Восьмые

– Алекс, милый, раз уж поднялся, проверь заодно, все ли в порядке с Вексой. Должно быть, у нее снова боли.

Ньютон напрягся и прижал уши.

– Нет… – одними губами выдохнула я, прижимая кота к себе, словно единственный щит.

Дверь бесшумно открылась. Он переступил порог. Ньютон тут же соскочил, больно полоснув меня когтями по животу, и юркнул под кровать. Я осталась одна против тени, вышедшей из коридора.

Мягкий свет лампы выхватил острые линии его лица. Уголок рта едва заметно дернулся.

– Конечно, мама, – бросил он через плечо и закрыл дверь.

Я резко дернулась к прикроватной тумбочке. Лихорадочно шаря в ящике среди тетрадей, пальцы сомкнулись на холодном металле канцелярского ножа. Но стоило замахнуться, как его ладонь стальными тисками впилась в предплечье.

Боль пронзила руку до самого плеча. Нож с жалким звоном отскочил на пол.

– Отпусти, ублюдок, – прошипела я. – Иначе я закричу.

Алекс лишь ухмыльнулся. Одним рывком он поднял меня с кровати, заставляя встать вплотную.

– Кричи сколько влезет, Векса. – Его голос был как патока, в которой тонешь. – Твоя мама уже рассказала, что ты часто скулишь по ночам из-за колена, и они жутко от этого устали. А если решишь позвать на помощь… – он угрожающе подался вперед, – я заткну тебя раньше, чем ты произнесешь хоть слово. Они услышат лишь сдавленный хрип и решат, что у тебя очередной «приступ».

Этот сукин сын был прав. Он знал все. Знал, что после операции я месяцами просыпалась в холодном поту и мои крики будили дом. Он просчитал все: если ночью я закричу, мама просто вставит беруши и плотнее закроет свою дверь. Она давно решила, что я все придумываю, и лишний раз даже не пошевелится.

И милый, заботливый Алекс тут же примчится на помощь. Только вместо стакана воды и таблеток он принесет старый кошмар. Как в те дни, когда мы оставались в доме одни, он навалится сверху, заламывая руки до хруста, и будет методично душить, пока перед глазами не поплывут темные пятна.

Короткий миг свободы закончился. Его зверства снова станут частью моей жизни.

– Ты не тронешь меня, – прорычала я, пытаясь вырвать руку. – Я все расскажу. Всем. Маме, Оуэну… Как ты…

Он издал тихий, шипящий звук, напоминавший смех. Внутри все оборвалось. Пальцы, сомкнувшиеся на запястье, жгли кожу, как клеймо.

– О, не смеши меня, – выдохнул он в лицо. Дыхание пахло мятой и чем-то металлически-стерильным. – Ты ведь уже пыталась. И не раз. Отец звонил мне в Йель, делился, как его «несчастная падчерица» опять сочиняет небылицы, пороча честь старшего брата.

Ублюдок. Подлец. И самое страшное – его уверенность в своих словах. Даже за тысячи миль отсюда он оставался маминым идеальным слушателем, которому она наверняка жаловалась на мои «истерики». Все эти годы я пыталась достучаться до нее, но она лишь отмахивалась: «Ну что ты опять выдумываешь, Векса? Вы с Алексом снова что-то не поделили?» А Оуэн и вовсе глубокомысленно вздыхал: «Это сейчас такая мода у подростков. Жажда внимания, поиск любви через скандалы».

И это ранило больнее всего. Не его грязные руки, а то, что его наглая ложь была всем удобнее, чем моя уродливая правда.

– Расслабься, Векса. – Его голос стал притворно-медовым. Таким он говорил в детстве, за секунду до того, как причинить боль. – Я же твой брат. Твой любимый старший брат. Вспомни, как нам было хорошо. Как я помогал тебе строить домик из одеял… Как мы играли в приставку… Но ты выросла. Тебе же летом исполнилось восемнадцать, верно? Моя маленькая сестренка стала совсем взрослой…

– Я больше не та маленькая девочка, – выплюнула я, задыхаясь от ненависти. – И я прекрасно помню, как ты забивал меня до полусмерти сразу после этих игр!

Алекс никогда не шутил. У него напрочь отсутствовали чувство юмора, эмпатия и способность к состраданию. Под маской идеального, заботливого сына скрывался пустой, расчетливый психопат. И я поняла это слишком рано.

Мне было лет шесть, когда я увидела, как Алекс без единой эмоции на лице запихнул соседского кота в тесную картонную коробку. Я тайком прокралась за ним до заброшенного пустыря на окраине. Спрятавшись за ржавым остовом старой машины, я, не смея даже дышать, смотрела, как он методично орудует лопатой. Алекс закопал коробку в землю. Он не смеялся, не злился – его лицо оставалось безмятежным, словно он просто решал школьную задачу.

Тогда я еще не знала, что животные для него – просто тренировка. Но когда мне исполнилось восемь, пушистые мишени перестали приносить удовлетворение. Ему понадобилась жертва покрупнее. Та, что могла плакать и умолять о пощаде.

Алекс скривился, будто проглотил что-то горькое. Он с притворной нежностью заправил мне прядь за ухо. Прикосновение обожгло. Я дернулась, но его пальцы молниеносно впились в волосы на затылке и сжали их, больно оттягивая голову назад.

– Тебе никто не поверит, поняла? – прошипел он. Маска благодушия сползла, обнажив искаженное яростью лицо. – Никто. Ни твоя мамаша, ни ее муж, ни даже твой жалкий, убогий паренек. Потому что ты больна, Векса. Травмированная девчонка, у которой отняли спорт, и теперь она жаждет внимания любыми, самыми грязными способами.

Я задыхалась. Гнев кипел в венах раскаленным свинцом. По щекам текли предательские слезы.

Я не искала внимания. Наоборот – бежала в спортзал, умоляла тренера ставить дополнительные часы, лишь бы не оставаться с ним наедине, когда родители уезжали по делам. В понедельник, среду и четверг я возвращалась затемно, выжатая как лимон, и знала, что Алекс уже спит, а значит, я обойдусь без новых синяков. Пятница и выходные были почти счастливыми – мерзавец обычно пропадал у друзей.

А потом наступал вторник. Самый длинный и страшный день недели. День, когда дом гарантированно пустовал до самой ночи. День, когда он всегда приходил.

– Не глупи, Ви. – Его голос снова стал ласковым, но в глазах, пустых, как стекло, по-прежнему стоял стальной блеск. – От твоих истерик никому не станет лучше. Будешь вести себя тихо… может, ничего плохого и не случится.

– Пошел ты, – хрипло выдохнула я. – Ты поганый, гнилой кусок…

Договорить я не успела. Щека взорвалась ослепительной белой болью. Комната поплыла, виски сдавило раскаленными тисками. Из горла вырвался протяжный скулеж – звук такой беспомощный, что стало тошно.

Алекс разжал пальцы, и я рухнула на пол, как тряпичная кукла. Я судорожно хватала ртом воздух, но легкие словно склеились.

– Прости, Векса. – Его голос прозвучал так добродушно, будто он случайно наступил мне на ногу. Я прижала ладонь к пылающей щеке, поднимая на него взгляд, полный ненависти. – Но ты сама меня спровоцировала. Как и тогда. В глубине души… – он прижал кулак к груди с видом искреннего страдания, – я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Брыкаешься, борешься, но внутри – ты такая же. И жажды боли в тебе не меньше, чем во мне.

К всепоглощающей ярости добавилось что-то еще. Что-то липкое и мерзкое.

«Ты сломана. Так же как и он», – прошипел голос в голове, отравляя разум. Я ненавидела его, но в эту секунду я возненавидела часть себя. Часть, которая искала в боли избавление. Его главный яд подействовал. Заставил поверить, что я становлюсь его отражением.

– Убирайся к черту, – сплюнула я, чувствуя на губе соленый вкус крови.

На четвереньках, сглатывая солоноватый привкус, я поползла к месту, куда отлетел нож. Схватила его. Пластиковая рукоятка стала скользкой от пота.

Алекс лишь усмехнулся. Плавным движением он открыл дверь и бросил, не оборачиваясь:

– Подумай над моими словами, Ви.

Дверь захлопнулась с тихим, сухим щелчком. Нож тут же выскользнул из ослабевших пальцев. Рукоятка со звоном ударилась о пол и треснула, разлетевшись на куски. Короткое лезвие жалко отскочило в сторону.

Задыхаясь от унижения, которое жгло сильнее любого удара, я отползла к тумбочке. За дверью послышались голоса.

– Векса заболела? – пролепетала Анна.

– Как она? – В голосе мамы звучала забота, которой я так жаждала и которую он сейчас уничтожал одной фразой.

– Колено ноет, – отозвался Алекс. Его спокойный, размеренный тон заставил внутренности сжаться. – Я дал ей тайленол. Пусть поспит.

Я застыла, слушая, как внизу кипит жизнь: скрежет стульев, звон посуды, чей-то смех. Там продолжалась семейная идиллия, в которой мне больше не осталось места. Собственное тело и эта комната превратились в клетку, оставив меня один на один с вернувшимся кошмаром.

Рука потянулась к телефону. Экран плыл перед глазами. Я открыла диалог с Тайлером. Короткое сообщение. В нем застыли крик, ярость и последняя надежда.

Я буду участвовать в турнире.

Мысль о стипендии отошла на второй план. Турнир обернулся моим единственным билетом на волю из этого кошмара. И я получу его, даже если колено разлетится на куски прямо на газоне.

Кэмерон

Бросив ключи на тумбу, я выдернул наушники. Провода беспомощно повисли на груди. На мгновение я замер в тишине, пытаясь расслышать сквозь басовый гул, звенящий в ушах, звуки дома.

Взгляд скользил по ступеням, цепляясь за фотографии в пыльных рамках. На одной мать робко улыбалась, прижимая к себе охапку шаров. Рядом, по-хозяйски обнимая ее за плечи, возвышался отец. Тогда его лицо еще умело изображать радушие. А в центре – я, сжимающий коробку с вертолетом.

Мой восьмой день рождения, проведенный на карьере за городом. Время, когда в доме пахло едой, а не перегаром и чужими духами. Время, когда мы еще притворялись семьей.

Я стал подниматься на второй этаж, стараясь ступать бесшумно. Пульс молотил в висках, пальцы вцепились в лямку рюкзака. На последней ступеньке я замер. Из-под двери отцовской спальни сочились звуки. Плавные, тягучие ритмы джаза. Та самая пластинка, которую он включал каждый раз, когда приводил очередную девку. Мелодия, от которой буквально выворачивало наизнанку.

Ярость поднялась по горлу раскаленной лавой. Рюкзак соскользнул с плеча и с глухим стуком шмякнулся на паркет.

Сукин сын. Опять.

Я рванул с места и в два прыжка преодолел коридор. Распахнул дверь так, что она ударилась о стопор.

Сквозь алую пелену я увидел движение на кровати: широкие плечи отца и извивающуюся под ним бледную спину. Раздался испуганный вскрик, шорох простыней. Фигуры метнулись в стороны. Отец сорвался с постели, на ходу натягивая штаны, и уже через секунду ринулся на меня, выталкивая в коридор.

От толчка я лишь немного отшатнулся.

Слабовато, папочка.

– Какого черта ты творишь?! – прорычал он. Лицо перекошено, в глазах – бешеная злоба. Дверь за его спиной захлопнулась, скрывая потаскуху. – Сколько раз повторять: не смей вламываться без стука!

– А сколько раз тебе повторять, – выдавил я сквозь стиснутые зубы, – не смей таскать баб сюда, пока мама в командировке!

Его ладонь сомкнулась на моем затылке. Пальцы впились в шею мертвой хваткой, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

– Думаешь, твоя святоша-мамаша хранит верность, разъезжая по конференциям в коротких юбчонках? – выплюнул он. Запах виски ударил в нос. Ногти впивались в кожу, почти разрывая ее.

– Хранит, – выдохнул я, едва шевеля губами. – В отличие от мужа, который перетрахал половину персонала своих ресторанов.

– Да как ты смеешь, щенок!

Рык оглушил меня, а кулак безжалостно врезался в ребра. Вспышка ослепительной боли пронзила тело. Я согнулся пополам, зубы сцепились до хруста, но не издал ни звука. Я не доставлю ему такого удовольствия.

– Забыл свое место? – Он угрожающе навис надо мной. – Забыл, кто оплачивает твою академию? Твою тачку? Твои сраные клюшки? Хочешь в один миг оказаться на улице, как паршивый пес?

Я выпрямился, игнорируя вспышки боли в боку, и повторил его жест – рука молниеносно вцепилась ему в шею, сжимая с такой силой, что лицо отца начало багроветь. Каждая клетка моего тела требовала мести.

– Мне не нужны твои деньги, – прошипел я. Пульс под пальцами колотился как бешеный. – Мне нужно, чтобы ты свалил к черту и оставил нас в покое.

Ублюдок лишь усмехнулся. Его лицо, полное презрения, было привычнее отражения в зеркале. Пять лет назад, когда я впервые застал его с той рыжей управляющей, он использовал тот же прием – финансовый шантаж. Обещал стереть нас в порошок, если я не засуну язык поглубже. Каждый раз я пытался сопротивляться. И каждый раз проигрывал.

– Поучи меня еще, сопляк, – выплюнул он. – Пока вы оба живете под моей крышей, правила здесь диктую я.

Его рука на моем горле задрожала. Лицо, искаженное злобой, расплылось в багровом тумане. В этот миг последние остатки контроля рухнули. Внутренний зверь, которого я годами держал на цепи, сорвался с оглушительным ревом. Он требовал крови. Требовал хруста костей.

И я нанес удар.

Врезал по челюсти. Голова отца резко запрокинулась. Из носа по губе потекла алая струйка. Он прижал пальцы к лицу, а затем медленно отвел их, разглядывая кровь. На его губах расплылась звериная, жуткая улыбка.

– Мелкий гаденыш…

И тут же вмазал по ребрам. Что-то противно хрустнуло. Воздух вырвался из легких со свистом. В глазах помутнело. Я ринулся вперед, слепой от ярости, нанося беспорядочные удары, которые он с легкостью парировал, возвращая каждый в троекратном размере.

Сознание начало уплывать, когда я почувствовал под щекой холодный, липкий паркет. В горле встал горький металлический ком. Я проморгался, отплевывая кровь, и увидел возвышающуюся надо мной фигуру.

В глазах зарябило. Разум подкинул удушающую картинку из прошлого. На миг передо мной оказался не тиран, не деспот, не изменник. Передо мной стоял папа. С растрепанными волосами и щекой, запачканной грязью. Папа, протягивающий руку в белой перчатке со словами: «И снова слэш[2]… Ты же знаешь, Кэм: чтобы победить, не обязательно играть грязно».

– Не лезь больше в мои дела, щенок, – прошипел он, и иллюзия заботливого отца окончательно развеялась. – Иначе в следующий раз я аннулирую твои счета, заберу ключи и отправлю в ту самую военную академию. Ты ведь хочешь стать мужчиной? Вот там из тебя быстро выбьют эту спесь.

Шаркая подошвами по полу, он ушел в глубь коридора. Дверь в спальню захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены. Я закашлялся, давясь желчью, и жадно хватая ртом воздух. Прижимая руку к ноющим ребрам, я с трудом поднялся на ноги.

Гребаный урод. Он знал, на что давить. Деньги были единственным способом держать меня на привязи. Мама зависела от него финансово, а я – юридически. Если я не выиграю этот турнир и не получу стипендию, он заставит меня гнить в казарме или в бизнес-школе, превращая в подобие самого себя.

Шумно дыша, я пошатнулся в темноте коридора и на ощупь нашел дверь. Ввалившись в комнату, прислонился спиной к стене, слушая, как сердце колотится в груди, смешиваясь с гулом в ушах.

И ту самую мелодию. Она снова заиграла за стеной – тихая, навязчивая, вызывающая тошноту. Сквозь туман в сознании пробивались обрывки фраз:

– Все… все в порядке? – донесся испуганный женский голос.

– Да, котенок, абсолютно, – низким рокотом отозвался отец. – Не обращай внимания. Лучше иди ко мне.

К горлу подкатил ком, перемешанный с кровью. Я оттолкнулся от двери и на нетвердых ногах подошел к стереосистеме. В полутьме нащупал ручку и крутанул ее. Из колонок рванул шквал агрессивных басов «Duality» Slipknot. Грохочущие риффы и хриплый вокал заглушили приторную мелодию и фальшивые голоса за стеной.

Я рухнул на кровать. Рука нащупала шершавый мяч для лакросса. Я швырнул его в потолок. Стук – и он вернулся в руки. Еще раз. И еще. Пока ярость не начала сменяться леденящим отчаянием, а басы не перекрыли все внутри.

У этого ублюдка слишком много силы. Слишком много власти, денег и влияния, чтобы я мог с ним справиться прямо сейчас. Он держал за горло не только руками, но и счетами в банке, грозясь в любой момент перекрыть кислород и отправить в военную академию. И если мама готова мириться с тем дерьмом, что он устраивает дома, закрывая глаза на его «ночные собеседования», то я – нет.

Если я не могу победить его здесь и сейчас – я должен уйти. Всего-то и нужно – выиграть сезон и забрать стипендию. Пару десятков тысяч на счету, которые он не сможет заблокировать – и я окончательно вырвусь. Я доучусь последний год и избавлюсь от «цербера» навсегда.

Поймав мяч на лету, я почувствовал вибрацию в кармане. Не глядя, вынул телефон и прищурился от яркого света.

Ной:

Прикинь, чел, она мне снова написала.

Под текстом было прилеплено фото. Девчонка с темными короткими волосами и лицом-сердечком.

Какая из?

Ответ пришел почти мгновенно.

Ной:

Кайла. Которую я вроде как отшил.

Я усмехнулся, поджав губы. Буря внутри понемногу стихала, уступая место привычному цинизму. Басы и переключение внимания сработали как стоппер.

Ты же вроде твердил, что ничего серьезного не хочешь.

Ной:

Не хотел. Но ее-то я хочу. Я позвал ее на вечернюю тренировку. Может, когда она увидит меня в деле, вся эта попса насчет отношений у нее в голове сменится на более… приземленные желания.

Я покачал головой, выстукивая ответ:

Ты неисправим.

В ответ прилетел стикер с ухмыляющейся рожей. Я отшвырнул телефон на тумбочку и прикрыл глаза. Теперь, когда внутренний ураган утих, я мог мыслить четко и холодно.

Мне нужно во что бы то ни стало, выиграть этот турнир. Это мой единственный билет на волю, который отец не сможет отобрать. Стипендия, деньги, свобода. Все это теперь висело на сетке клюшки.

Глава 4

Векса

– Ты уверена, что это хорошая идея? – Кайла не умолкала всю дорогу до спортзала.

Мы прошли под низкими сводами узкого коридора и свернули направо – в женскую раздевалку. В нос тут же ударила смесь пота, дешевых духов и аэрозоля.

– Абсолютно, – отмахнулась я, бросая рюкзак на липкий пол и открывая свободный шкафчик с визгом ржавой петли. – Я записалась еще утром.

Кайла нервно теребила розовые бусины браслета, наблюдая, как я вытаскиваю лонгслив и плотные легинсы. В горле стоял ком – перед выходом из дома я выпила двойную дозу обезболивающего. Щека до сих пор горела, и мне стоило больших трудов замаскировать след от пальцев Алекса плотным слоем консилера.

Я встала вполоборота, скрывая лицо, и резко дернула за молнию на боку платья.

– А как же травма? – Ее голос дрогнул. – Если колено снова подведет на поле? Ви, это не гимнастический ковер, здесь тебя просто снесут.

Стянув платье через голову, я быстро натянула лонгслив. Уселась на холодную скамью и вынула из рюкзака наколенник с ребрами жесткости. Спешно затянула ремни, фиксируя сустав так туго, чтобы он едва мог сгибаться. В лакроссе мне не нужны акробатические прыжки – мне нужна была устойчивость.

– Тише ты, – выдохнула я, бросая взгляд на дверь. – Ни слова об этом. Тренер Морган ничего не знает. Если выяснится, что мне проводили операцию на связках, меня даже до пробных не допустят. Школа и так рискует, смешивая команды ради этого чертового гранта, им лишние проблемы не нужны.

В этот момент в раздевалку впорхнули две девочки. Увидев нас, они мгновенно перешли на шепот. Кайла придвинулась ко мне вплотную.

– На твоем месте я бы переживала не за допуск, а за то, сможешь ли ты вообще ходить после этой авантюры.

Я поджала губы, закончив со шнурками, и направилась к корзине в углу, где лежали школьные клюшки, и взяла одну из них.

– Я все еще считаю, что это безумие, – прошептала Кайла.

Раздался звонкий смех, а затем – громкий хлопок дверцы шкафчика. Рядом с нами стояла высокая светловолосая девушка. Она уверенно натягивала тренировочную майку, под которой перекатывались мышцы плеч.

– Новенькие? – спросила она, вытирая ладони о ткань и протягивая руку. Хватка у нее была железная. – Мила Стил.

– Векса Уильямс, – отозвалась я.

– Кайла, – неловко пролепетала подруга.

Мила обвела нас оценивающим взглядом, который задержался на клюшке в моей руке.

– Твоя? – уточнила она, подняв бровь.

Я покрутила клюшку в руке, ощущая ее вес, а затем поспешно швырнула обратно.

– О нет, – затараторила я, и по спине побежали мурашки. – Я никогда не играла. У нас в школе раньше не было команд по лакроссу.

Мила ухмыльнулась, шагнув ко мне. Не отрывая пронзительного взгляда, она ловко завела руку мне за спину и с глухим стуком выдернула из корзины другую клюшку – с оранжевой лентой на рукояти. Покрутив ее в руках с явным мастерством, она провела пальцами по обмотке.

– Значит, хотите ворваться в команду с нуля? – Голос звучал насмешливо. – Это на вас так подействовал призовой фонд? Школе позарез нужен грант, поэтому и набирают всех подряд, даже «самоубийц» без опыта.

Кайла, покраснев, поспешила вставить слово:

– Я-то как раз не собираюсь играть. – Она нервно заправила за ухо выбившуюся прядь. – А вот Ви… она раньше профессионально занималась гимнастикой. Решила попробовать силы в чем-то новом.

Я метнула на Кайлу убийственный взгляд. Опять. Опять она выболтала все что можно. Хорошо хоть про разрыв связок и операцию промолчала. Школе нужны здоровые игроки, а не судебные иски.

Я незаметно коснулась бедра, проверяя наколенник. Обезболивающее уже начало действовать, превращая ноющую боль в глухое, ватное давление.

– А почему бросила гимнастику? – Мила вопросительно склонила голову, не прекращая разматывать оранжевую ленту. В раздевалке повисла тягучая тишина.

– Просто… переросла, – соврала я, ощущая, как горит лицо. – Захотелось командной игры. А ты давно играешь? Я тебя раньше не видела.

Мила усмехнулась, отправив ленту точным броском в мусорку. Она отошла к шкафчикам и достала свежий синий моток тейпа.

– Недавно перевелась, – ответила она, аккуратно накладывая обмотку на рукоять. – В моей прошлой школе была сильная женская команда. «Волки», слышали о таких?

Мы с Кайлой переглянулись. В наших лицах читалось полное неведение: мы едва представляли себе правила игры, что уж говорить о рейтингах команд-соперников.

Тишину раздевалки разрезал резкий, властный голос:

– Вы почему еще здесь прохлаждаетесь?

В дверном проеме нависла крупная фигура тренера Морган. От ее тяжелого, недовольного взгляда мы мгновенно выпрямились, боясь лишний раз вздохнуть.

– Тренировка начинается через пять минут! Вы уже должны быть на поле и разогреваться. Живо, шевелитесь!

Она подошла к стеллажам, где рядами стояли отполированные шлемы, и сняла два из них. Прежде чем я успела сообразить, один оказался в моих руках, а второй – у Кайлы. Подруга тут же попыталась возразить:

– Нет, я вообще-то не планировала…

– У вас минута на экипировку, – жестко оборвала ее Морган. – И не забудьте поставить подписи в листах согласия на столе у выхода. Без этой бумажки на поле не выпущу – школе не нужны лишние проблемы. После – все на разминку. Отработаем броски, а к концу занятия я решу, кто из вас достоин основного состава на турнире.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и стремительно вышла. Я покрутила шлем в руках, ощущая его неожиданную тяжесть, и перевела взгляд на Милу.

– Не тормози, Уильямс, – усмехнулась та, протягивая клюшку с уже готовой синей обмоткой. Я зажала шлем под мышкой и приняла клюшку. – Ты слышала тренера. Что-то мне подсказывает, Морган не из тех, кто любит ждать.

Мила сунула мне перчатки, с грохотом захлопнула шкафчик, и мы единым строем двинулись к выходу.

В лицо ударил горячий воздух, запахло пылью и свежескошенной травой. Едва мы вышли из каменной арки тоннеля, я замерла. На поле уже кипела жизнь: десятки учеников бегали трусцой, делали выпады и растягивались.

Знакомая дрожь кольнула под коленной чашечкой. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять подкатывающую к горлу тревогу. «Это просто тренировка, – твердила я про себя. – Обычный пробный заход».

Мы с Милой направились к группе, а Кайла с явным облегчением потянулась к пустым трибунам. Заметив нас, тренер Морган пронзительно свистнула, собирая всех в круг.

– Начинаем с разминки – десять кругов по периметру! – Ее голос разрезал воздух. – Затем работа с клюшкой: делитесь на пары, одни бросают, другие ловят. К концу занятия я пойму, кто на что годен, и мы проведем двусторонку, чтобы определиться с составом. Вопросы?

– Да, – лениво протянул Райан, парень из моего класса с выбритыми висками. Он демонстративно размял шею, глядя на тренера свысока. – Какой идиот придумал сделать команды смешанными и при этом запретить контакт? Это издевательство, а не лакросс[3].

– Тот самый идиот, который выписал школе чек на пятьдесят тысяч долларов, Райан, – отрезала Морган, скрестив руки на груди. – Условие спонсоров – никакой агрессии и совместная игра, иначе страховку аннулируют в ту же секунду. Хочешь махать кулаками – иди в бокс. А здесь ты будешь играть по правилам академии «Стилстоун», если хочешь дожить до выпуска.