Всё из-за нашего прошлого

– Хочешь, пройдемся вместе? – вдруг вырывается из меня. Господи, что я несу? – Я не возражаю против компании.

Его глаза встречаются с моими. Мне кажется, что он собирается сказать «нет». Снова эта сказка про белого бычка: опять я протягиваю кому-то оливковую ветвь только для того, чтобы он ее поджег. Ну сколько можно? Однако, к моему удивлению, Тедди отвечает: «Хорошо» – и выходит со мной в коридор.

Я в недоумении от своего поступка – и в то же время довольна. По крайней мере, между нами может быть что-то: нечто вежливое и дружеское, спрятанное в профессионализм. Если быть честной с собой до конца, то, возможно, некая крошечная часть меня испытывает разочарование от того, что не встречает его в кабинете. Беседуя с ним, я чуть менее остро ощущаю горечь из-за того, что произошло между нами много лет назад. Ну в самом деле: мы же взрослые люди. Мы можем вести себя радушно, не боясь, что это напомнит нам о том, какими мы были раньше, о том, как жестоко мы ошиблись.

Мы спускаемся по лестнице и выходим через северную дверь. Сегодня дует легкий ветерок – первый намек на осень, сменяющую тягучее мэрилендское лето, – и этот ветерок шевелит его волосы, пока мы идем по заросшему травой двору. Я стараюсь не смотреть на него, даже краем глаза, но и притвориться, будто его здесь нет, не могу. Рука Тедди лежит на ремешке кожаной сумки для ноутбука, на пальце – золотая печатка его отца, а это значит, что они помирились. Несмотря на кольцо и вычурную римскую цифру в конце имени, семья Тедди – вовсе не потомственные аристократы. Отец – автомеханик из Филадельфии, мама – эмигрантка из Фессалии[36].

Я собираюсь спросить, как поживают его родители, но он начинает первым:

– Ты помнишь то восхождение на гору, когда нам было… лет по шестнадцать, кажется? Вы тогда все разом набросились на меня и убеждали сказать «нехорошее слово».

Я удивляюсь, что он заговорил о нашем прошлом, но воспоминание достаточно невинное.

– А я сказала, что не бывает «нехороших слов». Бывают дурные намерения. – Мои губы кривятся в самоуничижительной улыбке. – Кстати, теперь я понимаю, что это спорное утверждение.

Тедди тихо смеется.

– Каждый раз, когда ты говоришь что-нибудь вроде «ёк макарёк», я только о том дне и думаю.

Хорошее воспоминание. Вспотевшие, чуть ли не сожранные заживо комарами, мы с победоносным видом стояли на каменной плите и орали в сторону горных вершин, пока не охрипли. В груди разливается теплая боль – не по вине чего-то случившегося здесь и сейчас, скорее, это ностальгия, тоска по другому месту, другому времени. Остаток того дня мы провели, лежа на теплом, иссушенном солнцем камне, наблюдая за плывущими над головой облаками и обсуждая наши планы на жизнь.

– А как так получилось, что ты вернулся в Пенсильванию? – спрашиваю я. Это личный вопрос, но не чрезмерно. – Ты всегда говорил, что хочешь уехать и никогда не оглядываться назад.

Тедди вздыхает.

– Такова жизнь, наверное.

Я поднимаю брови, рассчитывая на пояснение, но он молчит, а я не настаиваю.

Здания в комплексе Франклина одноэтажные, приземисто-брутальные. Их пристроили к кампусу в конце семидесятых, чтобы после окончания Вьетнамской войны принять поток студентов. Архитектура так или иначе всегда отражает дух времени. Однако в наши дни комплекс странным образом сочетается с классическими кирпичными зданиями остальной части кампуса. Хотя здесь нет ни плюща на бетонных стенах, ни романтики мягких плюмажей полевого хвоща, обрамляющего горшки с цветами. Мы заходим в первое здание, и Тедди сопровождает меня до самого конференц-зала. Я ожидаю, что мы неловко попрощаемся, после чего я зайду внутрь, однако в тот момент, когда я останавливаюсь перед тяжелой металлической дверью с номером 106, он открывает ее и говорит:

– Только после вас.

На столе в конференц-зале лежат пять коробок с остывшей пиццей – трофеи, оставшиеся от предыдущего совещания. Гэри уже сидит за столом. Он склонил голову над телефоном и даже не удосуживается взглянуть на нас.

– Кстати, ты можешь идти, – говорю я Тедди, открывая коробки в поисках ананаса и канадского бекона. Да где уж там!.. – Эти собрания не такие уж интересные.

Я беру кусок пиццы с сыром, заворачиваю в салфетку и присаживаюсь в конце стола.

– Мне надо убить час до начала следующей лекции. – Он садится, оставляя между нами свободный стул, и придвигается к столу. – Надеюсь, ты не против? Ты единственный человек, кроме Жюльена, кого я тут знаю.

По Тедди никак не скажешь, что он избегает публичности и не очень-то любит знакомиться с новыми людьми. Он говорит тихо, но это больше похоже на спокойную уверенность, чем на недостаток коммуникабельности.

– М-м-м. – Я дожевываю пиццу. – Сейчас исправим. Гэри, Тедди, – обвожу я стол рукой. – Тедди – приглашенный преподаватель истории из университета Карнеги – Меллона.

Тедди поднимается с места, чтобы пожать руку Гэри.

– В последнее время меня чаще зовут «Тед».

Возможно, он просто хотел меня мягко поправить, но прозвучало это как явный намек, что я его уже не знаю, как прежде. Гэри отодвигает телефон ровно настолько, чтобы протянуть через стол ладонь.

– «Шотландки», да? Я до сих пор не простил вам, ребята, тачдаун в четвертьфинале прошлого сезона.

Я догадываюсь, что он говорит об американском футболе, – краем уха я слышала где-то, что Ирвинг входит в третий дивизион, но спорт, если честно, абсолютно не мое. Насколько я помню, Тедди тоже к спорту равнодушен, и, похоже, в этом смысле ничего не изменилось, поскольку он лишь сконфуженно усмехается и меняет тему:

– Как отдохнули летом?

– Великолепно, – отвечает Гэри. – Правда, этого не скажешь о возвращении к работе: не прошло и недели с начала семестра, как меня уже вызывает Джейн, чтобы обсудить мою систему выставления оценок!

Гэри Рид преподает в Ирвинге больше десяти лет. За это время на него поступило двадцать семь официальных жалоб, причем почти все они касались его манеры упорно скупиться на любую оценку выше тройки с плюсом – он похож на жадного дракона, стерегущего свои сокровища. Говорят, в 2007 году он поставил какой-то студентке пять с минусом, но мне кажется, что это не более чем городская легенда. Думаю, он скорее преподаватель, до смерти уставший от студентов, а не упивающийся властью профессор.

Дверь распахивается, и в конференц-зал входят еще двое: длинноногий мужчина с венцом из жидких волос песочного цвета и короткостриженая женщина, за спиной которой, подобно крыльям, развевается кашемировая шаль. Они увлечены разговором об онлайн-лекциях и не прерывают его ради нас, хотя женщина бросает в сторону Тедди мимолетную, слегка насмешливую улыбку.

– …мне интересно, достигнут ли хоть какой-то консенсус относительно правил использования видеокамер? – говорит женщина, выдвигая стул рядом с Гэри.

– В организационном смысле – не совсем. – Мужчина достает из портфеля желтый блокнот и кладет перед собой на стол. – Мне кажется, если бы был достигнут консенсус… простите, но, возможно, это слишком сильное слово, то существовал бы некий регламент, в котором было бы прописано, как необходимо решать такие вопросы в том или ином конкретном случае, принимая во внимание совокупность разных обстоятельств.

Наконец-то все в сборе. Я доедаю кусочек пиццы и вытираю пальцы салфеткой – пора приступать к раздаче копий повестки собрания. Пункты в ней краткие, строго по существу: время встреч, крайний срок подачи заявок, церемония награждения. Я прекрасно понимаю, что мы вряд ли охватим все вопросы за один раз, но преисполнена решимости с самого начала задать хороший темп.

И прежде чем перейти к делу, я представляю Тедди членам комитета. Я не могу заставить себя называть его «Тед», поэтому озвучиваю полное имя. Потом указываю механическим карандашом на женщину в шали.

– Это Трина Мадхани с факультета искусств. Она наш казначей. А это Декан Гудман, наш секретарь.

Долговязый мужчина отрывает взгляд от желтого блокнота и коротко кивает Тедди. Записи, которые он делает в блокноте, предельно сокращены и не поддаются расшифровке, как Манускрипт Войнича[37] или рецепт врача.

– Рад познакомиться с вами, – говорит Тедди. Его взгляд на мгновение задерживается на Гудмане, после чего он добавляет: – Простите, вы декан какого факультета?..

Вздохнув, Гудман отвечает, не отрываясь от блокнота:

– Увы, я Декан по рождению, а не по званию.

Тедди бросает на меня вопросительный взгляд.

– Он имеет в виду, – поясняю я, – что Декан – его имя. Он преподаватель кафедры английской литературы.

– Мы стараемся звать его Гудман, чтобы не возникало путаницы, – подмигивает Трина.

– А я всего лишь рядовой член комитета, – подхватывает Гэри.

Несмотря на отсутствие каких-либо реальных обязанностей, связанных с должностью, Гэри ухитряется придать ей чрезвычайно обременительный характер.

– Ну что ж, приступим. Главное, что стоит на повестке дня, – начинаю я, – это вопрос об установлении крайнего срока подачи заявок на стипендии. В прошлом году мы назначили его для весенних абитуриентов на тридцатое ноября, но мне кажется, более ранний срок даст нам больше времени на рассмотрение.

В течение следующих сорока пяти минут мы обсуждаем пункты повестки дня. Тедди почти все время молчит, он внимательно слушает, но его присутствие все равно отвлекает меня – мой взгляд то и дело возвращается к нему. По правде говоря, раньше я всегда была для него чем-то вроде системы социальной защиты. Но теперь он повзрослел. Он проработал на одном и том же месте семь или восемь лет, тесно общался с учеными из Оксфорда, Стэнфорда и Цинхуа[38]. И не нуждается в моей подстраховке.

Не то чтобы мне не нравится, что он рядом. Проблема заключается именно в том, что мне это нравится, и, боюсь, даже слишком. Всему виной мое ложное чувство безопасности и убаюкивающие мысли о том, что, возможно – только возможно! – мы снова станем друзьями.

– У нас менее десяти минут на завершение, – напоминает Гэри, выводя меня из задумчивости.

– Спасибо. – Я пробегаю взглядом по повестке. – Прежде чем мы разойдемся, я хотела бы вкратце остановиться на наших усилиях по сбору средств. Некоторым из вас я уже говорила, что в декабре мою кандидатуру будут выдвигать на постоянную должность.

На этих словах Трина рассеянно кивает, а Гудман делает в блокноте несколько пометок. Я единственный член стипендиального комитета, который до сих пор не состоит на службе, – и это одна из причин, по которой меня выбрали председателем комитета позапрошлой весной. Никто из остальных членов комитета не был заинтересован в том, чтобы брать на себя такую ответственность, поскольку не нуждался в свежих записях для своего личного дела.

– Жюльен обратил мое внимание на то, – продолжаю я, – что в этом году было бы неплохо активизировать усилия по сбору средств.

Гэри усмехается.

– Каким образом? Начать продавать выпечку? Может, установим киоск с лимонадом на углу Пайк-стрит и Маккалло? – Он качает головой. – Всё это капля в море.

– Значительная часть наших стипендий зависит от пожертвований, – замечает Трина, почесывая бровь карандашом. – И они, как правило, приходят от разных спонсоров. Я не знаю, что еще можно сделать, кроме как найти человека с кучей денег на смертном одре.

– По-моему, мы и так уже делаем все возможное для привлечения дополнительных средств, – добавляет Гудман. – В этом-то и смысл.

Я немного обескуражена таким единодушным сопротивлением моей идее, но в главном они правы – я действительно ухватилась за соломинку после того, как Жюльен об этом сказал. Нелегко убеждать людей выкладывать кровно заработанное, тем более когда существует расхожее мнение, что высшее образование – это роскошь. Многие требуют, чтобы студенты платили за обучение исключительно из своего кармана, – не понимая, какой объем труда нужно вложить, чтобы получить степень бакалавра или выше.

– А как насчет организации праздничного вечера? – Все головы одновременно поворачиваются к Тедди. Он сидит за дубовым столом, скрестив руки, и от внезапного внимания его плечи напрягаются. – Я понимаю, это не мое дело…

– Не-е-ет, – медленно произносит Трина, склонив голову набок. – Продолжайте.

Тедди немного расслабляется. Откашливается.

– В таком городке, как этот, праздничный вечер станет для людей настоящим событием, – говорит он. Трина, прищурившись, постукивает карандашом по блокноту. – Вечер будет интересен и жителям города, и студентам. Вы привлечете людей едой и развлечениями. Возьмете разумную плату на возмещение расходов. Кстати, Клара всегда великолепно организовывала мероприятия, – заканчивает он, будто спохватившись.

Он бросает на меня взгляд, но тут же отводит глаза. Когда мы только познакомились, я не придавала этому особого значения, но с годами мне стало интересно разглядывать профиль его лица – со слегка изогнутой линией носа и резким углом от подбородка до уха. Я заставляю себя сосредоточиться на повестке собрания, делая вид, будто что-то записываю.

Несколько секунд тишину заполняет только щелканье механического карандаша Трины – не раздраженное или тревожное, а ровное и ритмичное. Щелк! Пауза. Щелк! Пауза.

Затем Гудман издает странный звук – нечто среднее между пыхтением и покашливанием.

– Но мы, мягко говоря, не «Метрополитен-опера»[39].

Я расцениваю это как сигнал к своему выходу.

– Каждый год к нам обращается множество абитуриентов, которые хотели бы учиться в Ирвинге, если бы у них была соответствующая финансовая поддержка. Однако стипендий явно не хватает. Если бы мы могли собрать…

– Проведение праздничного вечера влетит нам в копеечку, – неохотно перебивает Трина. Я понимаю, что означает ее тон: она хотела бы мне помочь, но ей мешает прагматичность. – Речь идет не о какой-то устоявшейся традиции. Никто не даст нам гарантии, что мы не потратим деньги впустую.

– Тогда давайте задействуем волонтеров, – предлагает Тедди. – Выйдем на местных предпринимателей, узнаем, не заинтересованы ли они в помощи наших выпускников.

– Мы можем связаться с магазином товаров для вечеринок и узнать, не пожертвуют ли они нам свои залежалые запасы в обмен на то, что мы на листовках укажем их в качестве спонсоров, – говорю я. – Еще можно поискать какие-нибудь местные рестораны, которые на тех же условиях согласятся организовать нам кейтеринг.

Трина откидывается на спинку стула – она не отвергает мою идею с ходу, и я воспринимаю это как обнадеживающий знак. Гудман склоняется над блокнотом и что-то пишет.

– Могу я обратить ваше внимание, что этот вопрос не стоял в повестке заседания? – говорит Гэри. – Я предлагаю отложить его обсуждение до следующей встречи.

– Но обсуждение уже началось, – возражает Трина с ноткой раздражения в голосе. Она встречается со мной взглядом. – Это хорошая идея, однако организация праздничных мероприятий не входит в нашу, так сказать, компетенцию. Подобные вопросы обычно передаются на рассмотрение подкомитета.

Я сдерживаю вздох. Трина – ходячее и говорящее воплощение книги «Правила регламента Роберта»[40], и она весьма полезна, когда нужно убедиться, что все формальности соблюдены, но в такие моменты, как сейчас, это тормозит процесс.

– В таком случае, – говорю я, – кто бы хотел войти в состав подкомитета?

Гэри даже не удосуживается оторвать взгляд от телефона.

– Меня это не интересует.

– А я занят, – говорит Гудман.

– Но мы даже не договаривались о времени встречи, – напоминаю я, однако он только пожимает плечами.

Трина бросает на меня извиняющийся взгляд.

– Я и так уже разрываюсь между этими заседаниями и обязанностью помощника тренера футбольной команды дочери.

На этот раз я даже не пытаюсь сдержать вздох.

– Ладно, тогда отказываемся от идеи праздника.

– А включи меня в состав подкомитета, – неожиданно говорит Тедди.

Я отрываю взгляд от повестки и хмурюсь.

– Но ты всего лишь гость.

– Подкомитет тебе нужен на один семестр, верно? Ты проведешь праздничный вечер осенью, а потом подашь заявление о приеме на работу. После этого ты не будешь во мне нуждаться.

«Нуждаться» – забавное слово. Было время, когда я думала, что нуждаюсь в нем, как в кислороде, что все рухнет, если я не смогу звонить ему каждый вечер перед сном, когда ссорюсь с мамой или проваливаю экзамен. Это было наивное, детское понимание любви, потому что правда, как выяснилось, в том, что я ни в ком не нуждаюсь. Можно любить кого-то всем сердцем, но это не нужда. Когда кто-то уходит из твоей жизни, ты не перестаешь дышать. Планета продолжает вращение, и жизнь течет своим чередом.

– Как председатель стипендиального комитета, я обязана присутствовать на всех заседаниях подкомитета, – подчеркиваю я как можно дипломатичнее.

Я хочу убедиться, что Тедди понимает, на что подписывается.

Он кивает.

– Вполне резонно.

Я задерживаю на нем взгляд на пару секунд, прежде чем повернуться к Трине за одобрением.

– Насколько мне известно, нет таких правил, которые запрещали бы приглашенному профессору работать в подкомитете, – медленно произносит она.

Я судорожно размышляю. Идея, в общем-то, здравая. Тем более, что пока нам удается вести себя корректно. Да и я уже свыклась с мыслью, что буду встречать Тедди в кампусе, – несколько заседаний подкомитета вряд ли что-то изменят.

– Кто-то должен внести предложение, – говорю я.

Как председатель комитета, я не имею права инициировать процесс утверждения.

Трина поднимает руку.

– Предлагаю сформировать специальный подкомитет.

В воздухе повисает многозначительная пауза, и я уже начинаю думать, что два остальных члена комитета категорически откажутся в этом участвовать.

Проходит несколько секунд, и Гудман, вздохнув, поднимает руку.

– Я поддерживаю предложение.

– Кто за, поднимите руки, – прошу я. Все, кроме Гэри, поднимают руки – даже Тедди, хотя официально он еще не член комитета, поэтому его голос не учитывается. – Кто против?

Все смотрят на Гэри. Осознав, что все замолчали, он отрывается от телефона, морщит лоб и недоуменно оглядывается по сторонам.

– Простите, мы за что-то голосовали?

– Уже не важно, – отвечает Гудман, дописывая что-то в свой блокнот или, возможно, рисуя Гэри в виде человечка – трудно сказать наверняка. – Предложение в любом случае принято.

* * *

Я запираю кабинет в конце рабочего дня, в этот момент в сумке начинает звонить телефон. Достаю его из бокового кармана. На часах – начало седьмого. На экране высвечивается сообщение о двух пропущенных звонках: один – явно спам, другой – от Иззи. Должно быть, вызов сразу переключился на голосовую почту. В этих старых зданиях со связью всегда проблемы.

Иззи:

Господи, я снова по тебе скучаю!! Наверное, нам пора уже что-то замутить.

Я улыбаюсь, качая головой, кладу ключи в карман и, пока иду по коридору к лестнице, набираю сообщение. У Иззи всегда лучше получалось общаться вживую. Какое-то время после ее переезда в Лиссабон мы ежемесячно созванивались по «Скайпу» – мы называли это «кофе с трепом»: каждая из нас заходила в местное кафе, подключалась к вайфаю, и мы делали вид, будто у нас совместный поздний завтрак. Но постепенно даже такое общение сошло на нет, перемоловшись в суете наших совершенно разных графиков.

Клара:

Только что вышла с работы. Давай пообщаемся на выходных?

Иззи:

Не могу. Лечу на Порту-Санту[41] с новой подружкой:/

Клара:

Бедняжечка!

Иззи:

лол, угомонись!!

Иззи:

Скоро поговорим. Обещаю!! Чмоки-чмоки.

Я останавливаюсь на верхней площадке лестницы, и мои пальцы замирают над экраном. Если я подам хоть какой-то знак, что это важно, Иззи оставит все дела и бросится к телефону, но, с другой стороны, действительно ли это так важно? Что может быть экстренного в ситуации с Тедди, или в перспективе получить постоянную должность, или в этом праздничном вечере, который мне предстоит организовать? Как-то странно раздувать из мухи слона.

Клара:

Звучит оптимистично. Веселитесь. Люблю тебя!

– Очень не советую переписываться, стоя на лестнице.

Низкий, уверенный знакомый голос эхом разносится по лестничной клетке, и я отрываю взгляд от телефона. Тедди остановился между этажами. Сумка с ноутбуком перекинута через плечо, руки – в карманах брюк.

– Более половины производственных травм случаются из-за беспечного отношения к лестницам.

– При этом восемьдесят три процента статистических данных придумываются на ходу, – парирую я.

Уголок рта Тедди приподнимается – это не совсем улыбка, скорее, намек на что-то знакомое. Такое чувство возникает, когда проходишь мимо незнакомца, уверенный, что ты его откуда-то знаешь, но пока пытаешься вспомнить, он уже теряется в толпе.

– А ты почему до сих пор здесь? – спрашиваю я.

– Как раз собирался уходить, – отвечает он. – Всего лишь хотел проверить, заперла ли ты кабинет.

Я киваю.

– Проводишь меня до машины? – несмело произношу я.

Уэс бдительно следит за парковкой – я могу спокойно ходить тут одна, – но мне нужен повод поговорить. После собрания Тедди ушел в спешке, чуть не опоздав на свою лекцию в 16:00.

– Конечно, – отвечает он. Его темные глаза пристально смотрят на меня, пока я убираю телефон в сумку и спускаюсь к нему по лестнице. – Мне тоже туда нужно.

Он вытягивает руку, как бы говоря: «Дамы вперед», и следует за мной.

Мы выходим из Дворца словесности в ясный сентябрьский вечер. Небо в лучах угасающего дневного света выглядит тускло-голубым.

– Хотела поблагодарить тебя, – говорю я, – за идею праздничного вечера, а еще больше за то, что ты предложил себя в состав подкомитета. Я знаю, что это… ничего тебе не даст. Какой смысл добровольно подключаться к общественной работе, если ты здесь приглашенный преподаватель? Короче, знай: я это ценю.

Он молчит несколько секунд, глядя на тротуар, пока мы идем к моей машине.

– Если бы люди добровольно делали только то, что приносит им пользу, думаю, мир стал бы хуже.

Я не знаю, что ответить, поэтому киваю. Странно было бы ожидать, что он предложил помощь лишь ради меня, но, возможно, в глубине души я на это эгоистично надеялась.

– Я тут подумал, может, встретимся в пятницу, часа в четыре, например? – предлагает Тедди.

– Я не против.

Мы подходим к моему старенькому «вольво» с облупившейся местами синей краской – пожалуй, самому уродливому из всех преподавательских автомобилей. На зеркале заднего вида висит хвойный освежитель воздуха. Он утратил все свои освежающие свойства еще несколько месяцев назад, но я была слишком занята, чтобы выбросить его, – точно так же, как последние лет шесть я слишком занята, чтобы купить новую машину.

– Просто для уточнения: ты же не имеешь в виду пятницу, которая завтра?

Тедди выгибает бровь.

– А что, бывают какие-то другие виды пятниц?

Я качаю головой.

– Ладно, ты не понял. Я хотела спросить, не может ли наша встреча подождать до следующей недели? Мне бы хотелось привести в порядок мысли, прежде чем мы начнем.

– Абсолютно справедливо! – Он поправляет ремешок сумки для ноутбука. – Я постараюсь найти место для встречи.

Наверное, инициатива должна была исходить от меня, но я не спорю, поскольку у меня и так забот выше крыши. Я тереблю ключи в руке, пробегая пальцами по шнурку с кадрами из сериала «Дневники вампира»[42], который у меня, наверное, с семнадцати лет – так давно, что рисунок на нем почти стерся. Мы вновь оказываемся в странном тупике: никто из нас не знает, как попрощаться, и от этого я начинаю нервничать.

– Я припарковался в секторе G, – говорит он.

Продолжая крутить шнурок между пальцами, я киваю.

– Ясно. Ну что ж, увидимся завтра. Или, может, на следующей неделе?

Я задаю этот вопрос лишь потому, что вижу его не каждый день, и просто хочу прощупать почву. Мне любопытно, в какие дни он бывает в кампусе, чтобы знать, чего ожидать.

Он задерживает на мне взгляд, затем опускает глаза и хмурится. Когда он вновь поднимает глаза, то произносит только: «Доброй ночи, Клара», – и уходит.

– Доброй ночи, – отвечаю я ему в спину.

Я открываю машину и забираюсь на водительское сиденье. Снимаю с плеча сумку и бросаю ее рядом. Я сижу и жду, пока он не скроется за углом Дворца словесности, после чего с громким стоном падаю вперед и ударяюсь лбом о руль. Если дело пойдет так и дальше, то я еще до середины семестра достану из шкафа в доме родителей свой старенький MP3-плеер и переслушаю все самые тоскливые треки, какие только смогу найти: возможно даже, «Хоторн-Хайтс»[43] или одноименный альбом «Зе Юзд»[44].

Возьми себя в руки.