Всё из-за нашего прошлого

– Вернусь через пять минут. Надеюсь, к моему возвращению все будет наготове.

Я взглянула на Иззи, ожидая возмущенных реплик, но она была слишком занята планированием моего убийства.

– Зачем ты сказала, что мы можем его победить?

– Потому что мы можем его победить. – Я достала из шкафа набор с игрой. – Дома родители не разрешают мне играть даже в «Угадай, кто?», – объяснила я, усаживаясь за стол и раскладывая доску. – Так что приходится тренироваться в «Тривию». Поверь, мы легко его победим.

По тому, как она нахмурилась, можно было с уверенностью утверждать, что Иззи это нисколько не убедило, однако скоро она поймет, как была неправа. Самомнение Дарвиша, очевидно, раздуто донельзя, и мне не терпелось сбить с него спесь.

Когда он вернулся, я уже закончила раскладывать карточки. Вместе с ним пришел мальчик, которого я раньше не видела, – непохожий на Дарвиша во всех отношениях. Дарвиш был коротышкой, а его друг – высоким и худощавым. Он будто рос слишком быстро – настолько быстро, что не все части тела за ним поспевали. Если Дарвиш одевался как чей-нибудь средних лет папаша, то его товарищ носил вязаный свитер поверх рубашки с воротником-стойкой – словно сбежал в чем был из школы-интерната.

И если Дарвиш вел себя жутко беспардонно, то этот мальчик, как я вскоре убедилась, был исключительно тихим.

Я протянула руку через стол, как только они заняли места.

– Клара Фернсби.

Мальчик взял меня за руку и быстро, но крепко пожал ее, не потрудившись назвать свое имя.

– Это Теодор Харрисон Третий, – представил его Дарвиш с еще более самодовольным видом, чем обычно.

О господи! А вдруг он действительно сбежал из школы-интерната?

– Это что, твое настоящее имя?

Теодор Харрисон Третий нахмурил густые брови и посмотрел на меня так, будто никогда в жизни не слыхал вопроса нелепее. Его влажные каштановые волосы завивались на концах, а темные глаза обрамляли очки в золотистой оправе. Подобные очки раньше я видела только у своего деда.

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто звучит как-то старомодно. Как Теодор Рузвельт. Или король Георг Третий. Ну, ты понимаешь… – закончила я, неуверенно пожав плечами, поскольку у меня сложилось отчетливое впечатление, что он не понимал. Он смотрел на меня как на насекомое с растопыренными крылышками, приколотое к пробковой доске для изучения. – Может, у тебя есть какое-нибудь прозвище или типа того?

– Иногда папа зовет меня Тедди, – пробормотал он.

– Тедди так Тедди. – Я положила перед ним игровую фишку. – Вы, мальчики, будете оранжевыми. А мы – зелеными.

– Но мне нравится красный, – запротестовал Дарвиш.

– Какая разница, что тебе нравится? – огрызнулась Иззи.

Я проигнорировала их пререкания, сосредоточившись на куда более интересном противнике, сидевшем напротив. Я могла победить Дарвиша – в этом я не сомневалась ни секунды. Но я ничего не знала о Тедди. Может статься, что он хорош в «Тривии».

– Теперь нам нужно придумать названия команд.

Дарвиш тут же принялся перебирать названия, непременным атрибутом которых были слова, которые нам не разрешалось произносить дома – да и в лагере, наверное, раз уж на то пошло, – однако Тедди сидел, скрестив руки на столе, и хмурился.

– Это не входит в правила.

У него был тихий и чуть более низкий, чем у Дарвиша, голос, и я подумала, что, возможно, он старше всех нас.

– Не входит, – согласилась я, – но моя мама говорит, что, если у команды есть название, она более сплоченная. Так что мы с Иззи назовем свою команду «Королева Елизавета Первая».

Я одарила Тедди самодовольной улыбкой. Возможно, он и Третий, но первой в этой игре буду я.

Дарвиш усмехнулся.

– Это самое дурацкое название, какое мне доводилось слышать.

Тедди проигнорировал его – прищурившись, он посмотрел на меня.

– Ладно. Тогда мы с Дарвишем будем «Я – Смартак».

– О-о-о, тебе нравится история? – спросила я.

– Мне нравятся почти все предметы.

Я ничего не могла с собой поделать. Я продолжила говорить несмотря на то, что ему явно было все равно:

– Но ты, как и я, назвал команду в честь исторической личности. Спартак, Смартак[29]…

– Я решил поддержать тему.

– История – мой любимый предмет. Я собираюсь стать преподавателем.

В том, что я училась дома, за кухонным столом, а моя домашняя работа по математике была неотличима от семейного бюджета на месяц, который мама накидывала на обороте счета за электричество, было нечто такое, что заставляло меня по-особому ценить труд преподавателей. И дело было не в том, что мне не хватало образования или что мои родители были плохими учителями: мама имела степень бакалавра в области дошкольной педагогики, а отец, несмотря на свойственное ему немногословие, хранил в памяти огромный запас пословиц и поговорок, а также искренне стремился передать своим детям все приобретенные им практические знания (правда, чаще всего это сводилось к тому, что я неподвижно стояла у открытого капота его белого «Шевроле Сильверадо», изнемогая от тяжести фонарика «Маглайт», который держала над свечами зажигания). Но теперь все это крутилось у меня в голове, и мне не с кем было поделиться своими мыслями.

Тедди бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, от которого я вдруг почувствовала себя совершеннейшим ничтожеством – будто я маленькая девочка, которая бегает за ним по игровой площадке и выпрашивает поцелуй.

– Так мы будем играть в «Тривию» или нет?

Мое лицо обдало жаром.

– Я просто поддерживала беседу. Не обязательно грубить.

Он приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, но тут же потерял шанс произнести что-либо, поскольку Иззи – вероятно, в попытке разрядить обстановку – зачитала вслух вопрос о «Битлз» и принялась препираться с Дарвишем по поводу правильного ответа. Вопрос был связан с бровью Ринго Старра.

– Прости, – пробормотал Тедди после долгой паузы. – Я не хотел показаться грубым. Я только… – Он замолчал, уставившись на игровую доску. – Наверное, у меня мало опыта общения с…

– С девушками? – перебила я.

– С людьми. – Кончики ушей Тедди слегка покраснели, словно он стеснялся признаться в этом. – В основном я разговариваю с родителями. Ну и с Дарвишем еще, но ему запрещают пользоваться мобильным телефоном, так что мы общаемся только в лагере.

– Наверное, тебе не помешало бы завести друзей. – Когда он бросил на меня укоризненный взгляд, я быстро добавила: – Я не имела в виду ничего плохого! Я…

– Она хотела намекнуть, что тебе не помешало бы завести друзей, которые не были бы Дарвишем, – перевела Иззи. – Ну, знаешь, кого-то, у кого была бы хоть капля…

Дарвиш сложил ладони рупором и издал отвратительные трубные звуки «уо-уо-уо», фактически заглушив все, что говорила Иззи. Она попыталась возмутиться, повысив голос и прокричав что-то об умственной отсталости, но он и это пропустил мимо ушей.

– В общем, я хотела сказать… – обратилась я к Тедди, изо всех сил стараясь не замечать перепалку Иззи с Дарвишем, – что могла бы стать твоим другом. Если захочешь.

Я не совсем понимала, почему вдруг сделала ему предложение прямо сейчас. Может, мне показалось, что это станет милым поступком. Тедди слегка нахмурился. Очевидно, он тоже не очень понял.

– Но ты едва меня знаешь.

– Я уверена, что узнавание друг друга – это тоже часть дружбы.

Он принялся обдумывать мои слова, слегка прищурившись. В уголках глаз образовались морщинки, отчего Тедди стал похож на старца в теле подростка, не по годам мудрого, но в то же время сомневающегося. Я прикусила нижнюю губу, ожидая ответа.

– Ладно, – наконец сказал он. Но даже протягивая мне руку, он казался каким-то настороженным, будто уже приготовился обработать ее дезинфицирующим средством. – Друзья.

– Друзья, – согласилась я, и мы обменялись рукопожатиями.

Глава 4

Настоящее время

В первый день осеннего семестра я приезжаю пораньше и полчаса сижу на парковке, набираясь смелости перед тем, как зайти в здание. В салоне моего «вольво» беспорядок: на пассажирском сиденье и на центральной консоли разбросаны чеки и бумажные обертки из-под соломинок для напитков. Я разглядываю Дворец словесности и барабаню пальцами по старому чехлу «от Эда Харди»[30] на руле. В какой-то период жизни, много-много лет назад, я казалась себе достаточно импульсивной, чтобы решиться на пару татуировок. У меня была своя «доска настроения» на «Поливор»[31] и всякое такое. Но как бы мне, подростку, ни хотелось поверить в то, что я люблю риск и жизнь на грани, со временем оказалось, что надежная повседневность мне куда ближе.

Сделав глубокий вдох, я достаю термос с кофе со льдом и вылезаю из машины.

Не то чтобы я не имела права возразить. Я могла сказать Жюльену, что мне некомфортно делить кабинет с кем-то. Но поскольку я уже согласилась впустить в него другого человека, то теперь, чтобы сдать назад, мне пришлось бы раскрыть истинную причину своего неудобства, и что-то в этой перспективе до боли напоминало мне подростковые времена, когда вожатая в лагере заставляла нас меняться койками, если какая-то из девочек жаловалась. Я совсем не душа компании, но, по крайней мере, стараюсь дружить с коллегами. Как бы ни было тяжело мне сегодня идти на работу, но, чтобы меня воспринимали всерьез, я обязана соотносить возникшую ситуацию со своими желаниями. И профессионализм, как всегда, победил. В любом случае я не так уж много времени провожу в кабинете. Если это будет неудобно – а я предвижу, что будет неудобно, – то подкорректирую рабочий график так, чтобы находиться в кабинете в основном в его отсутствие.

Поднимаясь по лестнице на третий этаж, я прохожу мимо Эндрю Грина. Он один из трех самых уважаемых профессоров кафедры истории в Ирвинге, причем двое других весной уходят на пенсию. Тонкие, будто вырезанные из бумаги губы Грина складываются в то, что, вероятно, должно означать улыбку, но по факту получается нечто вялое и невнятное. В обычных обстоятельствах я бы провела остаток утра, гадая, ненавидит он меня или нет, но сейчас я слишком погружена в собственные мысли, чтобы обращать на него внимание.

К тому времени, как я добираюсь до третьего этажа и сворачиваю в коридор, ведущий к моему новому кабинету, я уже чувствую себя как выжатый лимон. Сердце сжимается в груди, как мячик-антистресс, когда я подхожу к двери из орехового дерева, на которой блестят выгравированные на латунной пластинке цифры 326. Я касаюсь прохладной металлической ручки, делаю глубокий вдох носом и выдыхаю через рот.

Да соберись уже, Клара!

Я нажимаю на ручку, и дверь распахивается.

В кабинете пусто.

Ну, не совсем пусто, но людей здесь точно нет. Никакой драматичной встречи с бывшим другом, стоящим у письменного стола с лицом, которое приобрело зловещий оттенок от зеленого света классической настольной лампы. В кабинете стало больше на один письменный стол – я догадываюсь, что это Жюльен попросил притащить его сюда, – но, похоже, к столу еще никто не прикасался. В углу стоят помятые картонные коробки со всякой всячиной из моего старого кабинета. Я до сих пор не потрудилась распаковать их. Маленькая комната способна вызвать клаустрофобию. Возможно, я должна была настоять на том, чтобы Жюльен нашел кого-нибудь еще, с кем я могла бы разделить кабинет, – того, с кем я чувствовала бы себя свободнее. Но, с одной стороны, я сомневаюсь, что кто-то из штатных профессоров отказался бы от своего заслуженного уединения, а с другой – большинство преподавателей, работающих по контракту, уже и так сидели в кабинетах по три-четыре человека.

Прежде чем сесть в скрипучее офисное кресло, я ставлю термос на стол и выпутываюсь из ремня наплечной сумки. По понедельникам до 13:30 лекций у меня нет. Первые полчаса я провожу за ревизией почтового ящика, подготавливая его к волне сумбурных студенческих писем, которая, без сомнения, захлестнет меня примерно со следующей недели. Между делом беру свой кофе с наполовину растаявшим льдом и делаю глоток, замечаю, что термос оставляет на столе кольцо конденсата. Я вытираю пятно широким рукавом свитера. Летняя погода еще не сменилась осенней, однако в лекционных залах кондиционеры будут работать до тех пор, пока на улице не станет совсем холодно, так что я предпочитаю одеваться потеплее.

Разобравшись с электронной почтой, я откидываюсь на спинку кресла и принимаюсь размышлять, чем бы еще занять голову. Пальцами тереблю висящую у меня на шее монетку, потускневшую от времени. Это копия шестипенсовика эпохи Елизаветы I, но я всегда ношу ее перевернутой на обратную сторону – там изображен разделенный на четыре части щит. Вздохнув, я встаю.

Поскольку на это утро особых планов у меня нет, я решаю закончить разборку вещей. Опускаюсь на колени на пол, расправляя вокруг себя юбку с цветочным принтом, и начинаю одну за другой вскрывать коробки. Но как бы я ни старалась сосредоточиться на этом занятии, я постоянно ощущаю легкое, едва заметное покалывание в затылке. Сознанием я понимаю, что за соседним столом нет никого, кто мог бы наблюдать за мной, и все равно то и дело оглядываюсь через плечо, будто ожидая, что он вот-вот материализуется – быстро и бесшумно, как кошка. Разумеется, он где-то в кампусе, даже если его нет в кабинете.

Я протягиваю руку к термосу, чтобы еще раз глотнуть кофе, но кроме льда в нем ничего уже нет. Который час? Я стараюсь ограничивать потребление кофеина – от избытка кофе меня начинает бросать в дрожь, – однако сейчас почти одиннадцать, а в комнате отдыха для преподавателей стоит и манит к себе кофемашина «Кьюриг»[32]. Я поднимаюсь и разглаживаю юбку, беру термос и направляюсь к двери.

Тревожное чувство вновь охватывает меня, когда я прохожу по коридорам, уверенная, что могу столкнуться с ним за любым углом. Это похоже на игру в прятки в детском летнем лагере – когда выглядываешь из-за густых ветвей вирджинской сосны, ухватившись за ствол липкими от смолы пальцами, и сердце колотится в груди, поскольку ты знаешь, что в любой момент может получиться так, что на тебя смотрит чье-то лицо. Возможно, я переживаю зря. Может, он заболел сегодня, в самый первый рабочий день, а может, уже утратил благосклонность Жюльена, и его в срочном порядке отправляют обратно в Карнеги – Меллон.

Не то чтобы я желала Тедди чего-нибудь плохого. Ну правда! Я надеюсь, что он здоров и у него впереди долгая успешная карьера. Однако было бы намного проще, если бы эта карьера развивалась где-нибудь подальше от меня. Гораздо легче принять, что наша дружба мертва и захоронена, когда не нужно беспокоиться о том, что я могу наткнуться на него у кулера с водой.

Кстати говоря…

Я замираю в дверях комнаты отдыха и удивленно втягиваю воздух. Удивленно, но не чрезмерно, поскольку я знала, что рано или поздно это все равно бы случилось. Но я не готова к тому, что это случится именно сейчас.

Перед кофемашиной стоит высокий мужчина в хорошо отглаженных брюках и мятой классической рубашке. Он достаточно педантичный, чтобы накрахмалить и погладить рубашку, но при этом и рассеянный, из-за чего может надеть не ту рубашку перед выходом из дома. В кофемашине нет капсул, оттуда вытекает лишь горячая вода. Мужчина разрывает бумажную обертку чайного пакетика и опускает его в обычную белую кофейную кружку.

И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать или вообще как-то отреагировать, он поворачивается, и его темно-карие глаза встречаются с моими. На лице мелькает удивление, но не шок – выходит, он уже знает, что я работаю здесь.

– Клара, – произносит он и ставит кружку на стол.

Почему он поставил кружку? Вряд ли мы будем обниматься – мы не в том положении, чтобы обниматься, и он, похоже, осознает это с секундным опозданием, поскольку протягивает руку обратно за чаем.

– Я хотела налить себе кофе, – тихо говорю я в надежде, что это поможет нам избежать неловкости.

Он слегка качает головой – будто увидел привидение и не может поверить, что встретился со мной опять после стольких лет.

Это чувство взаимно. Ну, в какой-то степени. Многое в нем осталось таким же, каким я помню, но появилось и что-то новое – например, то, как его бицепсы выпирают из мятой рубашки. А еще он сменил очки. Теперь они в черепаховой оправе и более округлые, чем прежние, что еще больше подчеркивает его мощную челюсть и точеный «греческий» нос. Интересно, ему Минди помогала выбирать новые очки? Очевидно, по ее мнению эти очки идут ему больше? Если так, то я ненавижу ее, потому что она права.

– Как ты… – начинает он спрашивать именно в тот момент, когда я уже тараторю:

– Мы будем работать в одном кабинете.

Его брови сходятся на переносице – он испытывает и замешательство, и настороженность.

– Что?

– Я не знала, в курсе ли ты и просил ли предоставить тебе другое место, – говорю я. – Жюльен спросил меня, согласна ли я разделить кабинет с приглашенным профессором. Я и понятия не имела… – Я замолкаю, качая головой. – Я согласилась до того, как он назвал твое имя. Так что, если ты захочешь поменяться с кем-нибудь местами, то я честно…

Если бы я могла связать предложение без путаницы в мыслях, то было бы гораздо проще. Тедди прислоняется бедром к стойке и делает глоток чая, ожидая, пока я закончу. Даже по прошествии стольких лет он, похоже, помнит, что мне нужна тишина, чтобы сосредоточиться, и не делает ни малейшей попытки заполнить паузу или закончить предложение за меня.

– То я не обижусь, – говорю я наконец.

Он опускает кружку.

– У меня нет проблемы в том, чтобы с кем-то разделить кабинет. В любом случае, мне кажется, я не стану проводить слишком много времени за столом.

Я расслабляю плечи. Я не уверена, сутулюсь или нет, но, наверное, все же сутулюсь. Мне очень странно снова видеть его, тем более таким, но теперь, по крайней мере, я знаю, что мое присутствие не застало его врасплох. После той болезненной встречи в Балтиморе я ожидала большей неловкости. Но это было довольно давно. Возможно, для него это все уже в прошлом.

Я направляюсь к кофемашине, и он уступает мне дорогу. Наблюдает, как я засовываю термос под диспенсер для льда.

– Давно здесь? – спрашиваю я лишь для того, чтобы не молчать.

– Приехал вчера из Питтсбурга.

В общем-то я другое имела в виду, но теперь мне даже становится интересно, как обстоят у него дела в бытовом плане. Например, оставил ли он Минди дома или привез с собой?

– Под словом «здесь» я имела в виду кампус, – уточняю я, загружая в кофеварку капсулу, и нажимаю на кнопку.

– Нет, я, хм-м… – Он откашливается. – Я веду занятия по утрам, по понедельникам и средам. История американских колоний до 1763 года.

Точно. Он же приглашенный преподаватель, а значит, обязан читать лекции. Я помню тот день, когда он сказал мне, что изучает историю – и что хочет заниматься исследованиями, а не преподавать, поскольку считает себя недостаточно коммуникабельным. Но в конечном счете мы все становимся преподавателями. Я стремилась к этому совершенно сознательно, но для многих коллег и однокашников на протяжении долгих лет это было скорее вынужденной мерой. Исследования – вот их настоящая страсть.

В то время я не задумывалась, каким преподавателем станет Тедди. Он моложе любого из профессоров-мужчин, которые попадались на моем пути. И – я не могу себе в этом лгать – более привлекательный. Он относится к тому типу мужчин, которые получали рейтинг «острый перчик» на сайте «Оцени моих профессоров», пока администраторы не осознали, что позволять студентам оценивать преподавателей по их привлекательности – это несколько за гранью.

Тедди поднимает брови и кивает на кофемашину.

– Твой термос…

Я оглядываюсь примерно за полсекунды до того, как термос начинает переполняться, – должно быть, я нажала кнопку для наполнения высокого стакана, забыв, что в термосе остался лед. Я поспешно выхватываю термос из-под дозатора. Струйка кофе попадает на поддон для сбора капель и выплескивается на столешницу.

– Блин блинский, – бормочу я, отрывая от рулона сразу несколько бумажных полотенец и сминая их в комок, чтобы вытереть пролившийся кофе.

Тедди наблюдает за мной с непроницаемым выражением лица, слегка нахмурившись. Вероятно, он думает о том, какая я криворукая. Да, я всегда была немного «мисс катастрофа». Довольно целеустремленная, но неорганизованная в быту.

– С каких это пор ты избегаешь сквернословия? – спрашивает он.

Я втягиваю в рот немного горячего кофе, но при этом капаю себе на большой палец, и кожа на нем становится ярко-красной.

– С тех пор, как начала преподавать.

– Вообще-то тут университет, а не детский сад. Многие профессора говорят как хотят, ничем себя не ограничивая.

– Штатные профессора, – уточняю я. Обожженная кожа на пальце еще болит, я собираю мокрые бумажные полотенца и нажимаю на педаль мусорного ведра, чтобы их выбросить. – Каковым я пока не являюсь.

Я смачиваю бумажное полотенце в раковине, чтобы протереть термос, и мучительно размышляю, как завершить эту встречу так, чтобы он не подумал, будто я стремлюсь побыстрее от него отделаться. Завинчиваю крышку термоса.

– Мне пора возвращаться в кабинет.

Он выдыхает.

– Ну да. А у меня назначена встреча, и мне правда надо быть… – Он указывает большим пальцем через плечо.

На мгновение мы замираем. На протяжении всего разговора мы держали между собой дистанцию, так что, конечно, никто из нас не собирается распахивать объятия и дипломатично говорить «я так рад был тебя увидеть».

– Это было странно, – вместо этого говорю я, – верно? Еще увидимся.

Он кивает, и его кадык дергается.

– Странно, – соглашается он, и мы оставляем все как есть.

* * *

Остаток дня между учебными занятиями и консультированием студентов я провожу в каком-то непонятном напряжении, думая о том, как бы еще раз не попасться Тедди на глаза. Я испытала некоторое облегчение от того, как закончилась наша первая встреча, но меня не покидает ощущение, что мы не сможем избегать неловкости весь семестр. Увидев его через много лет, я прошла что-то вроде ускоренного курса по изучению всех тех мелких деталей, которые, как мне казалось, я давно забыла: то, как вьются волосы у него на затылке, если он долго не стрижется, или как пахнет от него карандашной стружкой и чаем с бергамотом. По дороге домой я снова пытаюсь дозвониться до Иззи, но звонок в очередной раз переключается на голосовую почту. В Лиссабоне десять вечера, так что она, должно быть, уже в постели.

Когда я подъезжаю к дому, возле него на дорожке уже стоит джип сестры. Последние четыре года я снимаю квартиру, не решаясь покупать жилье, пока меня не приняли на постоянную должность, так что дом этот совершенно не в моем вкусе – он обит вагонкой, выкрашенной в неприятный фисташково-зеленый цвет, а живую изгородь под окном гостиной давно не мешало бы подстричь. Но все-таки это дом. И Рейган теперь есть где жить вне кампуса, не беспокоясь о стоимости проживания.

Я открываю дверь и оставляю сумку на вешалке в прихожей. Потом иду на кухню, достаю из холодильника клубнику и бутылочку взбитых сливок – наш обычный десерт перед ужином. Кухня, как и весь дом, мне совсем не по душе: белые шкафчики с безликой стальной фурнитурой и приклеенный пластиковый фартук. Здесь мне нравится только окно над раковиной, из которого виден старый клен, растущий сбоку от дома, чьи листья всегда играют роль первых вестников смены времен года. Сейчас они в основном еще зеленые. Я смотрю в окно, промывая клубнику в дуршлаге под краном. Солнце опускается за соседние дома, и легкие облака постепенно окрашиваются в лососево-розовый цвет.

О присутствии Рейган меня извещают шлепки босых ног по виниловому ламинату. Я оглядываюсь и вижу сестру, одетую в атласную пижаму и вытирающую мокрые волосы. Она наклоняет голову вниз и заматывает ее в махровое полотенце.

– Привет, – говорю я, поворачиваясь обратно к раковине. – Как прошли занятия?

Рейган усаживается на барный стул с противоположной стороны стойки и, вытащив клубничку из дуршлага, отправляет ее в рот.

– Нормально. Правда, мне показалось, что преподша по женской литературе – ярая фанатка правильного оформления учебных работ. Первым делом она заставила всех зайти на сайт Университета Пердью[33] и зачитать вслух, по очереди, методические указания.

Я удивленно поднимаю брови. Я не знаю по именам всех преподавателей английской литературы, но могу назвать нескольких, которые поступили бы именно так, и мне, если честно, трудно за это их упрекать.

– Наверное, она устала от того, что ни младшие, ни старшие курсы не умеют правильно ссылаться на источники.

– А вот профессор средневековой литературы, похоже, клевый мужик. Он начал лекцию с того, что прочитал вступительные строки из «Беовульфа». Мы еще удивились, что это за язык такой? А он объяснил, что это древнеанглийский, но не тот древнеанглийский, на котором писал Шекспир. Настоящий древнеанглийский – он совсем другой.