Кинжал во тьме

Тяжёлый день буквально вырубал его, чтение стало самым настоящим испытанием. Разум погрузился в крепкий сон…

* * *

Глава VI: Путь

.катэннир там катэнурактаршурэн рау иранириррав но’орб,ӄарэка’асв там тошо заф акираин ӄюнирахтэрш кА. то-роШ нрош рат-дзирав ёскенрам там тодро’он урутагнар еетэстолирак ё’äнурак рад укрьлив тэ’о’отраН!рутн-у’уровА сарош ъТ [34]

— слова, выбитые на камне близ столицы нордов

Семнадцатое число Последнего урожая. Утро — если это уныло-серое оцепенение за окном вообще можно было назвать утром — застало Эйлу не в постели, а уже на ногах, шатко, вяло, словно не он сам поднялся, а тело его, устав от лежания, решило по собственной воле слезть с койки. Он встал всего за несколько часов до полудня? но даже эти жалкие часы умудрился растратить так, словно за ними не стояла целая жизнь. Последние юстианы растаяли в глухих глубинах кружек, на скатерти с засохшими пятнами соусов, в дымке жирного бульона, да в едва ощутимом трепете полураскрытых век, когда разум ещё борется с сонным послевкусием и попытками заставить себя что-либо осмысленно воспринимать.

Можно было ограничиться медяками — какой-нибудь тёплой кашей, хлебом, чуть просоленным мясом. Но нет: он заказал густое рагу, затащил к себе в желудок огненный самогон, купил ещё кувшин дешёвого фермерского эля и доел всё под одинокие страницы давно затасканной книги. Этот поступок был безрассуден и глуп, в своей глупости почти трогателен, но в то же время — необходим. Без пары лишних глотков, без пищи и внутреннего бурчания было бы невозможным дочитать даже половину текущей главы из утомительно затянутой „Империи Драконов“, написанной так, будто её автор считал читателя своим врагом.

Трактирщик, дородный и вечно хмурый, с редкой для себя улыбкой — не доброй, скорее вежливо-снисходительной — поздравил его с победой. Победой честной, хоть и не слишком выдающейся. И, как было обещано накануне, протянул Хартинсону бутыль „Свирепого пойла“ — густой, мрачной жидкости в тяжёлом стекле, которая будто бы уже на ощупь разогревала грудную клетку.

Как оказалось, этот норд, с которым Эйлу поспорил накануне в пьяном споре, — не просто очередной воин с вольного севера, а танн. Владелец замка. Человек с землёй, с флагом, с историей.

— Получается, я вмазал некому феодалу? — с чуть покосившейся ухмылкой поинтересовался Эйлу, утирая губы краем рукава.

— Получается да. — ответил трактирщик с видом, будто он сам не до конца верил в реальность происходящего.

— А говорят, они лица неприкосновенные…

Никто не ответил. Ответов и не требовалось.

Взяв бутыль — тяжёлую, холодную, будто выкованную из отголосков вчерашней ночи — Хартинсон неспешно поднялся на второй этаж, к той самой комнате, что уже начинала пахнуть его кожей, потом и книгами. Он внезапно понял, что мог бы и не тратиться на спиртное ранее. Теперь у него был целый флакон, и вечер был далёк.

Дверь скрипнула. Кровать вздохнула под ним, когда он вновь завалился на старые одеяла. Лист бумаги, заложенный между главами, отсырел от влаги, пропитался запахом пепельных пальцев и чуть припахивал луковым мылом. Эйлу отыскал глазами ту самую страницу, на которой остановился, и позволил глазам вновь погрузиться в вязкие фразы хрониста. В тишине слышалось только дыхание стены, потрескивание свечи и далёкий, словно умирающий, гул трактира внизу.

«„…

— Страница… сто девять. — пробубнил в голове перевернувший страницу Хартинсон.

…Башня на севере после внезапной деактивации вызвала обильный ливень, который в паре с мощнейшим катаклизмом облачил её с фундамента до вершины льдом и жёстким неприступным магическим камнем. Она стала называться горой Кшир-Аур, что в переводе с драконьего означает „Снежная вершина“. С момента восстановления Башня начала оказывать климатическое влияние на и без того холодные земли, представляя последствия банальной ошибки в расчёте.

…

…

Эйлу пропустил небольшой фрагмент — ту часть повествования, что тянулась словно ледяная корка по поверхности неподвижного озера. Там шла речь о климатических сдвигах, о колебаниях широтных потоков, о сложных термо-магических схемах, приведших к изменению давления в надграничных слоях атмосферы. Текст буквально задыхался в собственных терминах — словно автор, описывая последствия деактивации северной Башни, сам запутался в плетении своих теорий и диаграмм.

Эйлу пролистнул страницу без угрызений. Всё, что ему было нужно, он уже уловил: башня — теперь гора, закутанная в закалённую стужу магии и льда, а ошибки, как это часто бывало в великих проектах империи, вновь стоили слишком дорого. Всё остальное лишь шелуха вокруг уже случившегося. Он искал в книге пульс, а нашёл там лишь ледяное эхо забвения.

„Миграция Перволюдей“ — явление, начатое правителем нордов — Абрахаром Ковенантом, в диапазоне две тысячи семьсот десятых годов Драконьей Эры, подразумевающее постепенную миграцию северян на осаждённые ранее земли горного запада и центральной материковой равнины. Окончилось оно в две тысячи шестьсот восьмидесятом году Драконьей Эры, к моменту полного замерзания всего Дальнего севера. Когда Столп был полностью деактивирован и у подножия горы, без учёта вечных метелей и смертельной пурги, в которой температура порой опускалась до минус ста градусов по шкале Тайвура [35] , уже было практически пусто. Все разумные и вразумившиеся существа покинули необитаемые ныне и полностью покрытые льдом края.

Южная Башня, как и остальные, была выведена из строя неизвестными задолго перед Северной. Она обрушила на прилегавшие экваториальные джунгли очень сильный ветер, выветривший землю и образовавший на её месте многотарровые пустыни с барханами, миражи которых могут свести с ума и сбить бедного путешественника с толку, заставив потеряться среди раскалённого песка на долгие недели. Саму Башню с тех пор никто не видел, а местный народ, фариане, выдвигает две гипотезы: первая и основная заключается в том, что Башня до сих пор находится где-то на просторах пустыни, блокируя выпадения осадков и вызывая сильные песчаные бури; вторая гипотеза предполагает её сокрытие Сулейманом под глубоким слоем вечно горячего и обжигающего песка.

Восточная Башня ещё в тысяче девяносто первом году Эры Зарождения начала буйно выбрасывать комки жидкого огня — магмы, залив её большую свою часть. Со временем она затвердела, образовав на своём месте базальтовую гору. Названный Железногорным, Железной Горой или Тимером, вулкан спит уже порядка пяти сотен лет. Шахтёры не один раз добирались до неразрушимого в сердцевине камня — предполагаемой стены Башни, что при ударе сводит с ума. Именно там, в самых недрах, и находится древний, оставленный кеварийцами огромнейший город.

Западная Башня находилась посреди главного города нордов Авору’у-нтура. На момент событий Войны Древних, когда люди, непонятно как, сумели деактивировать её, череда землетрясение обрушилась на обитель человека, по итогу оставив от Башни только фундамент, где в честь неминуемой и столь заветной свободы норды воздвигли тронный зал. В роковой день деактивации смертоносная лавина сошла с Йорских хребтов и полностью уничтожила близлежащие поселения.

…

…

Десяток пропущенных страниц…

Драконы хоть и ожидали значительного ослабления из-за утраты Столпов, но такими уязвимыми они себя ещё никогда не чувствовали. С приходом к власти Олафа IV, прозванного „Драконоборцем“, владевшего магией на уровне драконьих жрецов, люди стали потихоньку истреблять жестоких хозяев-узурпаторов. Драконы практически все были повержены и убиты, а выжившие единицы спрятались за морем или на вечномёрзлом Дальнем севере. Ксаур-нлота’ар, кровный брат Архаила, бесследно исчез. Со смертью драконов человечество пусть и начало „забывать“ драконос и спустя время потеряло в веках множество магических знаний, но обрело долгожданную свободу…“»

— Всё, пора в путь. — Эйлу закрыл „Империю Драконов“. — Ну и путаница, конечно…

Окончив читать ветхий сказ о Башнях — исписанный ломаными чернилами том, пахнущий плесенью, древним пергаментом и забытым временем — Эйлу не стал перечитывать последнюю страницу. Как просил трактирщик, книгу он оставил на краю стола, рядом с пустыми бутылками, в компании недопитого эля и раздумий. Прощальный взгляд скользнул по потрескавшейся обложке, и вскоре фигура плута растворилась в тишине уличных сумерек.

За дверью таверны воздух был свеж, почти звонок: ночной дождь ушёл, оставив за собой влажные нити аромата, которые ещё долго будут висеть меж домов. Камни под ногами поблёскивали, точно только что вышли из реки. Над крышами, среди посеребрённых черепиц, перекликались птицы, дивно и беззаботно — и их пение нежно глушило далёкое блеянье овец, лениво разносившееся с холмов. Никто не торопился. В этом утре царила ровная, почти неестественная гармония, как будто весь мир на миг выдохнул и застыл, дав плуту идти, не оставляя за собой следов.

Он дошёл до лавки зельевара — крохотной, затянутой мхом, будто выросшей не из камня, а из самой земли. Дверь, приоткрытая с опаской, пискнула, как мышь. Внутри пахло горячей травой, копчёным янтарём, заваренным бессмертником и чем-то незнакомо терпким. Владелец не повернул головы сразу. Он был занят: бережно, почти с благоговением, переставлял пузырьки, отставлял банку с плавающими паучьими глазами, что вяло шевелились в вязкой жидкости, и что-то тихо бормотал себе под нос.

Когда наконец взглянул на плута — просто кивнул, как будто ожидал.

— Я принёс пещерные обабки, зельевар. — глухо произнёс Эйлу, сдержанно, серьёзно. Его голос прозвучал странно чужим в этой комнате, полной шорохов, скрипа стекла и далёких капель. — Два мешочка. Примерно по килограмму каждый. Пещера была тиха. Ни чудищ, ни свежих следов. Тишина и грибы.

Он не стал упоминать кровавую резню, оставленную за спиной, не стал делиться видением, вонзившимся в него на дороге, как ржавая игла в плоть. Алхимику это знать ни к чему — слова подобные быстро пускают корни, и по округе расползутся шёпотом.

— Неплохо, странник. Судя по вашему виду, — пробормотал зельевар, взглядом скользнув по фигуре странника. — всё прошло действительно хорошо и без каких-либо проблем. Славно…

Он взвесил мешочки в руках, раскрыл один, вдохнул аромат.

— Очень хорошо… — задумчиво. — Грибов хватило бы и полкило, но раз вы принесли больше, я заплачу вам куда добрее.

Молча, будто заранее приготовившись, он протянул кошель — тёмный, матовый, с начавшими терять форму краями, будто он уже не раз путешествовал вместе с хозяином через холмы, пыльные тропы, крепостные рынки и сырость подземелий. Маленький, но на удивление увесистый. Плут поймал его на лету — легко, будто ожидал именно такого жеста, и, не теряя ни секунды, ощутил сквозь потёртую кожу: звенело внутри негромко. Не звоном богатства, но и не пустотой отчаяния — каким-то средним, почти обидным оттенком нужды.

— Жаль, конечно, тех ребят, — пробормотал алхимик, без особой интонации, даже не глядя на собеседника. — но теперь прошу не мешать. У меня сегодня полно работы.

Алхимик развернулся с той же скоростью, с какой рушатся надежды, не взяв с прилавка даже синесветы. Лекарственные, редкие, пахнущие дождём и мокрой глиной. Оставил их, будто они больше не имели для него значения. И ушёл. Просто ушёл, не обернувшись.

Эйлу провожал его взглядом, глядя в спину, покрытую тёмно-серой тканью, которую уже коснулась влага улиц. Он не сказал ничего. Не окликнул. Лишь вздохнул тихо, почти неслышно, как будто что-то в нём подломилось. Как будто снова оказался среди тех, кто платит больше, чем получает.

Кошель, когда он наконец его открыл, оказался обманчиво плотным: внутри валялось всего-то чуть больше дюжины серебряных юстианов, затёртых, с разными лицами и неясными очертаниями гербов. Эйлу коснулся их пальцами — холодными, как осенний утренник. Сумма была… унизительно скромной. Не такой, какую заслуживает человек, притащивший на себе почти два килограмма редчайших грибов. И уж точно не такой, на которую можно выжить в предзимье.

Он выругался про себя — сдержанно, беззлобно, скорее с какой-то усталой тоской. Сумма могла бы показаться целым состоянием для крестьянина, для обитателя трущоб или рудника. Но не для него. Не для того, кто просыпается в мокрых одеждах среди ольшаника, думая о драконах, гниющих башнях и мёртвых городах, хранящих в себе ещё дыхание веков.

Он было хотел направиться к кузнице, дабы выторговать наконец меч получше, прочнее, достойнее грядущих боёв, чем это бесполезное, криво сбалансированное железо. Но взгляд зацепился за движение — тихое, упрямое, грациозное.

Лошадь.

Стоявшая чуть поодаль, с повозкой, чёрной вороном упряжной кобылой и второй — гнедой, чуть меньшего роста, но с телосложением, что обещало выносливость, как у закалённого северянина. Её шерсть, отливавшая тёплым светом в просветах между туч, блестела, будто соткана была из нити заката и копоти. А глаза… умные. Почти человеческие. Почти понимающие.

— Нордско-тремаклийские скакуны… — пробормотал он, медленно подойдя. — Чёрт, денег мне на них явно не хватит, но…

Но это было действительно важнее меча. Намного важнее. Это было не просто средство передвижения — это был шанс. Возможность. Попытка вернуть хотя бы часть времени, сожжённого в лесах, в топях, в тупиках. Возможно, даже что-то большее.

Он надел капюшон. Потянул на себя плащ. Подтянул ремни на сапогах. Вдохнул, крепко, до боли в рёбрах, и рванул вперёд, через размякшие от дождя булыжники, скользкие, как судьба. Под его ногами взлетела грязь, сорвалось с крыльев несколько птиц, в панике вспорхнув в серое небо. Из конюшни, как из преисподней, выскочил смотритель — коренастый, с криком, с руганью, с мечом, который тащился за ним, задевая мостовую.

Но Эйлу уже нёсся вперёд, уже тянулся к уздечке, уже заскакивал в седло — почти без звука, с какой-то естественной лёгкостью, будто родился на нём. Лошадь, почувствовав всадника, повела ушами, фыркнула, но не сопротивлялась. Как будто тоже хотела бежать. Как будто устала стоять.

И они рванули. Просто, резко, словно вся их жизнь до этого была лишь затянувшейся паузой.

Королевский тракт, впитавший в себя тысячи шагов и тысячи судеб, открылся перед ним, как широкая, пустая река. За спиной оставались вопли, угрозы, отчаяние. Впереди — ничто. Или всё сразу.

Он не оглядывался.

* * *

Пять часов безостановочной езды по запылённому тракту привели его к долгожданному распутью — месту, где дорога теряла своё упрямство, разделяясь под напором самой географии. Вперёд и в стороны громоздились исполинские хребты, словно сама земля когда-то встала на дыбы, застыла, и с тех пор уже не знала покоя. Это были предгорья Пика Древних — не просто горы, а каменные хроники самой северной земли, спрессованные столетия в каждом уступе, в каждом молчаливом валуне.

Они не выглядели враждебными, но и не звали. Их присутствие чувствовалось, как чувствуется близость великого — безмолвно, глухо, но неотвратимо. И среди всех них возвышался Он — Пик, о котором слагались песни, создавались пророчества, и который никто, ни в одной культуре, не осмеливался называть просто горой.

Пик Древних.

Его вид был подобен откровению. Не внезапному, но долгожданному. Он поднимался из земли, как если бы сама плоть мира решила однажды прорваться в небо. Никакая карта не могла передать той тяжести, того древнего спокойствия, что исходило от его массивных склонов. У подножия — бескрайние равнины хвойные леса, тускло мерцающие смолой и инеем, будто они родились не из семян, а из каменного дыхания самого Пика. Дальше — застывшие уступы, террасы, ущелья, чёрные скальные борозды, где даже тени казались вековыми. И ещё выше — вечная белизна. Лёд, не знающий таяния. Снег, не принимающий следов.

Пик не просто высился, он давил. Его форма была одновременно простой и недостижимой, как истина. Он казался близким и бесконечно далёким, словно часть иного мира, сдвинутого лишь краешком в этот. А вершина… Она терялась не в облаках — скорее, облака искали в ней приют, клубясь вокруг с покорностью верных псов. Вершина светилась сквозь их полупрозрачные наслоения, как запечатлённая в небе печать неведомого культа.

Перед лицом Пика всё человеческое сжималось, мельчало, ускользало. Хотелось смотреть — не для ответа, а для самого факта созерцания. Хотелось запомнить не форму, а чувство. Не вид, а тяжесть внутри, что появлялась, когда душа встречала нечто более древнее, чем всё, что она

Пик не был просто горой.

Он был вспоминанием мира о себе.

Архаборцы

Под волею Суур сияет стеклар, Вершин твоих заметённых, Под блеском которых трон всё стоит, Что виновник смерти драконов… На троне том — анайраг всё сидит, Блюдёт службу вечным дозором… На плечах его — древняя пыль, Уже стала плащом, вещим домом… Под волею Суур бьёт отблеск меча, Эхо стали кровью калённой, Под покровом которой бились они Архаборцы — сыны Несломлённой…

Парень резко дёрнул поводья, и лошадь вмиг осела на месте, отбросив вперёд пар клубящегося дыхания. Под звоном сбруи, под еле слышный скрип кожаных ремней, он протянул ладонь, провёл по тёплой, влажной шее верного зверя, позволив обоим, себе и ей, замереть на рубеже просторов. Ветер донёс издалека звон — не то птицы, не то отголоски ледяных шапок, скатившихся с карнизов гор.

Он прищурился от яркого, чуть резкого дневного света — того самого сияния, что лишь в этих широтах имеет ледяной привкус. И тогда взгляд его медленно, с уважительной неторопливостью, поднялся — вверх, туда, где над всеми прочими возвышалась Она.

Гора. Пик Древних.

Там, за пределами досягаемого, над миром обыденных имён, поднималась в небо та самая вершина, чья белизна не была белизной снега — это был цвет памяти мира, цвет ледяного сна эпох, которые ушли и не оставили потомков. Вершина её была укутана снегом столь тонким и неосязаемым, что казалось это не вещество, а нечто шёлковое, эфемерное, словно дыхание бессмертной ткачихи. А ледяной панцирь, блестящий при каждом луче, словно закалённый кристалл, был древнее всех зеркал, созданных руками смертных.

Но за красотой скрывалась жестокость. Пик был твёрд и беспощаден. Его лавины не раз срывались с высот, чтобы унести в забытьё неосторожных путников, и даже упоминание этих гибелей витало в воздухе, как неслышное эхо. Сколь многие, осмелившись подойти слишком близко, стали кормом для безымянных льдов.

А хребты вокруг… да, эти молчаливые великаны были не просто камнем. Они были страницами. История спала в них, глубоко, как под слоем пепла. По летописям „Империи Драконов“, именно там, на Сокрытом нагорье, в первом году Эры Дракона, был повержен Архаил — чёрный ужас времён. Великая битва, где огонь и лёд, сталь и кровь сошлись в последней песне. А затем, много лет спустя, на самой вершине, где небо едва ли не касается земли, была воздвигнута гробница его умершего победителя, Олафа Первого, воина, короля, проклятого и святого. Говорят, она всё ещё стоит там, скрытая среди вихрей и миражей — глухая ко времени, словно сама смерть.

Но и теперь гора не спит. Тропа, ведущая к гробнице, давно заросла призраками. Морозные духи, лишённые тел и имён, бродят по склонам, нашёптывая несбывшиеся клятвы. Соваться туда… значит отказаться от возвращения.

Эйлу опустил взгляд. Сбоку, в стороне от развилки, косо и мрачно торчал старый указатель — изрытый дождём, прогнивший от времени, словно переживший десятки поколений. Его деревянные стрелки указывали в две стороны: на север, к городку Хъёрваскр, затерянному среди сосен и холмов, и на юг, в сторону Авортура, столицы, где судьбы сходятся, как нити в кольце.

Подойдя к каменному основанию указателя, плут задержал взгляд на знаках, будто сверяясь не столько с дорогой, сколько с внутренним выбором. Затем, не произнеся ни слова, резко дёрнул поводок и, подняв тучу пыли, поскакал направо, прочь от древних духов, прочь от мёртвого пути. Его ждал путь туда, где кровь ещё течёт, а время ещё живо.

«Посмотрим на руины этого Столпа…»

* * *

Стоило плуту отмахать примерно семь тарр от распутья, как дорога сама подтолкнула взгляд к дальнему гребню. Суур, затянутый тонкой влажной вуалью, катился по краю низких, тяжёлых туч, и дорога, размякшая после ночного ливня, тянулась между чёрными стволами, пахла железом мокрой коры и кислым перегнивающим листом. Лошадь Эйлу шла на взвинченном дыхании, шкура её парила белёсым дымком, круп вздрагивал от каждое мгновение набираемого хода. Кожаные полосы поводьев резали ладони; шенкель ложился в бока всё настойчивей, и скакун, впившись копытами в глину, рвался вперёд, будто через вязкую воду.

Силуэты у края полотна медленно вынырнули из зелёной тягучей ширмы. Они сперва были смазанными стрелами тени, но затем обрели плоть: порченый, забрызганный болотной коркой бродяга-латник с двуручным мечом на змеящихся ремнях; двое в дешёвых кожаных жилетах, кособоких, запаханных бедностью, с короткими палашами в руке; и ещё один, хрупкий на вид, за спинами, там, где куст ржавого таволги закрывал ему колени, уже натягивал тетиву. Ивовая кибить, пропитанная дождевой влагой, выгнулась до белого спазма; рога жалобно потрескивали, когда сухие волокна скребли по кольцу.

— Н-но! — коротко сорвалось у него, когда он дёрнул поводья.

Кожа на ремнях пела под ладонью, шенкель задавал резкий, безжалостный ритм, и гнедая вытянулась в струнку. Пыль взбухала на каждом ударе копыт, в горле стало сухо и солоно. Силуэты впереди наливались плотью: железо, потускневшие нашлёпки, кривые ремни, скуластые рожи.

«Да, меня определённо попытаются ограбить. Нужно действовать первым…» — отметил он так же сухо, как отмечают высоту бортика на стене.

Время, послушное голосу его привычки, растянулось. Посторонний шум ушёл на задний план. Остался только ритм копыт и сердечный гул, похожий на глухой барабан под мокрой тканью неба. Листья шуршали отдельно от ветра, капли отлипали от краёв, падали медленно, точно кто-то невидимый перебирал чётки воды над дорогой. Под выкрик латника тишина будто присела, пропуская вперёд движение.

Латник шагнул, стараясь казаться тяжелее, чем был на самом деле. Меч у него в руках жил своей жизнью — жадный, обоюдоострый, дешёвый, пропитанный мокрой ржавчиной. Возможно, снят с чьих-то костей у обочины. Двое с палашами держались наискось, расходясь веером, готовые к лёгкой добыче, к простому насилию. Лучник, скинув за спину павезу, ловил дыхание тетивы, и каждая тонкая жилка на его предплечье набухала от усилия, будто в венах у него текла ивовая смола.

Эйлу не ждал. Тело, привычное к внезапности, само сделало то, о чём голова ещё только подумала. Он отдал повод, дал лошади ещё полшага и вывернулся с седла, сорвавшись вбок. Плечо скользнуло по мокрому крупу, сапог цапнул чёрный ремень подпруги, затем — короткий, животный кувырок через глину, запах перегретого конского пота в лицо, и мир перевернулся, но остался под контролем. Он собрался в комок и выпрямился уже в тени латника, прямо у его ног.

Рука, выскользнувшая из-за спины, нашла кинжал. Влажный клинок пошёл по дуге без хруста, со свистящим, почти музыкальным резом. Удар лёг в самую мягкую, самую беззащитную плоть. Крик разорвал воздух. Красная вода, тёплая, резко железная, брызнула на лицо Эйлу и, разбиваясь в траве, сразу стала чёрной. Латник сложился вокруг боли, пальцы, дрожа, не удержали меч; пена у рта побелела, как мох на коре. Он осел, прижав ладони туда, где пульс бился о металл, и глухо рухнул в корни. Лошадь, вздрагивая всем телом от режущего крика, рванула в кусты, пригнув голову, и скрылась в мокрой сетке ветвей.

— Сучара, тебе кранты! Сейчас ты сдохнешь! — выкрикнул один из ублюдков, голос сорвался на шип.