В главной роли Шелби

— Ты должен мне итальянские каникулы.

— Заметано, — криво усмехается брат. — Извини, что пришлось вызвать тебя.

Я же внимательно сканирую его лицо, подмечая любые несоответствия. Но взгляд ясный, движения уверенные, координация и речь тоже в порядке. И я выдыхаю. Наркотики здесь ни при чём.

Вообще мы совершенно не похожи. В отличие от меня, Уильям — счастливый обладатель эталонной американской внешности: пшеничные волосы, светло-голубые глаза и улыбка на миллион долларов. На его фоне я всегда казался угрюмым, молчаливым и слишком… итальянским. У нас общий отец — Джон Кингсли, а вот матери разные. С первой женой отец развёлся спустя пять лет брака и почти сразу же женился на моей матери — голливудской актрисе итальянского происхождения. Я больше похож на неё, унаследовав от матери чёрные волосы, тёмные глаза и смуглую кожу, тогда как Уилл — вылитый отец. Однако ни разница в возрасте, ни различия во внешности не помешали нам стать по-настоящему близкими. Одно только «но»… Невзирая на тот факт, что мне двадцать один, а Уиллу двадцать шесть, почему-то вытаскивать из проблем постоянно приходится именно его.

— Меня не было дома всего три дня. — Я неторопливо пересекаю комнату и останавливаюсь у бильярдного стола. — Во что ты вляпался на этот раз?

Брат виновато отводит глаза, затем подходит к бару и наполняет второй стакан.

— Для начала выпей. — С этими словами он протягивает мне виски.

Я беру в руки стакан, но пить не спешу. Для начала стоит понять, что за чертовщина здесь происходит. Тем временем Уилл тяжело опускается в кресло и кивает на соседнее. Присев, я выжидающе молчу.

— Я хорошенько надрал задницу одному заносчивому говнюку, — негромко признаётся он.

— Насколько хорошенько?

— На сраную кучу проблем, — резко выдыхает он, и его пальцы нервно проходятся по волосам, взъерошивая пшеничные пряди.

Уильям опрокидывает в себя содержимое бокала. За секунду выражение его лица меняется с расслабленного на максимально серьёзное.

— Мы зависали с ребятами в клубе, а тут вваливается этот дебил со своими дружками и начинает вести себя по-хамски. Требует вип-ложу, грубит хостес, а когда им предоставляют требуемое, они утаскивают девчонку с собой. Я ж видел, они все обдолбанные в сопли. Сам знаешь, что в таком состоянии может сделать компания мужиков с молодой девчонкой. Нашли бы утром в канаве бездыханное тело — и конец.

— И ты решил заступиться?

— Не совсем. — Брат с силой стискивает пальцами стакан и прикрывает глаза. — Мы взяли с собой вышибал и поднялись просто поговорить. А потом слово за слово, ну и… понеслось.

Сложно придумать более идиотскую историю. Не сдержавшись, я выдаю порцию смачных ругательств.

— Твою мать, Уильям, сколько тебе лет? Такое ощущение, что ты всё ещё учишься в старшей школе. Какого хрена ты пошёл за вышибалами и почему сразу не вызвал полицию?

— Понимаешь, я и сам был изрядно навеселе. Думал, пригрозим уродам, посмеёмся над их перепуганными рожами и отвалим. Но тот парень — конченый мерзавец… Я просто не мог не проучить его.

Проучить? Ничего более тупого мне слышать не приходилось. Взывать к совести наркомана, как и учить его, — последнее дело. Со стопроцентной вероятностью тем самым ты добьёшься только агрессии. Однако смущало другое. Брат не раз влипал в истории, но никогда прежде я не видел его в столь подавленном состоянии. Этому могло быть только одно объяснение.

— Судя по твоему охренительно мрачному лицу, парень оказался не так прост.

— Не то слово, брат, — качает он головой, — не то слово.

В этот момент он приподнимает одну штанину, демонстрируя электронный браслет с датчиком слежения. И мне становится окончательно ясно: мы в полном дерьме.

Но не время предаваться отчаянию. Я перебираю в голове всю полученную информацию и прихожу к самому очевидному выводу.

— Надо найти ту девчонку и заставить дать показания против ублюдков.

— Уже, — кивает брат. — Мы предложили ей такую сумму, что она согласилась написать заявление о попытке изнасилования. Тем более это недалеко от правды.

Отлично! Значит, есть шанс отбиться встречным иском и выставить Уилла спасителем бедной девчушки. С этой мыслью я делаю большой глоток виски и прикрываю веки. Но следующий вопрос брата заставляет меня резко дёрнуться в кресле.

— Как там Италия? Удалось хоть немного развлечься?

В памяти тут же всплывает соблазнительный образ Шелби: естественная, не испорченная уколами красота, стройное тело и этот полный наивности небесный взгляд, за которым скрывается… подлая обманщица!

— Лучше не спрашивай, — шумно выдыхаю я. — Сплошное разочарование.

Шелби.

Дом встречает меня мёртвой тишиной. В полумраке огромного холла поблёскивают золочёные рамы картин, свет от хрустальных бра полусферами ложится на тёмный паркет. Мраморная лестница, больше похожая на ленту Мёбиуса, тянется из середины холла, теряясь в пространстве второго этажа. В голове раздаётся издевательский голос:

«Дамы и господа, добро пожаловать в фамильный склеп Эллингтонов. Здесь за занавесом помпезных интерьеров похоронены мрачные тайны трёх поколений семьи. И не счесть, сколько убито надежд».

Окружающая роскошь давит, словно мне на плечи опустили бетонную плиту. Но спустя мгновение всё меняется! Из гостиной с восторженным лаем прямо на меня несётся золотистый ретривер.

— Эрни! — С моих губ срывается радостный смех. — Как же я скучала!

Он с разбегу кидается на меня, едва не сбивая с ног. Его розовый язык норовит облизать моё лицо, в то время как хвост бешеным маятником мечется из стороны в сторону. Я опускаюсь на колени и пытаюсь обнять питомца. Что не так-то просто! Из-за переполняющих эмоций Эрни словно взбесился, продолжая скакать вокруг меня. Наконец мне удаётся его немного утихомирить и от души потискать. В этот момент я чувствую себя абсолютно счастливой, совсем как в детстве, когда самой большой моей проблемой было отсутствие в вазе конфет. К моему облегчению, Эрни ни капли не изменился: всё такой же жизнерадостный, игривый и бесконечно любящий свою хозяйку.

Нашу милую возню внезапно прерывает незнакомый женский голос:

— Мисс Эллингтон, ваш отец ждёт вас.

Подняв взгляд, обнаруживаю в дверном проёме незнакомку в чёрном платье. На худощавом лице ни проблеска эмоций, лишь холодная учтивость. Вот бы кому не помешало пообщаться с Эрни! Как знать, возможно, капля его жизнерадостного нрава передалась бы и ей.

Кинув на пса грустный взгляд, я поднимаюсь на ноги и поправляю одежду. На мне всё ещё легкомысленный шёлковый топ, джинсовые шорты и бежевые эспадрильи. Так себе наряд для аудиенции с ГЛАВНЫМ. Но поскольку выбора нет, придётся идти так. Я делаю несколько шагов в сторону незнакомки.

— Позвольте представиться, я — Глория Кейн, экономка, — чопорно изрекает женщина.

— Приятно познакомиться, миссис Кейн. Я Шелби, — киваю я, пытаясь выдавить из себя улыбку.

Ну вот началось: прислуга, рамки, этикет и так далее. Вместе мы доходим до знакомых массивных дверей. После трёх почтительных постукиваний до слуха доносится скупое: «Войдите». Экономка распахивает передо мной дверь и, как только я переступаю порог, аккуратно закрывает её за моей спиной.

Заметив статную фигуру отца за столом, я невольно замираю и обвожу затравленным взглядом окружающую обстановку.

Кабинет отца… Как бы помягче выразиться… Вообще он квадратный, но выглядит как Овальный (тот самый!): старинный стол из красного дерева, портреты великих предшественников на стенах и непередаваемая атмосфера значимости, исходящая от его хозяина. В этот момент отец просматривает какие-то документы и далеко не сразу удостаивает меня взглядом — холодным и равнодушным, словно я — пустое место. И так было всегда. Я не входила в круг его интересов, всё внимание и забота доставались моему старшему брату. Со мной же отец вёл себя подчёркнуто пренебрежительно и отстранённо. И вроде за семнадцать лет можно привыкнуть, но грудь привычно царапает жгучая обида.

— Элизабет… — раздаётся его ледяной голос.

И всё внутри переворачивается от отвращения. Ненавижу своё первое имя! Ненавижу, когда отец произносит его ТАКИМ тоном.

— Отрадно, что ты наконец-то соизволила объявиться.

«Привет, милая, как дела? Как поживаешь? Я скучал, мне очень тебя не хватало. Иди же скорее, дай своему старику тебя обнять».

Вот как должен приветствовать любящий отец после трёхлетней разлуки. Но в том-то и заключалась проблема: отец никогда меня не любил.

— Здравствуй, папа. Отлично выглядишь, — в тон отвечаю ему. — Отрадно, что кровь подчинённых столь благотворно действует на твоё здоровье.

На секунду в глазах отца мелькает недовольство, но лишь на секунду. Уже в следующее мгновение передо мной вновь хладнокровный и до предела собранный Николас Эллингтон, граф Дракула. Шутка, конечно. Но вот вам фанфакт: за время моего отсутствия он ни капельки не изменился. Ни единой новой морщинки на лице, ни дряблости или сутулости. Без чужой крови тут явно не обошлось!

Тем временем он указывает величественным жестом на кресло напротив своего стола.

— Присаживайся. Нам предстоит многое обсудить.

Я послушно опускаюсь в кресло.

— Итак, твой побег…

— Я не вернусь в пансион, — выпаливаю я. — Хватит прятать меня, как незаконнорождённое отродье!

Отец едва заметно морщится, но, странное дело, не спешит осаживать меня резкими фразами или упрекать.

— Защищать тебя — моя прямая обязанность. Жизнь полна искушений и опасностей.

— Думаешь, в закрытых пансионах я научусь жить?

Он поднимается из-за стола и медленно подходит к окну. И вновь я отмечаю: отец в великолепной форме. Всё такой же подтянутый, крепкий и моложавый. Словно даже время отчаялось доконать этого упрямца и махнуло на него рукой.

— Ответь-ка мне на один вопрос… Ты готова к нью-йоркской жизни?

— Да я мечтаю об этом!

— Что ж, в таком случае будь по-твоему.

Мои глаза невольно округляются. Вот так просто? Ни споров, ни условий, ни угроз? Может, всё дело в подступающей деменции, или необычайной активности Солнца, или какой-нибудь ретроградной фигне. С чего вдруг столь невероятная покладистость? Но я тут же одёргиваю себя, напоминая: Николас Эллингтон — мастер грязных игр, более того, он — их отец-основатель. Коль он так легко согласился, значит…

— В чём подвох?

— Ты наверняка не в курсе последних событий. Видишь ли, я баллотируюсь в Сенат от штата Нью-Йорк.

И вновь потрясение. Отец всегда страдал излишним тщеславием, но Конгресс США… не слишком ли высоко он замахнулся? Я лихорадочно обдумываю новость и прихожу к выводу: не слишком.

Всю свою жизнь он только и делал, что карабкался вверх. Будучи урождённым Смитом, отец даже взял фамилию моей матери, чтобы ничто не напоминало о его скромном происхождении. Мой взгляд невольно устремляется на стену, где в ряд висят портреты трёх поколений моих предков. Надо признать, среди них были известные политики. И, очевидно, отец рассчитывает вписать себя в одну строчку с их именами, желая во что бы то ни стало доказать, что ничуть не хуже именитых представителей почтенного семейства Эллингтон.

Что ж, он оставался верен своим амбициям, а что касается меня…

— Желаю удачи. Но мне вот интересно, стоит ли высокий статус таких жертв? Я же верно понимаю: наша и без того неспокойная жизнь станет и вовсе невыносимой?

— Власть, Элизабет, — самый сильный наркотик. Её всегда мало.

Ах, вот оно что!

— Тебе виднее. Но при чём здесь я?

— Видишь ли, избирателям нравятся крепкие семьи. Моим PR-агентам удалось выгодно обыграть статус вдовца, но с отсутствием дочери возникли сложности. Мне всё чаще задают провокационные вопросы касательно твоего местонахождения. Так что пришло время вывести тебя из тени.

Ясно, отцу выгодно моё участие в предвыборной кампании. Не более. Глупо было надеяться на что-то более глубокое. Я подавляю горькую усмешку, готовую сорваться с губ, и на всякий случай уточняю:

— Моя задача — изображать любящую, послушную дочь, верно?

— Верно, — чеканит он, — а ещё безоговорочно поддерживать меня, сопровождать на интервью и мероприятиях, стоять рядом на встречах с избирателями. Быть милой, улыбаться, ни словом, ни делом не провоцировать прессу. И уж тем более меня.

Матерь Божья, всё гораздо хуже, чем представлялось в начале разговора.

— А после выборов?

— Когда я выиграю, станет полегче. Ты продолжишь учёбу в школе, далее поступишь в колледж. Обычная студенческая жизнь.

— Окей, я согласна.

Как будто у меня есть выбор.

Очевидно, отец купился на покладистую версию Элизабет. На его лице появляется самодовольное выражение.

— Ты повзрослела и, хочется верить, поумнела. Надеюсь, я не пожалею о своём решении.

Боже! Он всё никак не может забыть свою тачку! Едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Вместо этого вскидываю подбородок и уверенно отвечаю:

— Не пожалеешь.

Между тем отец возвращается за стол и расслабленно откидывается на спинку кресла, складывая пальцы домиком. Его любимая поза, которая, очевидно, должна всем показывать, кто здесь на самом деле большой папочка.

— У тебя неделя, распорядись этим временем с пользой. Освойся, приведи себя в порядок. — Его красноречивый взгляд проходится по моей одёжке. — Выглядишь как бродяжка.

Бродяжка… От этого слова что-то неприятно вздрагивает в груди. Именно так назвал меня Хейз. Меня до сих пор мучает совесть, ведь я поступила с ним очень подло. Но я беру себя в руки, откидывая посторонние мысли.

— А что будет после этой недели?

— Увидишь, — туманно отвечает папа и возвращается к бумагам.

Это значит, аудиенция подошла к концу. Я направляюсь к дверям и уже тяну руку к ручке, как вдруг…

— Бесси… — неожиданно окликает он, и я замираю, забывая, как дышать.

Последний раз отец обращался ко мне так в детстве.

— Тебя не интересует, где твой брат?

Вечеринка, яхта, гольф-клуб, подружки… В голове проносится множество вариантов.

— И где же он?

— В госпитале. Ему крепко досталось. Если хочешь навестить брата, Марко отвезёт тебя к нему.

Мой пульс мгновенно подскакивает до верхних пределов. Почему Майкл оказался на больничной койке, отец, разумеется, не потрудился мне рассказать. Но я и не рассчитывала.

Изо всех сил сдерживая панику, я вылетаю из кабинета. За дверями меня уже ждёт охранник. Он молча ведёт меня к машине. Весь путь до госпиталя занимает полчаса. За тонированными стёклами яркими огнями мелькает вечерний город. Но едва ли я могу хоть что-то рассмотреть. Все мои мысли занимает брат. В итоге я накручиваю себя до нервной дрожи и никак не могу открыть заднюю дверь, когда машина останавливается на больничной парковке. К счастью, Марко оказывается достаточно любезным, чтобы не только распахнуть мне дверь, но и придержать за локоть, чтобы я не навернулась с высокой подножки.

Вместе мы заходим в приёмный покой. От запаха антисептика щекочет нос. Из динамика доносятся короткие объявления, предназначенные для персонала. Мимо нас пробегают парамедики с каталкой, на которой хрипит молодой парень. И мне становится по-настоящему дурно. Марко бросает короткий взгляд на моё резко побледневшее лицо и быстро отводит меня к лифту. Мы поднимаемся на пятый этаж и оказываемся в просторном коридоре. В отличие от первого этажа, здесь очень тихо. Марко уверенно ведёт меня вперёд. Несколько раз он сворачивает и наконец останавливается у входа в палату. Я на цыпочках вхожу внутрь и замираю. На больничной койке, вне сомнений, лежит Майкл. Эту смазливую мордаху я узнаю из тысячи. Вот только половина его лица раскрашена всеми оттенками жёлтого и фиолетового, а голова туго перевязана бинтами. Но самое ужасное — его рука! От локтя до пальцев её покрывает гипс.

При виде брата моё сердце болезненно сжимается, а к горлу подступает ком.

— Хей, Элли-Шелли, неужели это правда ты? — доносится до боли знакомый голос, и я тут же устремляюсь к койке.

— Майкл… Господи! — С моих губ срывается всхлип, и я изо всех сил сжимаю челюсти, только чтобы не разрыдаться.

Склонившись над братом, осторожно убираю со лба прядь каштановых волос, точь-в-точь как у отца в молодости. В отличие от Майкла, мне достались светлые волосы от бабушки Аделин Эллингтон, а вот утончённые черты лица и необычный цвет глаз — ярко-голубой с золотистыми крапинками — у нас с братом от мамы. Едва наши взгляды встречаются, по моей щеке скатывается предательская слеза. Быстренько смахнув её, я выдавливаю улыбку и пытаюсь замаскировать тревогу шуткой:

— Выглядишь так, словно столкнулся с бульдозером.

Здоровой рукой Майкл ловит мою ладонь и слегка сжимает её пальцами.

— Не представляешь, как я рад тебя видеть…

— Что случилось?

— Нарвался на мудаков. Ничего, скоро всё будет в порядке.

Учитывая гипс и огромную гематому на лице, его слова звучат не слишком убедительно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше всех! Мне дают лёгкие наркотики, — с нарочито довольной улыбкой заявляет он и пытается смеяться, но тут же заходится мучительным кашлем, корчась на кровати.

И это становится последней каплей. Из моих глаз брызжут слёзы, и я не могу это контролировать. Майкл — единственный в семье, кто понимал меня и заботился обо мне! После смерти матери именно он успокаивал меня ночами, когда я билась в истерике от преследовавших кошмаров. Именно он всегда защищал меня перед отцом. Оберегал от глупостей на вечеринках, выслушивал, какую бы чушь я ни лепетала. Брат, мудрый друг, собеседник, мой личный ангел-хранитель. И видеть его таким было очень больно.

Заметив слёзы, братишка неодобрительно поджимает губы.

— Серьёзно, Шелби, не стоит меня жалеть. Всё будет хорошо. Как сама? Ты к нам надолго?

На лице брата явственно читается тревога. Он всегда искренне сочувствовал моему изгнанию и поддерживал как мог. Единственное, чего он не мог, — помешать решениям отца.

— Надолго, — сквозь слёзы бормочу я. — В пансион я больше не вернусь.

Глаза брата изумлённо округляются, точь-в-точь как у меня недавно.

— Тогда… с возвращением, сестрёнка!

Я аккуратно обнимаю его и едва успеваю увернуться от щелчка по носу. В гипсе, капельницах, а всё туда же!

Мы ещё болтаем некоторое время. Я успеваю рассказать о своём побеге и последовавших за ним приключениях. За что получаю от брата суровый выговор, но по глазам вижу — он в восторге от услышанной истории. Наш разговор прерывается, когда в палату заглядывает Марко.

— Ладно, увидимся завтра, — с сожалением прощаюсь я.

— Ты придёшь?

— Да, и прихвачу с собой книгу.

— О нет… — стонет брат, но на губах расплывается озорная улыбка, от которой щемит в груди.

Господи, как же я его люблю!

Хейз.

Перестроиться и пережить джетлаг мне, конечно же, не дали. Следующим утром в девять позвонил отец и назначил встречу на полдень. Я приезжаю в загородный гольф-клуб за десять минут до назначенного времени и прямиком иду в местный ресторан. К этому моменту я уже в курсе всех подробностей дела и знаю главных фигурантов. Ситуация, в которую загнал себя Уилл, крайне паршивая и скорее напоминает тупик, но сдаваться рано.

Вскоре появляется отец. В светлых хлопковых брюках и рубашке поло. Он явно только что с поля. Выглядит довольным и расслабленным. Мы сдержанно киваем друг другу и усаживаемся за столик.

— Как поживаешь, сын?

— У меня всё отлично.

Отец рассеянно кивает и снимает кепку, приглаживая светлые волосы.

— Знаю, ты рассчитывал провести в Италии месяц, но сам понимаешь, обстоятельства требовали твоего возвращения.

— Как раз этого я не понимаю. Чем я могу помочь Уильяму?

— Уильяму, — задумчиво тянет он, — боюсь, никак. Твоя помощь требуется мне. Винсент, нам обоим известно, что ты отличаешься большим благоразумием, чем твой старший брат, — глубокомысленно изрекает он, и все мои внутренние датчики немедленно выдают сигнал «аларм».

Столь официальное начало не сулит ничего хорошего. Отец крайне редко обращается ко мне по первому имени, прекрасно зная, что я предпочитаю менее пафосное «Хейз», которое записано в моём паспорте вторым. И если такое случается, значит, быть беде. Мгновенно подобравшись, я весь обращаюсь в слух.

— На время, пока Уильям находится под домашним арестом, ты займёшь его место на посту управляющего новым отелем. Скоро открытие, и для меня особенно важно, — он делает ударение на слове «важно», — чтобы всё прошло безупречно.

— Отелем?

Для меня это становится полной неожиданностью. Как бы помягче выразиться… Я ни черта не смыслю в гостиничном бизнесе. Да, я с детства наблюдаю, как родитель развивает сеть семейных отелей «Кингсли». В наследство ему достался лишь захудалый гостевой дом, однако за двадцать лет он смог преумножить и развить бизнес до невероятных масштабов. На сегодняшний день сеть включает в себя семь отелей премиум-класса: три в Америке, ещё четыре в Европе. Насколько мне известно, восьмой, в центре Нью-Йорка, должен открыться этим летом… при непосредственном участии Уилла.

Видимо, отец верно считывает выражение моего лица, которое можно расценить как крайне недоумённое. И успокаивающе хлопает меня по руке.

— Это отличная возможность проявить себя и вникнуть в тонкости семейного бизнеса. У тебя будут толковые помощники, кроме того, ты всегда можешь обратиться ко мне за советом.

Он говорит так, словно уже всё решил. Первый мой порыв — отказаться, но я медлю. С одной стороны, я никогда не мечтал стать частью империи Кингсли, желая построить карьеру в юридической сфере. С другой стороны, разве в трудные времена семья не должна держаться вместе?

— Почему ты сам не займёшься новым отелем, раз он так важен?

— Мне предстоит напряжённый предвыборный тур… — напоминает отец, многозначительно вскидывая брови.

Ах, ну да, и как я мог забыть! Как любой успешный человек, достигший высот в бизнесе, Джон Кингсли всерьёз вознамерился покорить ещё одну вершину, а именно политическую. Его целью, ни много ни мало, является Конгресс США. Он метит в сенаторы и даже слышать не желает о проигрыше. Что ж, надеюсь, он не натрёт себе кровавых мозолей и не свернёт шею, карабкаясь по лестнице политической власти.

— А как же моё обучение? — делаю я последнюю попытку.

— Не волнуйся, к началу учебного семестра ты сможешь вернуться в Гарвард. Как только ситуация по делу Уилла прояснится и с него снимут чёртов браслет, он вернётся к своим обязанностям.

Заявление отца немного снижает внутреннюю тревожность. До конца каникул остаётся два месяца. Как знать, возможно, мне удастся свалить из Нью-Йорка пораньше?

— Хорошо, — соглашаюсь я, хотя понимаю: моё «да» — чистая формальность.

— Вот и славно. А теперь давай закажем еду, я жуть как проголодался.

Всё время, что длится ланч, он заинтересованно поглядывает на соседний стол, за которым сидят две девицы в коротких юбочках. Одна из них подхватывает игру в переглядки и вовсю строит глазки. Ни секунды не сомневаюсь: как только я покину ресторан, отец не преминет завязать новое знакомство со всеми вытекающими. Всю лживость брачных уз я познал в довольно юном возрасте, застукав отца с любовницей. Помню, меня тогда захлестнули жгучее негодование и обида за мать. Впервые в жизни я кричал на отца и был так зол, что меня буквально колотило. Но отец отмахнулся от меня, как от глупого щенка, сказав, что с возрастом я сам во всём разберусь.

О, я много чего понял, повзрослев. Например, что любовь между родителями напоминает шоколадное яйцо — с виду безупречное, в яркой обёртке, всем на зависть, но очень хрупкое и совсем не с тем сюрпризом внутри, которого ожидаешь. А также постиг всю суть гостевого брака, в который в конечном счёте вылились отношения предков: удобно, обоюдно, необременительно. Вот только с тех пор у меня начались проблемы с контролем эмоций. Так и сейчас всеми силами стараюсь не обращать внимания на происходящее, но в груди тугой воронкой закручивается отвращение, щедро приправленное злостью. Спешно заканчиваю ланч, прощаюсь с отцом и запрыгиваю в машину. Машина с визгом шин срывается с места, оставляя на асфальте две чёрные полосы. Как это водится, скорость и адреналин помогают справиться со вспышкой гнева, так что к семейному особняку я подъезжаю почти в адекватном состоянии.