Всё из-за нашего прошлого

Я выкладываю клубнику на разделочную доску и вытираю руки, после чего начинаю резать ягоды и кидать их в миску.

– Это и я могла бы тебе рассказать.

– Ага, только ты не рассказывала.

Бросив на Рейган укоризненный взгляд, я встряхиваю баллончик со взбитыми сливками. Открываю его и выдавливаю на клубнику щедрую порцию.

Показав мне язык, Рейган продолжает:

– А потом началась политология – ее вел человек, у которого, похоже, был очень скверный день. Я подумала, может, у него умерла собака или типа того.

– Видимо, это был Гэри Рид. – Кафедра политологии располагалась в одном здании с нами – в старом корпусе факультета общественных наук, где мы постоянно пересекались. К тому же сам Гэри Рид вместе со мной состоит в стипендиальном комитете. – Никакая собака у него не умирала, он всегда такой.

Я достаю из посудомоечной машины деревянную лопаточку и перемешиваю клубнику, откладываю половину в глубокую тарелку и протягиваю ее Рейган.

– Больше ничего интересного не было?

– М-м-м. – Рейган качает головой. – Еще была история с профессором Харрисоном.

Я замираю с ложкой в руке, не успев донести ее до рта.

– Почему ты сразу о нем не упомянула?

– Я не знала, захочешь ли ты слушать, – отвечает Рейган. – Не помню, чтобы раньше он был таким симпатичным. Пара девчонок в группе уже прозвали его «профессором Жаркинсоном».

Я поджимаю губы.

– Какое ужасное прозвище.

– Что в нем плохого?

– Ну, во-первых, это сексуализация, – указываю я на Рейган ложкой со взбитыми сливками. – Никогда не сексуализируй профессоров.

– Я не говорила, что это придумала я, – протестует сестра.

– А во-вторых, язык сломаешь, пока такое выговоришь.

Я отправляю в рот полную ложку клубники.

Рейган приподнимает бровь.

– Но ты не возразила в главном.

– В чем?

– Ты ведь тоже считаешь его горячим.

Что бы я ни считала, я не уверена, что сейчас это имеет хоть какое-то значение. Тот поезд ушел много лет назад, и ничего изменить я уже не в силах. Теперь он с Минди. Мечты о несбыточном только растравят мои чувства.

– Тедди всегда был симпатичным, – отвечаю я, как мне кажется, максимально небрежно. – Ты этого не помнишь лишь потому, что тебе было… сколько? Шесть лет?

На лице Рейган играет хитрющая улыбка.

– Господи! Ты действительно считаешь его сексуальным.

– Я не собираюсь обсуждать это с…

– Да ладно! – стонет Рейган. – Просто признай, что я права.

Я выдыхаю через нос. Я все еще держу ложку поднятой и подумываю о том, не стукнуть ли ею Рейган по голове. Но вместо этого выдавливаю из себя:

– Ну хорошо. Я признаю, что он мне… нравится.

– Так я и думала! – восклицает Рейган и хлопает ладонью по столешнице.

– …но это ничего не значит. Тот корабль давно отплыл.

Рейган смотрит на меня с таким торжествующим выражением лица, будто видит впервые, однако воздерживается от того, чтобы развивать эту тему дальше. Мы доедаем клубнику в тишине, потом я ставлю тарелки в раковину, смачиваю их средством для мытья посуды и включаю горячую воду.

– А что, собственно, между вами произошло? – спрашивает Рейган.

Я закрываю кран.

– А с чего это такой внезапный интерес?

– Ни с чего. – Она встает и придвигает табурет к стойке. – Наверное, просто любопытно, ведь он будет вести у меня историю целый семестр. Надеюсь, он не снизит мне оценку, когда узнает, что мы с тобой родственницы.

– Тедди не такой, – заверяю я с куда большей горячностью, чем следовало бы, поскольку, честно говоря, уже не уверена, что знаю, какой он на самом деле.

С момента нашего расставания прошло времени намного больше, чем мы провели вместе, будучи друзьями. По сути, для меня он уже чужой человек. Пусть так и останется впредь.

Глава 5

Семнадцать лет назад

– Вы уже взяли свои номера?

Директор лагеря мисс Фишер потрясла пластиковой банкой из-под арахиса «Плантерз»[34] со сложенными в нее полосками бумаги. Мисс Фишер была в дурацкой шляпе с прибамбасами, закрывавшими шею, и в шортах цвета хаки, из которых торчали голые ноги, изъеденные комарами. Я сунула руку в полупустую банку и вытащила бумажку. Иззи последовала моему примеру.

Я развернула свой листочек, как только мисс Фишер зашаркала прочь. Шестерка.

– Какой у тебя номер? – спросила я Иззи, надеясь, что мы окажемся в паре.

– Тридцать один. А у тебя?

– Не тридцать один.

Прикусив внутреннюю сторону щеки, я оглядела толпу. Обитатели лагеря кучковались вокруг нас на траве, ожидая дальнейших указаний. Для конца сентября день выдался жаркий и до того душный, что небесно-голубые тенниски с эмблемой «Аппалачского лагеря активного отдыха» прилипали к телам, как пищевая пленка. Победителям конкурса «трехногий бег» достанется по два литра пепси и большая пицца пепперони на двоих. Не слишком убедительная мотивация для подобных унижений, но после целого месяца запихивания в себя салата из тунца и сухих, как пустыня Сахара, столовских сэндвичей, даже пицца покажется чуть ли не обедом из крабов, приправленных «Олд Бэем»[35].

К сожалению, дерматолог категорически запретил мне в течение нескольких месяцев употреблять молочные продукты в надежде, что это поможет моей коже очиститься, так что пиццу с сыром я есть не могла. Короче говоря, особых причин стремиться к победе у меня не было, и я бы лучше посидела в домике под кондиционером, а не бегала тут на жаре, но выбирать не приходилось.

– Шестерка? У кого шестерка? – принялась я показывать бумажку знакомым и незнакомым ребятам.

В принципе, в таком распределении партнеров были свои плюсы: по крайней мере, не приходилось испытывать неловкость, упрашивая кого-нибудь встать со мной в пару. Однако найти того, кому выпало такое же число, оказалось непросто. Заметив Брэнди, девочку, которая прошлым летом спала на втором ярусе койки надо мной, я протиснулась мимо группы ребят постарше и подошла к ней.

– У тебя шесть?

Она грустно покачала головой и показала мне двойку.

– Блин, – сказала я, привставая на цыпочки и высматривая еще каких-нибудь знакомых. – А может…

– Эй, ты сказала, у тебя шестерка? – раздался за моей спиной голос.

Я обернулась. И не сразу узнала его – без очков он выглядел совсем иначе. В помещении его глаза были темно-карими, но на солнце они приобрели яркий, теплый янтарный оттенок – так бывает, когда подносишь к свету бутылочку с кленовым сиропом.

– Это ты? – Я немного оживилась.

– Я, – кивнул Тедди, протягивая мне клочок бумаги с нацарапанной на нем шестеркой.

Мы ни разу не пересекались с тех пор, как две недели назад прекратился дождь. Отчасти потому, что в хорошую погоду в лагере проводилась масса всяких мероприятий, чтобы не дать нам заскучать, но, скорее всего, в тот день в столовой просто удачно сложились обстоятельства. В конце концов, прошлый сентябрь мы тоже оба провели в лагере, но тогда мы и вовсе не общались, так с чего нам общаться теперь? Наше взаимное обещание подружиться так и могло остаться не более чем словами, если бы мы случайно не вытянули одинаковые номера для «трехногого забега».

– Мой шаг длиннее твоего, – сказал Тедди, скрестив руки на груди и разглядывая мои ноги, – так что мне придется слегка замедлиться, а тебе, возможно, будет легче бежать, если ты начнешь выносить ногу подальше.

У меня не хватило духу признаться, что я не очень-то заинтересована в том, чтобы выиграть пиццу, которой мне все равно не удастся насладиться.

– Вообще-то физическая активность – не самая сильная моя сторона, – сказала я вместо этого.

Вдали раздался свисток, и один из вожатых скомандовал построиться.

– Я буду считать шаги вслух – думаю, это поможет, – предложил Тедди, пока мы поднимались на поросший травой холм, где старосты домиков уже связывали ноги участников. – Так нам будет легче синхронизироваться.

– Хорошая идея, – пробормотала я.

Я совершенно не была уверена, что подсчет шагов так уж сильно нам поможет. Спортивный дух во мне просыпался лишь тогда, когда дело касалось настольных игр и викторин. На физическую активность он не распространялся.

– Как ты относишься к пицце? – спросила я, пока мы стояли бок о бок и ждали, когда нам свяжут ноги.

Он бросил на меня насмешливый взгляд.

– Нормально, в принципе.

Вновь материализовавшаяся мисс Фишер окинула нас долгим критическим взглядом, отмеряя нужной длины ленту.

– Встаньте ближе, – рявкнула она.

Я уже и так слишком хорошо ощущала дистанцию между нами – вернее, полное ее отсутствие. Стоять, прижавшись друг к другу, было бы неловко, даже если бы мы в самом деле были друзьями, однако мы едва знали друг друга – несмотря на данное нами обещание. Я прижалась к Тедди, не глядя в его сторону, надеясь, что от меня не пахнет по́том так сильно, как казалось мне самой. Мисс Фишер присела на корточки и связала нам ноги, после чего велела ждать сигнала и перешла к следующей паре.

Тедди начал переминаться – то ли от дискомфорта, то ли от нетерпения, я так и не поняла.

– Хватит толкаться, – сказала я.

– Извини. – Он попытался встать поудобнее и пихнул меня локтем. – Я не знаю, куда деть руку.

– Просто положи ее мне на плечо, – предложила я, ни секунды не раздумывая. – Так будет удобнее.

Он озадаченно приподнял брови. Ему, похоже, требовалось больше времени на размышления, но, видимо, он пришел к тому же выводу, поскольку обнял меня рукой. Моих плеч еще никогда не касался мальчик – его рука, кстати, неожиданно оказалась тяжелой, – и вдобавок теперь я не знала, что делать с собственной рукой, поэтому приобняла его за талию, как это делали другие девочки, и с колотящимся сердцем стала ожидать начала забега.

Этот парень вообще потеет? Он и вполовину не был таким липким, как я.

– Команды готовы? – крикнул кто-то, и все тут же стали поспешно вносить последние коррективы в свои стратегии – то перемещая туда-сюда руки, то передвигая крепко связанные ноги.

Рука Тедди напряглась на моем плече, как бы говоря: «Даже не думай что-то улучшать в последнюю минуту».

– Эта сторона будет номер один. – Он похлопал по нашим связанным ногам (точнее, по бедрам), и по какой-то неясной причине его прикосновение обескуражило меня настолько, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Впрочем, он этого, похоже, не заметил.

– А эта – номер два, – указал он на свою свободную ногу.

– На старт!

– Готова? – спросил Тедди.

– Внимание!

Я сфокусировала взгляд на финишной черте у подножия холма.

– Готова, наверное.

– Марш!

Раздался свисток, и все разом сорвались с мест. Половина участников тут же попадала на землю и наелась грязи у самого старта, но нам с Тедди, хоть это и заняло несколько шагов, все-таки удалось поймать ритм – под его непрерывное бормотание «раз, два, раз, два». Финишная черта была обозначена белой линией, проведенной по траве у подножия холма – не слишком далеко от нас. К тому же благодаря склону мы с легкостью набрали скорость.

Наверное, слишком большую скорость.

– Раз, два. Раз, два… нет, это не «два», вот эта нога на «два», – запротестовал Тедди, пытаясь прямо на ходу наладить верный шаг.

– С чего это? – запыхавшись, ответила я взволнованным голосом. – Вот твоя левая нога, вот моя левая нога, они обе на «два».

– Это неправильно. Если они обе будут на «два», то мы не…

Он сделал шаг, намереваясь потащить мою ногу за своей, и вроде как действительно потащил. Но в этот момент я уже потеряла равновесие. Вторая нога подогнулась подо мной с мерзким щелчком, и мы покатились вниз, превратившись в размытое пятно из рук и ног, согнутых под нелепыми углами, вперемешку с небесно-голубыми рубашками поло, и с глухим стуком упали лицами в траву.

Из меня вырвался приглушенный стон. Во рту появился горький привкус, и я попыталась отплеваться сквозь прилипшую к губам траву. Тяжелая рука Тедди лежала у меня на спине, он пошевелился и попытался подняться с земли. Острая, жгучая боль пронзила мою лодыжку, и я резко втянула воздух.

Тедди застыл возле меня.

– С тобой все в порядке?

– Нет, – выдавила я сквозь зубы. – Кажется, я сломала ногу.

Я сморщилась от боли и крепко зажмурила глаза, боясь взглянуть на поврежденную лодыжку. Тедди осторожно пошевелился, а потом чьи-то ловкие руки принялись развязывать наши ноги. Освободившись, я перекатилась на спину и приподняла травмированную ногу, надеясь вправить ее, но лишь застонала от нового приступа боли. Тускло-красный свет солнца проникал сквозь мои сомкнутые веки.

Вокруг кричали и свистели болельщики, подбадривая участников забега. Казалось, никто не заметил, что мы упали, а если кто-то и обратил на это внимание, то наверняка не понял, что я получила травму.

– Эй! – крикнул Тедди, перекрывая шум. Послышались чьи-то шаги. – Надо отвести ее в медпункт.

Кто-то присел рядом на корточки.

– Ты сможешь идти? – раздался недовольный голос мисс Фишер. Я зажмурилась сильнее и покачала головой. – Сюда! Помогите ее поднять.

Меня подхватили под руки и поставили на землю, но я не смогла опереться на левую ногу.

– Давайте я ее поддержу, – предложил Тедди, прижав меня к себе почти так же, как во время забега, только в этот раз у меня не очень хорошо получалось справляться с собственным весом.

Вспомнив о своих потных подмышках, я попыталась возразить, но даже если бы с лодыжкой все оказалось в порядке, я все равно не смогла бы стоять самостоятельно – у меня сильно кружилась голова. Поддерживая, Тедди повел меня, прыгающую на одной ноге, через толпу вниз по склону, к пункту первой помощи.

* * *

Полчаса спустя я сидела на смотровом столе медпункта под ярким светом люминесцентной лампы, прижимая к поврежденной лодыжке пакет со льдом. Тедди ждал меня, сидя на пластиковом стуле, подперев подбородок кулаком. Я не очень понимала, почему он до сих пор со мной, но ничего против этого не имела.

– Не нагружай ногу, пока не заживет, – инструктировала меня медсестра Мендоза. – Обложи льдом и старайся держать ее приподнятой в течение следующих сорока восьми часов.

Она отъехала от стола на своем табурете на колесиках и выдвинула несколько ящиков из медицинского шкафа.

– Похоже, закончились эластичные бинты. Пойду на склад. Только никуда не убегай! – добавила она с таким строгим видом, будто пациенты с вывихнутыми лодыжками регулярно порывались устроить пеший поход километров на десять.

Медсестра вышла, оставив меня наедине с Тедди. Бумага на смотровом столе неприятно хрустела всякий раз, когда я шевелилась, но я все равно ерзала, потому что меня переполняло смущение и я не знала, чем себя занять.

– Спасибо, что помог. Прости, я лишила тебя победы. И оставила без пиццы.

– Вообще-то я не очень люблю пиццу. Слишком жирная еда. – Уголок рта Тедди изогнулся в некоем подобии улыбки. Во всяком случае, это было самое близкое к улыбке выражение лица, которое я у него когда-либо видела. – А вот пепси…

– Извини! – застонала я и, зашуршав бумагой, легла обратно на стол. – По крайней мере, ты знаешь, что я буду страдать. Я пропущу завтрашнюю прогулку и вообще все.

– Бедняжка! Теперь тебе только и остается валяться весь день в постели и читать.

Я приподнялась и, прищурившись, посмотрела на него.

– Как ты узнал, что я буду читать?

– Просто предположил, – пожал он плечами.

Тень улыбки все еще играла на его губах.

– А ты придешь на костер? – спросила я. – Да о чем я говорю? Конечно придешь.

Разжигание большого костра в конце лагерной смены было своего рода традицией, последней возможностью потусить с друзьями до того, как на следующее утро за нами приедут родители. Иззи наверняка ждала, что я обязательно приду на костровую площадку – даже на костылях.

– Я к тому, что… может, ты хочешь потусить завтра с нами? Если не будешь занят, конечно.

– Давай. В конце концов, мы друзья.

– Во всяком случае, теперь до следующего года ты меня точно не забудешь, – пошутила я, потому что не знала, в какой момент следует заткнуться. – Ну типа, теперь, когда я подставила тебе подножку, вывихнула лодыжку и всякое такое.

В этот раз он улыбнулся по-настоящему. Это нельзя было назвать широкой, открытой улыбкой. Нет, она была едва заметной, возможно, немного застенчивой, губы плотно сжаты, но все же это была улыбка.

– Тебя будет сложно забыть.

* * *

Пытаясь устоять на костылях и на одной здоровой ноге, я вставила долларовую купюру в вендинговый автомат, стоявший у задней стены здания клуба, и выбрала E–3. Раздался грохот, и я неловко наклонилась, чтобы достать из лотка банку пепси. Я сунула ее в карман толстовки, развернулась и заковыляла к озеру.

Дым от мескитовых дров, разносимый по полю ласковым осенним ветерком, пах тепло и маняще. Воспитанники лагеря и вожатые толпились вокруг костра, прощаясь с летом и обмениваясь телефонными номерами. Я стала вытягивать шею, высматривая Тедди, но среди силуэтов на фоне пламени разглядеть кого-то одного было непросто. Я узнала лишь Дарвиша – и то потому, что он был на голову ниже остальных и стоял совсем недалеко от меня. Костыли утопали в мягкой почве. На здоровую ногу я надела теннисную туфлю, но не смогла натянуть вторую на перевязанную ногу, так что пришлось воспользоваться старым растянутым носком.

Откуда-то из темноты ко мне подскочила Иззи.

– А вот и ты! – Ее обычно длинные, гладкие волосы теперь были уложены так, что ниспадали тонкими тугими завитками, плюс она нанесла на губы мерцающий блеск. – А я все гадала, когда же ты придешь.

– Прошу прощения. Чтобы спуститься сюда, я потратила кучу времени. Костыли, знаешь ли.

– Идем! – Она потянула меня за рукав толстовки. – Девчонки хотят сыграть в «испорченный телефон», а у меня как раз появилась отличная идея для первой фразы.

Я ее почти не слушала. Тедди стоял внизу, на берегу, и играл в «блинчики», запуская камешки по зеркальной поверхности воды.

– Догоню тебя через минуту, – сказала я Иззи.

Пожав плечами, Иззи пошла дальше, а я заковыляла вниз по склону. Костыли, увязающие в мягком грунте, доставляли больше неудобств, чем приносили пользы. Не замечая меня, Тедди наклонился, подобрал очередной камешек и швырнул в сторону воды. Камень дважды чиркнул по поверхности, а потом булькнул и исчез.

– Надо выбирать плоские, – сказала я. Тедди обернулся – на нем опять были очки в золотистой оправе, немного великоватые для его лица, – а поверх поло он надел толстовку на молнии. – Они лучше прыгают. Ну-ка, подержи.

Я сунула ему в руку костыль, наклонилась, подняла камешек в форме блинчика и метнула его в озеро. Прежде чем утонуть, камень прыгнул раз пять, оставив круги на воде.

– Ты где так научилась? – удивился Тедди.

– У папы. У него, кстати, получается куда лучше. Спасибо, – добавила я и забрала костыль, подставив его обратно под мышку. Затем я достала из кармана банку пепси – прохладную и скользкую на ощупь. – Я подумала, что теперь я твоя должница. Ну, за то, что испортила тебе забег.

Прежде чем отдать ему банку, я обтерла ее рукавом, будто яблоко. Он взял ее и тут же зацепил пальцем ключ, намереваясь открыть. В этот момент меня осенило: напиток, должно быть, слишком сильно переболтался у меня в кармане.

– Может, подождать немного…

Раздался треск, за которым последовало шипение: Тедди выпустил из банки немного воздуха, прежде чем открыть ее полностью.

– Мне кажется, мы бы так и так не выиграли, – ответил он.

– Может быть… – Я попыталась пожать плечами, насколько это было возможно, когда опираешься на костыли. – Теперь мы никогда этого не узнаем.

Он отхлебнул пепси из банки. Так мы и стояли, в стороне от чужой болтовни и от костра, – я, увязшая костылями во влажной почве, и он, деликатно потягивающий напиток, который, вероятно, почти выдохся от тряски. В камышах шелестел ветерок. На дальнем берегу в темноте светились золотом окна домиков у озера.

– Спасибо, – сказал он через минуту.

Не знаю почему, но щеки мои вспыхнули. Может, оттого, что мне показалось глупым услышать благодарность за такую мелочь, как банка пепси.

– Она стоит доллар.

– Не только за пепси, – пояснил Тедди, качнув банкой. – Спасибо, что ты… ну, ты поняла. – Я не поняла, поэтому лишь подняла брови, ожидая продолжения. – Наверное, за внимание, – закончил он неуверенно. Было трудно разглядеть в темноте, при слабом свете костра, его лицо, но мне показалось, что щеки Тедди тоже немного покраснели. – Я не очень хорошо умею общаться с людьми, но с тобой получается как-то легко. С тобой мне приятно разговаривать.

Стараясь не обращать внимания на странное ощущение в животе, я ударила его костылем по кроссовке.

– Друзья и должны быть внимательны.

Он уставился себе под ноги.

– Может, друзья еще должны обменяться телефонами, чтобы не потерять друг друга теперь, когда лето кончилось?

– Конечно, – хихикнула я. – Но у меня с собой нет ничего, чем можно было бы записать.

Застенчиво улыбнувшись, Тедди вытащил из кармана джинсов маркер. Я протянула руку. Он снял с маркера колпачок, придержал мое запястье, и влажный стержень побежал по моей коже, оставляя на ней мурашки. Я не переношу щекотку, но мне удалось побороть желание отдернуть руку. Его почерк оказался аккуратным и четким. Код города отличался от моего, но учитывая, что обучающихся на дому детей отправляли в наш лагерь со всего северо-востока США, в этом не было ничего удивительного. С нами даже была одна девочка, родители которой каждый сентябрь привозили ее из Коннектикута.

– Ну вот, – сказал Тедди, надев колпачок на маркер и отпустив мою руку. – Теперь мы друг друга не потеряем.

Глава 6

Настоящее время

В четверг я отпустила студентов с предмета HIST–102 на десять минут раньше, чтобы успеть заскочить в кабинет. Там снова никого не оказалось. Прошла почти неделя семестра, а Тедди по-прежнему держал слово – он действительно редко сюда заходил. Если бы не органайзер, набитый дешевыми ручками, да пиджак, накинутый на спинку стула, я могла бы подумать, что вообще ни с кем не делю кабинет.

Я бросаю учебные пособия на стол и роюсь в ящиках. Куда я подевала повестки заседания? Я распечатала их утром, но теперь их нигде нет. Рядом с клавиатурой стоит лоток для документов, заваленный бумагами. Быстро просмотрев несколько верхних листов, я понимаю, что не могла положить в него повестки. Привстаю на цыпочки и заглядываю за стол. Он придвинут почти вплотную к стене, что не очень удобно для встреч со студентами, но такова особенность пространства этого кабинета, поскольку я занимаю его не одна. И вот там, в промежутке между задней стенкой стола и потертой дубовой обшивкой стены, лежит то, что я ищу. Должно быть, повестки сдуло туда, когда я закрывала за собой дверь, уходя на лекцию.

Я просовываю ладонь в щель, но рука моя слишком коротка, чтобы дотянуться до бумаг. Выдохнув, я убираю с лица прядь волос, выпрямляюсь и, уткнув руки в боки, прикидываю, что еще можно сделать. Например, можно передвинуть стол, но это кажется чрезмерно радикальным. Опять же, когда в последний раз я пыталась двигать мебель самостоятельно, я потянула мышцу в спине, после чего мне пришлось целый месяц принимать флексерил. Самый логичный следующий шаг – попробовать дотянуться снизу. Я опускаюсь на колени и заползаю под стол. Пальцы шарят вслепую за твердой поверхностью, пока не натыкаются на бумажные листы. Пачка рассыпалась при падении, так что приходится вытаскивать страницы одну за другой, от чего некоторые мнутся. Что ж, членам комитета придется с этим смириться.

Кто-то откашливается.

Я выпрямляюсь так резко, что бьюсь головой о край стола. От боли втягиваю воздух сквозь зубы, вылезаю с бумагами из-под стола и вижу в дверях Тедди.

– Ёк макарёк, ты меня напугал, – бормочу я, потирая макушку.

Тедди протягивает мне руку.

– Ты опять? – говорит он, помогая мне встать. – Снова себя цензуришь?

– Я уже говорила, что хочу выработать привычки получше.

Мы стоим друг к другу гораздо ближе, чем в понедельник в комнате отдыха. Он по-прежнему пахнет карандашной стружкой и чаем с бергамотом, однако на таком расстоянии я замечаю, что он стал пользоваться одеколоном – какой-то тонкий и теплый аромат, с землистыми нотками. Наконец он отпускает мою ладонь. Пульс бьется в пальцах афтершоком.

– Что ж, – бормочу я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно, несмотря на то что у меня перехватывает горло, – мне пора на собрание на другом конце кампуса, так что…

Я машу перед ним стопкой смятых бумаг, как будто этого достаточно для объяснения.

– Понятно, – кивает он.

Однако никто из нас не двигается с места. Я сжимаю и разжимаю пальцы, чтобы они пришли в норму. Наконец Тедди обходит меня, освобождая проход к двери. Я протискиваюсь мимо, но останавливаюсь на пороге.