согласно личным амбициям: работа и хобби. Семья была для него красивой картинкой и внешним статусом, так как женатый мужчина с шестью детьми вызывал доверие в сотрудничестве, наличие большой семьи говорило о его серьезности и стабильности, что немаловажно в построении бизнеса и для входа в испанскую элиту. Он не принимал участие в нашем воспитании, при этом мы не нуждались ни в чём, все наши потребности он покрывал, и даже более того. Дело в том, что в семидесятые годы было принято иметь дома помощницу-гувернантку, которая проживала в отдельной комнате и обслуживала хозяев, внутренний быт семьи полностью переходил в ее обязанности: готовка, стирка, уборка. Вначале даже мне была выделена отдельная сиделка, но ненадолго, так как отцу показалось, что я уже довольно самостоятельный, и данная прерогатива для меня была устранена. Тем более что некоторым из старших сестер уже было давно за восемнадцать, и они помогали маме сидеть с младшими. Отец сказал, что бессмысленно платить няням, когда дома есть столько взрослых женщин.

Конечно, как и все дети, мы с Монсе ходили в монастырский садик, на тот момент это был присмотр, транзитный период перед обязательным на законодательном уровне принятым дошкольным образованием. Воспитателями были строгие и надменные монахини. В то время религиозные ордены играли ключевую роль в дошкольном образовании, которое было добровольным, зачастую платным. Самым интересным в таком подходе воспитания было гендерное разделение: девочки и мальчики отдельно. Далее нас с раннего возраста приучали к молитвам, послушанию, почитанию святых и важности празднования религиозных праздников. Мне в этой религиозной экосистеме было скучно. Дисциплина и порядок поддерживались через строгие правила поведения и авторитарный стиль общения монахинь с детьми. Зачастую, несмотря на платность посещения, то есть привилегированность детского сада, монахини могли публично унизить малолетнего ребенка перед другими детьми за неопрятность или же неподчинённость общеустановленным правилам внутри детсада; порой практиковалась постановка на колени или удары линейкой. Надо признаться, меня эта участь миновала, так как отец был для них выгодным клиентом, который постоянно бесплатно выполнял ремонт туалетов, канализации и дверей. Поэтому меня никто и пальцем не тронул, в то же время я был пока еще достаточно мал для демонстрации своего своенравного характера, который стал проявляться позже.

Монахини обучали детей общим правилам поведения и общения со взрослыми, вернее, эталону вежливого общения в иерархическом обществе: зрительному контакту и дистанции. То есть при приветствии ребенок должен был смотреть в глаза взрослому, но при этом стоять смирно, держа руки вдоль туловища, оставляя инициативу при разговоре за взрослым. Весь сумбур времяпрепровождения в монашеском садике заполнился мне неотъемлемой частью воспитательного процесса требовательных монахинь в обучении детей – столовым этикетом. Это было важной и неотъемлемой частью общественной культуры того времени: умение пользоваться столовыми приборами считалось не просто навыком, а элементом «христианского благочестия» и социального воспитания. Любая трапеза в детском саду начиналась и заканчивалась молитвой, нам прививали, что еда – это дар, поэтому баловаться с приборами или ронять крошки считалось неуважением к богу, грехом.

Монахини строго следили, чтобы дети держали вилку и нож правильно, и не важно, что было на тарелке: креветка, мясо, овощ или фрукт. За столом запрещалось громко разговаривать или жестикулировать приборами, и это прививалось с малолетства, как что-то неотъемлемое в последующей жизни и интеграции в испанское общество. Я не раз наблюдал со стороны, как за нарушение правил столового этикета наказывали других детей: от строго позорящего выговора до лишения части обеда или стояния в углу столовой.

Сегодня вряд ли бы кто-то позволил обращаться со своим ребенком так, учитывая, что это малолетние дети с мягкой и нежной психикой; такое влияние постороннего человека может навредить еще не устоявшейся личности, нарушая личные границы. Тогда же, в семидесятые, это было, можно сказать, эталоном начального образования.

Как меняются со временем тенденции общества за одну человеческую жизнь!

Я же выполнял все указания и подчинялся строгим правилам монахинь, при этом из окна поглядывая на то, как Монсе играет с девочками. Некоторые из них мне нравились, но знакомство было невозможным. Девчонки – это моя слабость с малолетства, меня притягивали светловолосые с зелеными глазами, для которых я не был интересен, и именно это вызывало во мне несогласие, которое проявлялось в настойчивом преследовании «дамы сердца» и ухаживаний за ней. Чем больше я чувствовал безразличие от женского пола, тем больше он меня завораживал, эта будоражащая недосягаемость начинает сводить с ума и заставляет предпринимать несуразные решения в демонстрации себя: от драк до метания маленьких камушков из окна столовой – в ту, что не обращает на меня внимания. В многодетной семье я уже проживал некое состояние «еще один ребенок», теперь же в женских глазах я хотел быть заметным, тем, кто умеет постоять за себя и за нее – воображаемую зеленоглазую красавицу.

После обеда мама или одна из старших сестер приходили за нами, и мы вместе с Монсе возвращались домой. По пути я расспрашивал у нее о ее подружках, она же смеялась, подмигивала мне и подбивала меня с боку плечом. Наша дружеская связь с ней подкреплялась, несмотря на то, что мы разные, но в то же время это было что-то родное, близкое и понятное для нас. В общем, это были обычные будни вне дома, без любимых кубиков, зато с новым навыком: отчистить яблоко на тарелке с помощью ножа и вилки от кожуры, разрезать на маленькие кусочки и постепенно, аккуратно есть фрукт. Скука, терялись всё желание и вкус сочного фрукта, хотелось иначе… Смачно хрустеть яблоком, впиваясь в него молочными зубами, и знакомиться с девчонками.

Испанская семья 50-х – 70-х

Постоянное отсутствие отца дома для меня было понятным. Не знаю, как рассказать, что испытывает маленький мальчик внутри, но я понимал его суть и роль в семейной жизни интуитивно, как будто что-то уже было заложено с рождения – паттерн определенного поведения мужчины внутри семьи. Поэтому на выходных я пытался устранить пробелы нашего взаимного общения, находясь с ним рядом, сидя на полу в зале у кресла отца и просматривая фильмы о техасских ковбоях по телевизору. Молча я садился рядом с ним и чувствовал тепло, этого было достаточно.

Он не был отцом, который присматривает за своим долгожданным сыном, скорее был наблюдателем и иногда мог просто улыбнуться на мои детские комментарии, но не обнимать или готовить ко сну рассказом сказки. Авторитарен, немного скуп на эмоции, он имел семью и при этом имел свою отдельную жизнь. Семья для него была долгом и комфортом в повседневной жизни: женщина выполняет функцию как жены, так и матери, даже в отношении с ним. Его слово было самым весомым в моей семье, он решал абсолютно всё: от места жительства до места отдыха, всё, что касается расходов семьи, упрощая в «финансировании за его счет». Типичный мужчина-карьерист, который еще в молодости понял, что жениться нужно на одной и, если это возможно, удержать союз на всю жизнь, для быта и общественного фасада. И в этой женщине должно присутствовать всё: красота, нежность к нему, материнство и забота о детях, умение вести быт. Её образование не имело значения, главное – чтобы она была податливая на его решения и не противоречила ему. Немного потребительский подход, но это правда, ему нужна была домашняя женщина, без амбиций, согласная пожертвовать своей жизнью для его благополучия. Дело в том, что по существу испанские мужчины в большинстве случаев переходят от заботливой мамы к заботливой жене, которая далее должна терпеть свекровь, в семидесятых это было нормой.