Всё из-за нашего прошлого

Жюльен несколько секунд щелкает по клавиатуре компьютера, щурясь на экран.

– Нет, прошу прощения. Его зовут Харрисон. Теодор Харрисон. Специализируется на морской истории северо-восточных колоний. Возможно, это не совсем тот собеседник, который вам нужен, но… – Жюльен замолкает, уставившись на мои пальцы, вцепившиеся в спинку стула. – Что-то не так?

Я следую за его взглядом. Я сжала стул так сильно, что костяшки пальцев побелели. Я отпускаю стул, и кровь приливает к пальцам, вызывая зуд и покалывание.

– Все в порядке. – Я натягиваю на губы вымученную улыбку и трясу головой, надеясь, что выгляжу не таким роботом, каким себя ощущаю. – Все просто замечательно.

Глава 2

Настоящее время

Я с такой силой толкаю качающуюся деревянную дверь в женский туалет, что она отскакивает от дверного стопора. Туалеты во Дворце словесности оформлены в стиле, смутно напоминающем эдвардианский, – с лакированными деревянными кабинками и глазурованной плиткой под кирпич с почерневшей от времени затиркой, – что свидетельствует о примерно столетнем возрасте здания. Я поворачиваю кран над раковиной и ополаскиваю лицо холодной водой. Но даже после того, как я вытерлась бумажным полотенцем, мое лицо в отражении все равно выглядит так, будто я только что увидела привидение. Я хватаюсь за края керамической раковины и судорожно втягиваю воздух ноздрями.

– Возьми себя в руки, Клара, – бормочу я тусклому зеркалу.

Позади меня раздается шум спускаемой воды, и скрипучая дверь одной из кабинок открывается. Оттуда выходит долговязая девушка в спортивной юбке и рваных чулках в сеточку. Скорее всего, первокурсница – занятия начнутся только со следующей недели, однако новоиспеченные студенты приезжают пораньше, чтобы заселиться в общежития и немного освоиться. Девушка встает у раковины рядом со мной и, сочувственно улыбаясь моему отражению, начинает намыливать руки, трижды выдавив на них мыло с цитрусовым ароматом. У нее иссиня-черные волосы, из-под которых виднеются светлые корни. Ее облик напомнил мне, как хотела выглядеть я сама, когда была подростком.

Я едва заметно улыбаюсь ей в ответ. Наверное, мне следовало бы смутиться, но она, скорее всего, даже не догадывается, что я преподаватель. Мне всего тридцать один год, и меня легко принять за стрессующую аспирантку, у которой случилось предсеместровое туалетное расстройство. К тому же моя одежда не слишком напоминает преподавательскую, отчасти потому, что сегодня я не занята ничем профессиональным: на мне кроссовки, черные джинсы и майка с принтом. Будем надеяться, что в этом семестре она не появится ни на одной из моих лекций.

Девушка достает из сумочки ярко-красный тинт для губ и несколько раз погружает кисточку во флакон, прежде чем наклониться к зеркалу и приступить к нанесению макияжа.

– Я видела их «Тур воссоединения», – небрежно говорит она. Я бросаю на девушку вопросительный взгляд, и она кивает на мою майку. – Пару лет тому назад.

Я смотрю на свою одежду в отражении – на отзеркаленную надпись «MY CHEMICAL ROMANCE»[6]. Эта футболка у меня еще со школьных времен.

– Я была на их мировом туре «Заражение»[7], – говорю я, разглаживая потрескавшуюся от времени фотографию влюбленных с обложки альбома «Троекратное ура сладкой мести»[8].

Подкрашенный красным рот приоткрывается.

– Блин! Как я завидую! А мне тогда было лет пять. А когда вышел «Черный парад»[9], я еще даже не родилась.

Зашибись. Вдобавок ко всему прочему, теперь я узнала, что печально известная первая нота соль[10] – визитная карточка всех бывших эмо-деток – отныне признак человека, имеющего право покупать себе сигареты.

Она засыпает меня градом восторженных вопросов, прежде чем потерять интерес и довольно зловеще попрощаться: «Увидимся возле кампуса!»

Как только дверь за ней закрывается, я выдыхаю. Глаза мои покраснели, из косички выбились непослушные светлые пряди. Я смачиваю руки водой и приглаживаю волосы на затылке, надеясь хотя бы отчасти сохранить профессиональный вид.

Возьми себя в руки.

Девять лет. Почти десятилетие прошло с того телефонного разговора у Манчестерского кафедрального собора. Целая жизнь, если вдуматься. Империи вырастали и рушились за меньший срок. Но произошедшее до сих пор причиняет мне боль, будто случилось вчера; у этой раны, нанесенной самой себе, не было даже шанса затянуться. Не то чтобы я считала, что должна была сказать «да». Я твердо убеждена, что в тот момент это было неуместно. Но я жалею, что ответила слишком резко. Мне жаль, что он игнорировал мои звонки и эсэмэски в последующие недели, и очень жаль, что со временем я совсем перестала писать и звонить ему.

Но больше всего на свете я жалею, что потеряла лучшего друга.

Я вытираю руки бумажным полотенцем и бросаю его в мусорную корзину, а потом достаю из переднего кармана сумочки телефон. Ищу в списке контактов Иззи Сантос и нажимаю на значок вызова. Пока устанавливается связь, толкаю дверь туалета и выхожу в коридор.

Звонок переключается на голосовую почту. Ничего удивительного. Все лето мы играем в телефонные кошки-мышки. Она перезвонит мне позже, и скорее всего, в тот момент, когда я буду чем-то занята и не смогу ответить. К тому времени, когда закончится мой рабочий день, в Португалии уже будет 10 часов вечера, и она будет тусить в каком-нибудь клубе, где играют электро-хаус так громко, что невозможно даже думать, не говоря уже о том, чтобы вести беседу. И так день за днем. Я убираю телефон обратно в сумку и иду к лестнице.

Я спускаюсь вниз, ладонь скользит по столетним дубовым перилам, гладко отшлифованным множеством рук. Ирвинг – не такое уж старинное или престижное учебное заведение, если сравнивать с другими. Это частный гуманитарный колледж, основанный в начале девятнадцатого века, но я всегда ценила его историю, даже если, по моему мнению, она не такая уж и длинная.

В сумочке вибрирует телефон. Потом еще раз. И еще. Я останавливаюсь на лестничной площадке, чтобы посмотреть, кому я понадобилась, – сквозь окна с гравированными стеклами на пожелтевших деревянных досках рассыпается разноцветный калейдоскоп. Я не настолько наивна, чтобы думать, что сообщения могут идти от Иззи. Наша привычная переписка выглядит даже хуже, чем длинная цепочка пропущенных звонков: в основном в ней ссылки на гифки и рилсы, которыми мы делимся друг с другом, – ничего существенного, по большей части то, что можно оставлять без ответа.

Президент:

Приве-е-е-е-ет

Президент:

?!?

Президент:

Ты где?

Президент:

Только не говори мне, что ты ОПЯТЬ забыла

Вообще-то я не забыла. Я прекрасно помню, что должна встретиться с младшей сестрой на парковке, чтобы сходить с ней пообедать, но, возможно, я потеряла счет времени. Кидаю телефон обратно в сумку и галопом пробегаю оставшуюся часть лестницы, чтобы покинуть Дворец словесности и выйти во внутренний дворик у розария.

Небо надо мной чистое, воздух насыщен влагой – душное мэрилендское лето застыло в предсмертной агонии. Я машу рукой охраннику Уэстли в жилете со светоотражающими вставками, сверкающими на солнце, – он сидит на другой стороне парковки в своем «Поларисе». Осваивающиеся накануне семестра первокурсники замирают посреди дороги и, прищурившись, разглядывают кирпичные здания, сравнивая их с картой кампуса в своих телефонах. Пара преподавателей с испанского факультета болтают у тротуара. По сути, передо мной совершенно обычная картина – прелюдия к учебному году.

За исключением некоторых элементов. Но я заставляю себя не зацикливаться на этом и запихиваю их в один из темных картотечных шкафчиков в самом дальнем уголке сознания. Разберусь с ними, когда придет время.

Поправив на плече ремешок сумки, я направляюсь к желтому, как Бамблби, джипу «Вранглер», стоящему с заведенным двигателем на парковке для преподавателей. Из выхлопной трубы клубами вырывается дым. Любые «зеленые» инициативы в нашем кампусе не стоят выеденного яйца, пока таким штукам позволяют ездить по дорогам.

– Уильям Шекспир, – произносит Рейган, когда я подхожу к ней.

Золотисто-русые волосы сестры собраны на затылке в пышный хвост. Она стоит, прислонившись к капоту джипа, со скрещенными на груди руками. На толстовке с капюшоном изображен герб Университета Ирвинга.

Я приподнимаю бровь.

– В смысле, Шекспир?

– Однажды он сказал: «Лучше на три часа раньше, чем на минуту позже», – говорит Рейган, после чего отталкивается от капота и переходит к водительской двери.

Я усаживаюсь на пассажирское сиденье. В машине пахнет вишневыми конфетами, в подстаканниках стоят баночки с засохшим гелевым освежителем воздуха.

– И где он такое сказал?

– В «Виндзорских насмешницах».

Я замираю, не успев пристегнуть ремень безопасности.

– И ты это выучила?

Не припомню, чтобы «Виндзорские насмешницы» считались повседневным чтивом, но, с другой стороны, литература никогда не была моим коньком.

– Нет, конечно. Я погуглила «цитаты о пунктуальности» за несколько минут до твоего прихода.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы театрально не закатить глаза.

– Тогда это все объясняет.

Мы выезжаем с парковки на узкую улицу с односторонним движением, затененную деревьями и кирпичными зданиями в федеральном стиле[11]. На всякий случай я сжимаю пальцами поручень над головой. Манера вождения Рейган любого ввергнет в ужас. Нет, сама по себе она водитель неплохой – насколько я знаю, у нее совершенно незапятнанная история вождения. Просто джип, скорее всего, внушает ей чрезмерную уверенность. Если на ее пути окажется другая машина, она, наверное, даже не моргнув глазом ее переедет. Именно так Рейган привыкла делать всегда: двигаться вперед по жизни и надеяться, что все как-нибудь сложится само собой.

Она останавливается перед знаком «стоп», но, кажется, вспоминает об этом лишь в последнюю секунду: шины протестующе визжат, и меня прижимает к приборной панели.

– Прекрати так делать, – говорит она, проезжая перекресток как ни в чем не бывало.

К счастью, поблизости нет других машин, но с пешеходного перехода на нас удивленно пялятся студенты.

Я закрываю лицо рукой и исподтишка бросаю взгляд на Рейган.

– Делать как?

– Упираться рукой в приборную панель. Ты напоминаешь мне маму.

– Похоже, это свойственно всем твоим пассажирам. Наверное, тебе надо воспринять это как знак.

Рейган фыркает, но не обижается на мою подколку.

Мы заезжаем на парковку «Бургерной Баки» – и это не столько бургерная, сколько спорт-бар, в котором как бы для конспирации подают неказистые гамбургеры, однако очевидным плюсом является то, что в понедельник здесь совершенно безлюдно и я могу забыть о том, что я преподаватель, и не бояться, что наткнусь на каких-нибудь студентов. Мы с Рейган делаем заказ у стойки и занимаем столик под вялым потолочным вентилятором, безуспешно сражающимся с дымом от гриля.

Я с ужасом наблюдаю, как Рейган снимает крышку со стаканчика с холодным чаем и начинает сыпать в него… нет, не сахар, а сахарозаменитель сразу из нескольких розовых пакетиков.

– Что ты творишь? – осторожно спрашиваю я.

Наша мама родилась и выросла в штате Теннесси, и с детства чай с сахаром считался у нас в семье священным напитком. То, что проделывает Рейган, – фактически богохульство. Я чувствую, как скатываюсь в грех, всего лишь наблюдая за этим процессом.

Рейган гремит льдом, перемешивая свою скверну соломинкой.

– Я на диете.

– Да, но… – Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не напомнить ей: она только что заказала чизбургер с чили и картошку фри. – Разве ты не любишь получать удовольствие от еды?

Рейган морщит лоб.

– А ты умеешь убеждать. Однако посмотри на себя.

– А что со мной не так?

– Ты старая. Одинокая. Полная противоположность радости.

Ах, вот оно что. Подоспела расплата за мой комментарий в машине. Я делаю большой глоток пепси через соломинку, стараясь не заморачиваться на каком-то одном из перечисленных обвинений, но, как бы я ни пыталась абстрагироваться, остается один пункт, который меня задевает.

– Я одинока добровольно.

– Не бывает одиноких добровольно. Тот, кто говорит, что ему это нравится, лжет. Или, может, борется с каким-нибудь дерьмом. А у тебя даже дерьма никакого нет.

– Я слишком занята, чтобы заводить отношения.

Это всегда было моим оправданием, но сегодня оно прозвучало как-то особенно горько. С тех пор как я закончила аспирантуру, у меня нет времени на свидания. Нескончаемая работа над научными статьями (сейчас, например, это статья, в которой я анализирую текст письма Елизаветы Йоркской, которое она написала Изабелле, королеве Кастилии, по поводу помолвки их детей), совмещение преподавания на трех курсах плюс консультирование студентов и заседания комитета. Университет Ирвинга уж точно не средоточие привлекательных холостяков – во всяком случае, моего возраста, – а после нескольких часов, потраченных на то, чтобы разобраться с кошмарным переходом кафедры с «Блэкборд» на «Инстрактшэ»[12], а также недавнего осознания, что «Фейсбук»[13] – в основном обиталище пожилых людей, мне стало совершенно очевидно, что я больше не специалист в области технологий, которого можно считать достаточно подкованным для приложений знакомств.

– Кстати, как прошло утро? – спрашиваю я, надеясь сменить тему.

– Прекрасно, – вздыхает Рейган, что на ее языке означает «так скучно, что пипец». – Представляешь, нам даже разговаривать не разрешают. Библиотекарша все время шикала на нас, пока мы расставляли книги по полкам.

– В этом суть библиотек, – замечаю я.

Этим утром состоялся ее дебют в качестве студента – сотрудника библиотеки Рейнольдса, расположенной в центре кампуса. Это часть программы «Учусь и работаю», которую ей предоставил Центр финансовой помощи после того, как стало ясно, что ни на одну из стипендий, зависящих от достижений при поступлении, она претендовать не может.

Отношения Рейган со школой в корне отличались от моих. Не то чтобы в этом была ее вина. Она родилась через десять лет после меня, так как папина вазэктомия оказалась не столь надежной, как обещали. И если я в основном обучалась на дому, то сестру, по достижении ею школьного возраста, пришлось отдавать в местную государственную начальную школу, поскольку обстоятельства нашей жизни радикально изменились. А после того, как ее средний балл опустился до 2,4 и результаты Академического оценочного теста[14] не вызвали оптимизма, родители просто пожали плечами и посоветовали ей поступать в местный муниципальный колледж.

Именно в тот момент она взялась за ум, по крайней мере, в плане учебы – стала посещать репетиторский центр, когда требовалось, и допоздна сидела над школьными работами, пока ее усилия не принесли ей необходимый проходной балл. И хотя она поступила в Ирвинг, баллов оказалось недостаточно, чтобы обучаться бесплатно. К тому времени наши родители по уши увязли в медицинских счетах и нескончаемой борьбе за выплату страховки от несчастного случая на производстве. Я, конечно, выступила поручителем сестры за часть кредитов на этот семестр, но не стоит забывать, что я и сама до сих пор погашаю ссуду, которую брала для получения докторской степени. Так что сложившуюся ситуацию ни в коем случае нельзя считать устойчивым долгосрочным решением.

И это еще одна причина, по которой мне очень нужна постоянная должность в университете.

Эти мысли напомнили мне о сегодняшнем разговоре в кабинете Жюльена – как бы я ни старалась о нем не думать.

Я рассеянно гоняю соломинкой лед в своем стакане, скрипя пластиком о крышку.

– Ты, наверное, вряд ли помнишь – ты тогда была слишком маленькой, – говорю я, – давным-давно у меня был друг по имени Тедди Харрисон.

Рейган качает головой.

– Ты его видела. Он был такой… – трудно перечислить всё, поэтому я решила ограничиться чем-то одним: – …высокий, в очках. Он приходил на церемонию вручения дипломов в Мэрилендский университет, когда я получала степень бакалавра. Тебе, наверное, было лет десять? Или одиннадцать?

Похоже, это встряхнуло ее память.

– Потом мы пошли ужинать?

– Точно. – Я колеблюсь. Я обещала себе, что не буду думать об этом. Но, с другой стороны, мне обязательно надо кому-то рассказать. Проговорить вслух, чтобы правда стала ясной, осязаемой, после чего я, возможно, смогу понять, что делать дальше. – У нас случилось что-то вроде размолвки. И с тех пор я не разговаривала с ним, наверное, лет десять. И вот, сегодня утром я узнаю, что он приедет сюда. Преподавать в Ирвинге.

– Что? Ты сталкерила его в «ЛинктИн»[15] или что-то в этом роде?

– Нет. – Мне слегка обидно, что, по ее мнению, я настолько трудоголичка, что могла завести аккаунт в «ЛинктИн». – Заведующий кафедрой истории попросил меня поделиться рабочим местом. В смысле, с Тедди, а не с заведующим. И кабинетом, а не стулом. В моем кабинете достаточно стульев.

Мне следовало бы выработать привычку обдумывать предложение целиком, прежде чем говорить, но, судя по всему, словесный понос – это своего рода фамильная черта Фернсби. На данный момент я уже смирилась с тем, что это, видимо, заложено в нас на генетическом уровне, и просто отказалась от попыток что-то менять.

Нас прерывает официант, подошедший к столу с двумя тарелками. На нем бейсболка и ярко-красная рубашка поло – униформа «Бургерной Баки».

– Зачем ты мне это рассказываешь? – осторожно спрашивает Рейган, когда официант уходит.

– Да так… – смущенно отвечаю я. Младшие сестры умеют ставить в неловкое положение. – Наверное, просто нужно было перед кем-то выговориться.

– Ты могла бы обратиться к тренеру личностного роста. Возможно, он бы помог тебе правильно расставить приоритеты.

Я кидаю в ее сторону ломтик картошки фри.

– Кто бы говорил!

Она разбирает свой бургер, отделяя от булочки измазанные майонезом помидоры и выкладывая их на салфетку.

– Так, это вообще хорошо или плохо? Может, ты надеешься вернуть отношения, или мы скорее говорим о ситуации «избегать любой ценой»?

– Все сложно, – отвечаю я, выковыривая из булочки кунжут. Я не уверена, что голодна, но поесть, наверное, стоит. – Понимаешь… – я пожимаю плечами, – столько всего было…

И это еще мягко сказано!

Глава 3

Семнадцать лет назад

Дождь барабанил по железной крыше домика, разрушая надежды на игру в волейбол или в захват флага не только сегодня, но и до конца всей первой недели, если верить нашей новой вожатой. Мисс Эндрюс устроилась в общей комнате для девочек перед маленьким старым телевизором и стала смотреть «Офис»[16]. Нам было совершенно нечем заняться – по крайней мере, не в такой тесноте, как здесь, – а потому остался лишь один выход: бросить вызов буре.

Я стояла у двери с Изабель Сантос, моей прошлогодней соседкой по комнате. С тех пор она подросла на пару дюймов[17], и теперь из-под коричневых брюк гаучо выглядывали костлявые лодыжки.

– Готова? – спросила она, вытягивая худые руки из-под выцветшей толстовки «Холлистер»[18], чтобы укрыть нас обоих.

– Погнали! – Я нырнула под толстовку, и мы бросились под серый ливень, завизжав в унисон, когда капли стали хлестать нас по головам.

Мы мчались в столовую. Земля стала мокрой и скользкой, между домиками бурлили ручьи, белые поддельные «конверсы»[19], которые я месяц назад упросила маму купить мне, быстро покрылись грязью, но какой у меня был выбор? Год назад погода была совершенно другой. Тогда почти весь сентябрь было так душно и жарко, что вожатым в конце концов надоело уговаривать нас заниматься культурно-образовательной деятельностью, вроде наблюдения за птицами или занятий садоводством, и они разрешили нам большую часть времени купаться в озере и играть в вышибалы. «Социализация – это ключ к развитию ребенка», – сказала мама прошлой осенью, впервые записывая меня в детский лагерь активного отдыха в Аппалачах. В этом и заключалась истинная причина, по которой нас всех собирали здесь, – считалось, что дети, получающие образование на дому, вряд ли смогут достаточно хорошо социализироваться, так что оставалось лишь поселить нас вместе и надеяться, что мы будем развиваться сами.

Однако в душном домике общаться получалось не особо продуктивно. Именно это я и хотела сказать маме в свое оправдание, когда она спросит, почему у меня такие грязные кеды.

Гонимые дождем, мы, смеясь, заскочили в столовую. В помещении витал запах теплой сухой сосны, на потолке перекрещивались сучковатые балки. Иззи, чьи мокрые волосы прилипли к щекам подобно черным щупальцам, понесла промокшую толстовку на вешалку рядом со старым газовым радиатором, я же начисто вытерла кеды о коврик, чтобы раздатчица столовой не накричала на нас, впрочем, ее нигде не было видно. Обед закончился несколько часов назад, а ужин накрывали только в семь, так что в столовой было пусто, если не считать нескольких ребят из «домика мальчиков», которые, сгрудившись вокруг стола, играли в какую-то карточную игру, что-то вроде «Ю-Ги-О!»[20] или «Магия: Сборище»[21]. Все повернули головы и вытянули шеи при нашем появлении, но быстро поняли, что мы не представляем никакого интереса.

– А где лежат игры? – спросила Иззи.

Я указала на сосновый шкафчик у дальней стены, дверца которого не закрывалась из-за погнутых петель.

– Я видела, как одна из старших девочек доставала их вчера после ужина.

Внутри хранилась целая коллекция настольных игр: «Покер на костях»[22], «Жизнь»[23] и даже «Безумие в торговом центре»[24] – то есть все те игры, в которые мне не разрешали играть дома, поскольку родители считали, что они не развивают.

Мы стали жарко спорить о том, что предпочесть – «Безумие в торговом центре» или «Угадай, кто?»[25], и в это время мальчишки сзади разразились воплями и злорадным смехом. Мы резко обернулись, но внимание сидящих было приковано к чему-то на столе. Очевидно, не мы их интересовали.

Иззи выдохнула и убрала с лица прядь влажных волос, заправив за ухо. Мы снова повернулись к шкафчику, решив начать с «Угадай, кто?», но с условием, что потом я должна буду сыграть с Иззи в «Безумие в торговом центре». Однако вдвоем нам удалось посидеть совсем недолго – минут через пять от группы ребят отделился и с самодовольным видом направился к нам мальчик с копной чернильно-черных волос, невысокий, ростом с четвероклассника, одетый в брюки-карго[26] и толстовку «Аляска», которая была ему явно не по размеру. Он опустился на стул рядом с Иззи, будто знаменитость, удостоившая нас своим присутствием.

Мальчика звали Мохаммад Дарвиш, и он был непримиримым соперником Иззи во всем, что было связано с лагерем. В прошлом году она так сильно ударила его мячом во время игры в вышибалы, что у него заплыл глаз, но это не помешало ему продолжать насмехаться над ней.

– «Угадай, кто?» – отстой, а не игра, – объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Иззи даже не удостоила его взглядом.

– Это ты отстой, Дарвиш.

– Ну реально, это глупая детская игра. Гляньте, какие мультяшные у всех лица.

Иззи закатила глаза так сильно, что они чуть не застряли под верхним веком.

– Ты так хорошо разбираешься в детских играх! Наверное, только в них и играешь.

– Да щас! Дома я каждый вечер с семьей играю в «Тривию»[27]. И у меня неплохо получается. Мы постоянно смотрим «Рискуй!»[28] по телику, и я всегда знаю ответы. Это потому, что я интеллектуал, – весомо добавил он, после того как ни одна из нас не проявила ни малейшего интереса к его реплике.

– Умение играть в «Тривию» не доказывает, что ты умный, – парировала Иззи. – Там просто случайный набор фактов.

– Ты говоришь так только потому, что тебе нравятся тупые игры вроде «Угадай, кто?».

Я провела рукой по лицу. Этот мальчишка бесил меня до смерти.

– Иззи победит тебя в «Тривию» в любой момент, – сказала я. – Да хоть сейчас.

По тому, как слегка расширились глаза Иззи, по почти незаметному движению головы я поняла, что на самом деле она не верит, что сможет победить его, поэтому поспешила добавить:

– Давай сыграем командами. Наша команда против твоей. Тогда и увидим, кто из нас настоящий интеллектуал.

Дарвиш посмотрел на своих шумных друзей и нахмурился.

– Вас же всего двое, а нас вон сколько. Так будет нечестно.

– Тогда два на два, – предложила я. – Выбирай, кто из твоих друзей лучше всех разбирается в «Тривии».

Глаза Иззи, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Она явно решила убить меня потом, но сейчас это уже не имело значения. Дарвиш неправ, и я во что бы то ни стало докажу это.

С минуту он обдумывал услышанное, затем его губы изогнулись в дерзкой ухмылке.

– Идет!

Но вместо того чтобы позвать кого-нибудь из друзей присоединиться к нам, он вскочил со стула и куда-то быстро пошел. И только на полпути к двери, вспомнив, что нужно как-то объясниться, бросил через плечо: