Полная версия:
Кинжал во тьме
Эйлу провёл языком по пересохшим губам. Он ощутил, как кровь на щеке теплится и застывает.
— Давай, нападай. Я в предвкушении.
Слова вышли сухими. Он не поднимал голос, и от этого стало только холодней.
Двое бросились почти синхронно. Первый, резкий, увёл клинок слишком широко, жадно глотая пространство. Сталь прошила воздух. Эйлу, сдвинув плечо, пропустил удар мимо уха, почувствовал в шевелюре хищный ветер палаша и ударил по кисти. Костяной хрящ треснул под железом. Пальцы разбойника — не медленно, а сразу — отпали, будто удерживались там одним добрым словом. Они ударились о грязь с мягкими, неприятными щелчками. Кровь, тягучая, хлынула по ладони, и человек, захлебнувшись, прижал руку к животу, сползая на колено.
Мир передвинулся на полшага. Эйлу, вытянув меч из ножен, подал корпусом вперёд и вколотил сталь в узкую щель между лопатками второго. Хауберк треснул хладным зубом, щёлкнуло кольцо, и клинок ушёл глубже, в мягкий, горячий омут. Крик, поднявшийся после пальцев, оборвался.
Он дёрнул рукоять, пытаясь вытянуть меч, но металл поймал его на мгновение, как болото ловит подошву. Это мгновение могло стоить жизни. Верхний выпад, тяжёлый, без хитрости, уже летел, и Эйлу, перехватывая железный кинжал, поднял его на отражение. Искры брызнули лёгким дождём, смешались с настоящими каплями. Сухожилия в предплечье свело. Второй удар, ещё грубее, выбил кинжал. Он, перевернувшись в воздухе, ушёл в траву и исчез под чёрной кромкой лопуха.
Суур на миг вышел из-за лохмотьев тучи и глухо заглянул в сталь. Луч, скользнув по клинку противника, полоснул Эйлу в глаза. Он сместился вбок, и в этот же миг брошенная невидимой рукой боль вонзилась в бедро. Дерево и железо расширили мышцы, как клином. Воздух вышел из груди рывком.
Нога подломилась. Земля рядом стала неожиданно далёкой.
— Попал, сука! — крикнул лучник, хриплая радость звенела в его горле. — Думаешь, что сможешь теперь уйти, а? Проклятый выродок!
«Зараза! — успел подумать Эйлу, прикусывая губу, чтобы не растерять дыхание. — Всё-таки попал!»
Ещё один напор — и он едва не упустил момент. Лезвие, пахнущее дешёвой кованиной, пошло сверху, жуя воздух. Эйлу нырнул под плечо, чувствуя, как стрела шевелится в бедре при каждом шаге, как горячая, чужая кость. Он вывернулся из линии удара, тяжело хромая, и бросился к тому месту, где слышалась лошадиная паника.
Сзади раздалось быстрое, злое дыхание преследователя. Один из разбойников, тот, что сохранил пальцы, нагонял его, вздёрнув подбородок. Он был ближе, чем надо. Эйлу обернулся на ходу. Рука сама нашла рукоять упавшего кинжала; холод железа ударил по ладони. Он метнул.
Кинжал ушёл низко, туда, где ногу защищали только тёплые тряпки, пропитанные дождём. Металл впился в кожу, как жало. Разбойник споткнулся о собственную боль и рухнул на колено, лицо его залилось серой, детской, неожиданной плачевностью.
— Будь ты проклят, подонок! Я тебя из-под земли доста… А-а-ай! — огласил дорогу его визг, переходящий в хлюпающий рыданием вой. — Ты нежилец!
Лучник, увидев, как упал товарищ, рефлекторно бросил лук. Павеза соскользнула на грязь. Он кинулся назад, неумело, высоко поднимая колени, и на бегу вытаскивал из ремня нож, не глядя, как будто нож сам должен был найти руку.
Эйлу свистнул. Свист вышел низкий, рваный, но точный. Лошадиный страх дрогнул где-то в зарослях. Скакун, подёргивая ушами, словно сбрасывая с них мокрую паутину шума, вынырнул из кустов, сшибая ветви грудью. Глаза его были круглыми и чёрными, в них дрожало отражение Суур и размытая полоска дороги.
Эйлу, задыхаясь, ухватил гриву, бросил ногу в стремя и, проваливаясь бедром в боль, потянул тело вверх. Мир завертелся, но он удержался. Седло приняло его тяжесть, как забытое место, и боль разошлась в стороны горячими кругами. Стрела дёрнулась, напоминая о себе. Он перехватил повод, ткнул пяткой, и лошадь понесла, вбирая в себя дорогу, как ленту.
Кусты рванулись назад. Капли, срываясь с ветвей, били по лицу, смешивались с кровью, превращались в солоноватый привкус железа на языке. Позади кто-то ругался, кто-то звал. Лёгкий, растущий свист, возможно, был новой стрелой, но он остался позади, смешался со стуком копыт и захлебнулся в мокрой тишине.
Дорога под уклон стала мягче, шире. В овраге справа вода бежала, вспухая пузырями на камнях. Пахло сырой землёй и измятой травой. Лошадь, вспениваясь, несла Эйлу, и каждый её выдох был похож на короткую молитву, обращённую в безличное небо. Суур, выглядывая меж туч, ставил на мокрой коже света бледные клейма.
Эйлу вцепился в стрелу, опустил подбородок к груди. Он чувствовал, как ткань штанов намокает кровью, как тепло уходит и сменяется ледяными волнами. Поверх боли проступала ясность — чистая, хищная. Он перебирал в уме шаги, как бусины: снять стрелу, перевязать, найти укрытие, проверить клинок, посчитать остаток, что он может себе позволить потерять, пока дорога не превратится в черноту.
Сзади ещё долго тянулось эхо крика и мокрое сопение ножных шагов, но лес, раздвигаясь, втягивал чужие голоса в себя. Впереди светлела прогалина, и ветер начинал пахнуть свободным полем.
Он ускакал прочь.
* * *Глава VII: Прибытие в столицу Империи
Едва преодолев ещё около тарра по расползшейся от дождя дороге, его, наконец, вырубило. Лошадь дёрнулась, и Эйлу соскользнул со спины, как мокрая накидка с гвоздя, рухнул боком в траву — густую, ледяную от росы, пахнущую сырой землёй и прелым листом. Роса хлестнула по щеке холодной плёнкой. Где-то внизу сухо хрустнуло: повешенный через плечо лук не пережил встречи с кочкой и треснул пополам, стрелы в колчане жалобно звякнули наконечниками. Во рту плеснуло железом; он сплюнул тёмную кровь, закашлялся, свёл дыхание в едкий свист. Рядом косо торчала старая коряга — узловатая, лоснится влагой, кора в заусенцах, удобный хват.
«Нужно срочно вытащить стрелу и перевязать рану, иначе я тут и подохну!» — без остатка обжёг мысль.
Он пополз к коряге, как к краю берега, цепляясь локтями, оставляя в траве расплывающийся, тёплый след. Дрожь в бедре раскатывалась кругами, будто кто-то вбивал в мышцу тонкие клинья. Добравшись, он прижался плечом к шершавой древесине, вытянулся, ловя воздух короткими глотками, считал их по тяжёлым ударам сердца.
— Чёрт… Аргх!
Он взялся за древко обеими руками. Стрела стояла, как ледяной штырь. Он двинул её вперёд — не назад, чтобы крючья не порвали ещё сильнее. Грубо обтёсанная древесина шершаво скребла в глубине; ткани отзывались липким треском, словно сырая ткань рвётся под пальцами. Венозная кровь — густая, почти чёрная — сперва ползла ленивыми нитями, потом сорвалась горячими, злым пульсом.
— Ай-я-я! Чёрт! А-а-ай!
Сломать — нельзя: по дереву шёл тонкий стальной кожух, как узкий обруч. Значит, протаскивать до конца. Повезло, что кость цела, сухожилья, похоже, не задеты; надежда слабая, но на ногах. Он стянул ремень и затянул на бедре выше раны, закрутив на сучке — кровь угомонилась, стала вязкой и медленной. Мир смялся до красного круга боли и коры коряги под ладонью; Суур померк, трава отодвинулась.
«Аргх! Невыносимо больно, дальше никак!»
Он шарил рукой вокруг, нашёл короткую, сухую палку. Поднёс ко рту и стиснул, чтобы не прикусить язык; горечь коры, вкус мокрой земли и смолы пошли в нос. Снова ухватил древко. Осталась последняя треть с оперением — мокрые перья уже царапали край кожи, распахивая рану, как нож влажную ткань.
— А-а-а-а! Су… кин!
Крик сорвал птиц из кустов, лес ответил гулким эхом. Холод проступил в ладонях — не ночной ветер, а тонкая сталь под пальцами.
«Холод? Я умираю?..»
Он дожал. Мгновение собрало всё в точку: остриё прошуршало и вышло, перья проскользнули по рваному мясу, и стрелу вытянуло наружу рывком. Тело обмерло, будто опустело изнутри. Из обеих дыр медленно, упрямо потекла новая кровь. Эйлу швырнул стрелу в сторону, прижал большим пальцем выход, ладонью — вход, вдавил, пока под пальцами не запрыгала пойманная птицей пульсация. Артерия, кажется, цела — горячий фонтан не рванул.
«Чёрт… Проклятье! Нужно…»
Хартинсон выдохнул хрипло, новый вдох дался так, словно проталкивал в горло мокрый камень. Полз к лошади как мог быстро — рывками, на локтях, бедро в ответ давало белую вспышку и мерзкий металлический привкус под языком. Скакун стоял настороженно, мелко дрожал боком, уши вырезали воздух, ноздри шумели паром. Пришлось отпустить рану — хват за стремя, рывок плечом, седло соскочило набок; он сорвал седельную сумку и уронил в траву.
— Ай-яй! Чёрт… ЧЁРТ!
Пряжка поддалась. Пальцы нырнули внутрь и начали метаться: промасленные свёртки, тусклый блеск стекла, тянущий травный дух. Нашлись бинты. Нашёлся пузырёк — мутное стекло, в глубине спиралит переливом тёмный настой.
«Но что в нём? А если вода с надеждой?»
Пускай Эйлу в таверне и признал его как пузырь „Слабой регенерации“, это могло оказаться далеко не истиной.
«К чёрту зелье! У меня нет времени…»
Он дёрнул пробку зубами, выплеснул на ладонь, пролил в рану. Жгучая волна вцепилась в плоть, будто рой мельчайших жал, побежала по коже мурашками. Травяной запах ударил в голову: подорожник, горечь полыни, смолистая хвоя.
— Щиплет! Ай-я! — голос сорвался на визг — Да! Это определё… Аргх! Твою мать, регенерации!
Он прижал сложенный бинт, дал зелью впитаться, и туго, без сантиментов, начал мотать ногу — виток за витком, выше и плотнее. Ткань налилась тяжёлой, стала ремнём; узел лёг поверх ремня-закрутки, и кровь послушно ушла под грубый белёсый панцирь. Он отпустил жгут осторожно — бинт только тёмно дышал, не рванул. Дождь мелко пылил в листве; Суур скользнул меж туч и положил на влажную кожу бледное клеймо тепла. Эйлу прислонился спиной к коряге, вытер пальцы о мокрую траву, втянул воздух коротко, без жадности. Лес понемногу возвращал звуки: где-то щёлкнул кузнечик, где-то плеснула вода в канаве, лошадь фыркнула и тише повела ушами.
Он ещё раз ощупал бинт, проверил узел, взялся за повод, собрался — по косточке, по дыханию, по шагу. И только потом позволил себе один ровный вдох тишины.
…
…
Мешок едва-едва взлетел в седло — тяжёлый, мокрый, с тугим нутром шуршащих свёртков. Пряжки лязгнули, ремни скрипнули сырой кожей, седло повело, но удержалось. Эйлу, собрав остатки сил в один упругий ком, вскинулся на Бурогрива — так он окрестил похищенного коня, — и на миг завис, впечатываясь пальцами в луку, пока мир не перестал плыть. Боль в бедре ухнула вниз и стала тупым железным шаром, катающимся где-то в мышце.
Бурогрив принял его вес спокойно: переступил, расправил грудь, дунул тёплым паром, повод тихо натянулся. Уши улавливали каждый шорох, но шенкель он понял без спора. Эйлу едва шевельнул пяткой, прошептал что-то невнятное — рассыпчатый полубессознательный бубнёж — и конь охотно пошёл, сразу сорвавшись в короткий, рваный галоп. Дорога, напитанная ливнем, отдавала суставам глухой отдачей; копыта выбивали из луж тусклые брызги, и Суур, прячась за облаками, возил по мокрой шкуре лошади бледные световые пятна.
Он не терял ни минуты. Команды рождались на автомате — поворот запястья, мягкая подсадка корпуса, приглушённый окрик. Бурогрив слушал голос, будто узнавал интонации, и в ответ тянул дорогу под себя послушной, уверенной машиной. Шум леса понемногу стекал назад, сливаясь в одну длинную нитку. Соль пота, травяной дух бинтов и смолистый запах упряжи смешались у него на языке.
Эйлу повезло — без всяких оговорок. В самый нужный миг свист дошёл куда надо, пробрался сквозь страх и мокрую чащу, и ворованный конь пришёл; теперь он шёл рядом с человеком и шёл за человека, будто так и было задумано. Возможно, это и спасло им обоим жизнь.
* * *Миновал день. Суур прокатывался по краю облаков, как тусклый монетный диск, и свет уставал вместе с ним. За спиной остались сорок три с половиной тарры гулкой, расползшейся от дождей дороги; под копытами всё так же чавкала глина и стекала в ровики тонкими ржавыми струйками. Эйлу держался в седле на упрямстве и на бинтах: голова гудела, мир временами крошился на зерно, и только тёплая лошадиная спина под ним ещё хранила равновесие.
Вдали слева из сереющей равнины выросло небо, превращённое в камень. Стена. Та самая — Великая стена Ковенанта[36]. Она не просто стояла — она тянулась, как холодное дыхание земли, и впивалась одним плечом в гору, такую крутую, будто сама порода решила продолжить оборону людей. С другого бока каменная лента уходила за горизонт, туда, где серый свет уже слизывал контуры мира. Эйлу приподнялся в стременах, щурясь сквозь жар и туман боли, и окинул взглядом громаду.
— Нельзя… Нельзя спать… Нельзя, не сейчас!..
Стена поднималась порядка семнадцати с половиной окелъров, как ледяной обет, врезанный в ландшафт. Башни её — на все двадцать пять — кололи небо ребристыми вершинами: на каждой виднелись зубцы, бойницы, в некоторых ложилась застоявшаяся тень, в других блёкло дрожал луч Суур. Гранитные пласты, притёртые швами известкового раствора, казались слоями окаменевшего времени; кое-где на ветру трепались длинные выцветшие полотнища — не знамёна даже, а полосы чёрной травяной плесени, цеплявшейся за швы.
Бурогрив охотно прибавил шаг, будто сам почувствовал близость спасения: дорога стала суше, ветер — строже, запахи болот и листвы уступили камню и пыли. Эйлу моргнул, и перед глазами на миг всплыло то, что, казалось, когда-то уже слышал — слова того самого ночного охотника, с кем он переждал ливень у костра. Откуда-то со стороны горы, из каменной прохлады, будто донеслось:
— Архитектура у нас представлена в нордском и древненордском стилях. Колоссальные колонны и величественные монументы, заложенные во льдах севера ещё во времена правления Культа Дракона, не могут не восхитить своей красотой и сложностью постройки…
Эхо сплело чужой голос с его собственными мыслями. Он не был уверен, что говорил сам, а что вложил в него старик; воспоминание расплылось, как след птицы на воде. Но стена перед ним подтверждала каждое слово камнем.
— Все они заброшены и почти тысячу лет там не ступала нога живого, поэтому неизвестно, какие ужасы и твари обитают внутри. Мы предполагаем, что не упокоенные души жрецов и мёртвых могут проснуться в виде нежити — анайрагов. Надеюсь, этого не произойдёт… О чём это я… Точно! Лишь некоторые творения по сей день сохранились и населены людьми до сих пор. Это вечно белый Авору’у-нтур, являющийся столицей Империи Олафсонов, и Квор-нзоррак — огромный город-порт у моря.
Эйлу качнуло. Вспышкой промелькнула корочка бумаги — „Путеводитель по Империи“ с пожелтевшими страницами, прочитанными когда-то дома, ещё в тишине — до всего этого. Там цифры и названия шли ровными строками; здесь же те же строки выросли в мироздание, и каждая цифра оказалась башней, а каждое слово — пролётом стены, пахнущим известью, дождём и тысячелетним холодом.
Голова раскалывалась. Бедро ныло всё настойчивей, бинт на штанах пропитался тяжёлым теплом, и каждый шаг коня отдавался в нём тупым звоном. Но стена уже означала близость людей, огня, сухого ветра на камнях, означала, что можно позволить себе один вдох без опаски. Он прижал колени, сгладил поводья. Ворованный конь послушно вытянул шею и потянул дорогу под себя, и каменная громада, ещё недавно казавшаяся видением, начала неумолимо расти, заслоняя собой ветер, сууровый свет и усталость.
Стена означала спасение. Он уже близко.
* * *«„Название столицы переводится с драконоса, как „Жемчужина, построенная человеком“. Город очень большой и находится в самом центре Империи — на великой горе Йорнтурхелм, или же, как её называют, Йор, делающей его центром торговли и культуры нордского народа. Местоположение позволило связать дороги, ведущие с четырёх сторон света. Но со временем, из-за неправильного понимания языка владык, его стали называть куда проще — Авортур, а ближайшие окрестности и находящиеся рядом постройки именуются ныне Междугорьем.
Город окружён Малой стеной — Анрас но’орда Вильракс, а благодаря выгодному расположению можно ставить на нет все попытки осадить его. Хотя от древненордской архитектуры остались только колоссальный многобашенный и высокий замок, стены и цитадель, позади которой в прошлом была одна из Малых Башен Мироздания, — снежный город по-прежнему красив. Кирпичные дома верхнего уровня Авортура стоят в плотной застройке, а огромные павильоны рынка, что внутри крепости, — могут вызвать удивление у любого путника, прибывшего сюда впервые. Стража в городе суровая и строгая, а из местной тюрьмы никто не может сбежать уже на протяжении чуть больше восьми сотен лет. Также стоит отметить наличие Храма Богов, Столичной Гильдии Воинов и Ассоциации Волшебства — аналога Коллеги Магов, предназначенного для обучения магическим школам и заклинаниям. Помимо них в городе неописуемое множество других различных гильдий, исторических построек, академий, группировок и фракций, что существуют в вечном соперничестве между собой.
Цитадель находится на вершине горы, возвышаясь над всем городом. Тронный зал, в связи с обрушением Башни, не имеет крыши, а за ложей монарха находится голова дракона. Две статуи: короля и волшебника, выточенные из белого мрамора, стоят по обе стороны от трона, выкованного пламенем драконов около трёх тысяч лет назад. Снег не заметает стул монарха благодаря старому и потерянному в веках заклятию. Авортур воистину огромен и является одним из самых больших городов Империи и мира, в частности.
Квор-нзоррак, имя которого переводится как „Приморская крепость“, стали называть Кворак. В отличие от Авортура, в городе древних стен и древненордских построек к нынешнему времени уже практически не осталось, несмотря на то, что он был ничуть не меньше столицы. Стоит отметить и Хребет Архакина, — древний мост, реставрацией которого занимаются уже больше двух сотен лет. Новые, построенные после падения чешуйчатых владык, стены и цитадель с Бурым замком ничем не уступают проработанной до мелочей архитектуре прошлого.
Прочие города и деревушки практически не отличаются от этих двух. Также не нужно забывать и про кеварийские постройки, запечатанные и брошенные тысячи лет тому назад, коих на этих землях — уйма. Большинство заложены из белого шлифованного булыжника и коричневой керамики. Внутри они содержат сложнейшие механизмы и смертоносные ловушки.
Куда в меньших количествах можно встретить дворцы и руины снежных эльфов, которые были практически все истреблены. Гладкий мрамор руин их селений возвышается на десятки окелъров в горах, а их самый огромный город, занявший всю гору, существует до сих пор, но увы, в разрушенном состоянии. Отличительные черты архитектуры снежных эльфов — это плавность и нежность, совмещённые с пафосом и самолюбием.
Намного реже можно повстречать в горах и лесах крепости орков — не любящего чужаков и вечно воюющего народа…“»
* * *Тем временем Эйлу уже подступал к Великой стене Авору’у-нтура. В отличие от прочих, она не стремилась перерезать мир пополам, а обнимала лишь окрестности столицы, как каменный обруч, врезанный в землю. И всё же, местами она ничуть не уступала встреченной им ранее и древнейшей из Великих — Стене Снорга: то же глухое, первобытное чувство опоры, та же высота, от которой устаёт взгляд.
Он проскакал ещё немного, и громада распахнулась воротами. Башни стояли, будто сросшиеся с пластами породы; их основания были сложены из резного камня — глубокие швы, ганифы, борозды долота, застылые бороды узоров. На каждой башенке была открытая серая пасть дракона: клыки, притуплённые дождями; язык-водосток, с которого капала тонкая струя; рога, как кривые анкера, держали карниз.
— Драконы?.. — прошептал он одним глазом, и слово тут же рассыпалось в ветре.
Голова тонула в шуме крови, рассудок плыл. Из-за рогов каменного зверя выступил караульный — пятно плаща, потемневший воротник, латунный бляшон на ремне. Их взгляды встретились, и чувство зыбкой иллюзии рассеялось: здесь были люди, камень и долг. Стражник, заметив, как держится в седле раненый путник, коротко махнул — подзывал; затем повернулся плечом, и команда покатилась вдоль стены.
Цепи шевельнулись, загудели лебёдки. Древние створы, тяжёлые, с железными гвоздями, ожили, дыша холодом смазки и мокрой древесины. Клинья выдернули, засова отдёрнули и ворота разошлись с тягучим, каменным стоном. Эйлу тронул Бурогрива — времени не было: рана выла, как зверь в норе; на кончике каждой секунды сверкала необходимость найти лекаря, целителя или, на худой конец, священника.
За створками мир стал уже. Началось узкое, на многие тарры, каменистое ущелье — не улица, а ложе стены, где ветер ходил нитями, и каждое слово, сказанное шёпотом, возвращалось сотней глухих откликов. Эйлу неудачно задел лошадь — пята дёрнулась, и Бурогрив ускорился, загремели подковы, брызнули из луж тусклые искры воды. Взгляд прыгал по резким уступам: бока ущелья уходили вверх зубчатыми пластами; где-то поперёк, на высоте, дрожала в ветре одинокая верёвочная переправа, а дальше, на фоне серого неба, чернела лежащая через разлом туша старого дерева, давно рухнувшего и намертво прикипевшего к обоим краям.
Он выровнял дыхание, сознательно, уже без суеты, ткнул ногой в бок. Лошадь взяла галоп — ровный, упругий, и каменный коридор вытянулся перед ними длинным, холодным горлом, ведущим к спасительным огням столицы.
* * *Несколько часов спустя, когда каменный горло-проход стены выдохся и разошёлся в свет, справа, за полосой жухлой травы и россыпью блёклых валунов, поднялась из земли громада — не силуэт, а целая страна камня. Крепость ударила в глаза сразу, как сабля на Суур: бастионы, зубцы, тяжёлые, жилистые стены, в швах которых застряли века пыли и мха. Ветер перелистывал пустые бойницы, и оттуда тянуло холодом, точно из чрева склепа.
— Авортур? Чёрт… Нет, это не столица…
Приглядевшись, он понял: не крепость это, а заброшенный древненордский город, закованный в видимость бастиона. Когда-то здесь била площадь — круглая, с каменным фонтаном, где вода, должно быть, стекала по резным чашам, серебрилась при Суур и оставляла на плитах известковый налёт; вокруг тянулись фамильные усыпальницы, низкие, с массивными крышами, украшенными угловатым узором северян. Глубже были длинные подземные апартаменты: павильоны и жилые кельи, вытянутые коридоры, где голоса, вероятно, звенели, как струна, и гасли в щелях. Большая часть города стояла под землёй, и над этим подземным телом когда-то вырастала красивая цитадель с башней — световой колодец, куда ложились отражения Суур. Теперь же всё это было смято временем: грунт сел, как тяжёлая крышка, и верхние улицы, казалось, только что сделали вдох и навсегда его задержали.
Провалы и осыпи чёрными ранами зияли в бока построек; по карнизам тянулась сухая трава, цеплялась за трещины корнями, как за обожжённые швы; в проёмах росли корневищные занавеси. Говорили северяне, что вместе с городом под землю ушла и огромная обсерватория, и древнейшая библиотека Водамина, как будто их заперли сразу на девять сотен лет одним движением земной ладони. Но всё это — шёпот, пересказ, пыль на страницах, когда-то: сюда человеческая нога не ступала девять веков, и потому всякая уверенность обрастала мраком предположений.
Напротив руин, дальше, за низким холмом, где ветер гонял сухие семена репейника, должен был быть кривой пролом в стене — восточные ворота в открытое дыхание долин Междугорья. Хартинсон поднял взгляд: небо катилось бледной чашей, в её глубине скользил усталый Суур, резал каменные кромки тонким, чуть синеватым светом. Эйлу снова перевёл глаза к пролому, будто боялся, что тот успеет исчезнуть, если моргнуть.
— Проклятье… Опять я сам усложнил себе путь…
* * *Удивительно, как конь не слёг кабанчиком под такой ношей и дорогой. Бурогрив ещё держал ровный, упрямый шаг, но в каждом вздохе у него звенела усталость; пар выходил из ноздрей рваными тучками и тут же клался инеем на сбрую. Эйлу, не спавший уже пару суток, водил глазами так, будто мир приходилось удерживать за края, чтобы он не сползал с небосвода. Справа, в сизом мерцании холода, поднималась гора — не холм и не хребет, а каменный обет, выпёртый из земли. За её плечом Авортур почти исчезал: город стоял на плато, спрятанный так, словно его вырезали из неба и поставили на полку.
