Кинжал во тьме

„Горный Баран“ врезан в толщу крепостной стены, будто тёплый карман в холодном камне. Снаружи только дубовая дверь с крупными коваными гвоздями, вытертая притолока, небольшая вывеска с резным бараном и латунной подвеской. От порога тянет жаром очага, дымком яблоневых поленьев, хлебной коркой и хвойной горчинкой эля.

Внутри низкий потолок, балки закопчены до матовой черноты. Каменные стены прогреты и отдают тепло, свет вязнет медовым слоем в роговых светильниках. По залу стоят тяжёлые столы, вокруг двух массивных колонн. Стойка собрана из базальтовых плит и толстой доски, на полках за трактирщиком теснятся бочонки с разными сортами, рядом стеклянные настойки на клюкве, зверобое и смоле.

Очаг дышит ровно. На жару шипит лук, на вертеле медленно румянится мясо, запахи сменяют друг друга, как страницы. Пол каменный и сухой, шаги глушатся, зато слышно, как щёлкают костяшки в углу, как глухо звонит оловянная кружка о край стола, как струны у молодого менестреля тянут старые песни о северных героях.

Окна узкие, в рамах слюда и стеклянные вставки. За ними медленно падает крупный снег, белые хлопья липнут к решёткам. У входа висит поблёкшая листовка городского совета с предупреждением о канализационных гномах. В углах пахнет мокрыми плащами и конским потом, у стойки хлещет аромат дрожжей и солода, возле очага держится тепло мяса и перца.

Публика пёстрая. Стражники с помятыми налокотниками, мастеровые с чёрными от угля пальцами, купчиха в плотной накидке, пара обозников, пара молчунов за дальним столом. Разговоры негромкие, смех короткий, хозяин движется быстро и бесшумно, время от времени бросает на порог пригоршню золы. На лестнице табличка с правилами, наверху несколько низких, но тёплых кельй для ночлега.

Это место кормит, греет и слушает. Садишься к колонне, прикасаешься плечом к тёплому камню, и кажется, что зима остаётся по ту сторону двери.

Завсегдатаи притушенными глазами окинули чужака и тут же вернулись к своим глоткам и костяшкам. У дальней стены нелепо усатый менестрель, ещё юный, перебирал струны; его песнь-сказание о северных героях шла волнами — то звонче, то тише — и пахла полевыми травами на последней ноте.

Хартинсон разбил серебряник: монета щёлкнула о доску, и трактирщик ловко превратил её в два десятка медяков. За хлебом с говядиной пошёл тёплый пар — соль, жир и щепоть перца; неполная кружка нордского эля отдавала хмелём и хвойной горчинкой. Эйлу сделал глоток, тут же чихнул, вытер глаза тыльной стороной ладони и улыбнулся незаметно: жив.

Камень здесь держал холод даже в тепле, и это странно успокаивало. За узкими оконцами сгущался снег: сперва редкие хлопья липли к решёткам, затем косая белая кромка повисла плотной сеткой. На мгновение показалось, будто весь мир за окнами — это подвал сугроба.

«Нужно купить что-нибудь тёплое, иначе я помру от холода… Плащ с мехом или утеплённый поддоспешник вполне должны подойти.» — подумал он, провожая взглядом, как снег у окна тянется косой белой сеткой и намертво прилипает к решёткам.

В Авортуре снег лежит почти круглый год. Город сидит в седле северных ветров и не спешит слезать. Допив с донышка бодрящий эль, на редкость похожий послевкусием на ваорунское вино, он поднялся и потянулся за мешком. На стене возле двери висела листовка на грубой серой бумаге: жирные буквы предупреждали путников о мерзких, опасных гномах, что плодятся в канализации, нападают стаями и тянут добычу в чёрные ходы. В углу листа стояла печать Совета, а ниже мелкая приписка о награде и отметка сборщика.

«Бред… сказочный бред сказочного города.» — хмыкнул он, но пальцы всё равно задержались на печати.

Награда — звук монет уже звенел где-то под рёбрами. Прежде чем лезть в чёрные трубы, следовало вооружиться, избавиться от лишнего металла в мешке и показаться ко двору. Мысли тянули в разные стороны, как канаты на колодезном вороте.

Он вышел из таверны, повернул налево и, прихрамывая, начал подниматься по обмёрзшей, посыпанной щебнем лестнице. Каменные ступени держали лёд между швами, щебёнка скрипела, как сахар. По обе стороны уходили короткие подъёмы на следующий уровень крепости, на кромках висел иней, и цепи решёток звенели тихо, будто город ворочался во сне. Эйлу выбрал глубину тоннеля: там тише ветер, ровнее свет.

— Эй, осторожнее! — ткнулся плечом какой-то горожанин, оставив на плаще белую полоску снежной пыли.

Эйлу не остановился. Он шагал дальше, слушая, как город щёлкает своими замками: подъёмы к лазарету, ступени к внутренним павильонам, все проходы были взяты на короткий повод железных решёток. Цепи, упрятанные в каменные шахты, звенели едва слышно; в гнёздах у потолка торчали зубья герс, готовые сесть вниз одним тяжёлым вдохом. Перед главным входом лежал мост на скрытых шарнирах: в минуту опасности его подтягивали к стене, и проход превращался в гладкий, бесстыдно недосягаемый уступ. Авортур распластался тремя телами: крепость дышала железом и гарью, цитадель пахла холодным камнем и бумагой, сам город — хлебом, дымом и людскими голосами.

— Надеюсь, он согласится перековать нагрудник. — выдохнул он вполголоса, перехватывая лямку, чтобы металл в мешке не бил по шву на бедре.

Арка павильона встретила сухим эхом. Внутри небо выросло под крышей: потолок был так высок, что свет из чаш на цепях падал сверху, как холодный дождь. Стеклянные колпаки едва слышно звенели, когда дверь вздыхала. На опорных арках висели картины — суровые северные сюжеты, охотники на льду, корабли в полыньях, строгие лики святых в рунических венцах. Под каждой табличка с гербом. Рядом темнела кованая пластина с законом: за порчу казённой живописи — отсечение руки на месте. Металл был заглажен взглядами до тусклой бронзы.

Коридор вывел в торговую галерею. Вывески росли одна на другой. „Любитель Безделушек“ — щепные доски, медные подвески, фарфоровая личина с паутинной трещиной; изнутри пахло воском и старой бумагой. Чуть дальше была лавка антиквариата: под стеклом мерцали эмалевые брошки, рунические камни, охряные карты. Справа чернела арка „Молота Дракона“: на крюках висели панцири и кольчуги, на козлах лежали мечи, топоры, кинжалы, каждый с клеймом и биркой. В глубине, за решётчатой перегородкой, жила Первородная кузня — её закрывали ширмой, но тепло и свет пробивались краями: меха брали воздух длинными глотками, молот бил в наковальню сухо и певуче, в нос бил вкус раскалённого железа.

Эйлу свернул к прилавку оружейной. Деревянная доска столешницы прогнулась под тяжестью мешка, когда он вывалил внутрь содержимое. Металл стукнул низко, устало. Рана напомнила о себе острым, злым уколом в бедре, по коже пробежала холодная испарина. Он, не кривясь, подтолкнул кромкой ладони тяжёлую пластину вперёд.

Мастер вышел из тёплой тени, отодвинул ширму плечом. Широкие кисти на ощупь проверили заклёпки, ноготь постучал по кромке, как молоток по камертону. Он поднял нагрудник, перевернул, поймал свет на зернистой стали и на секунду прислушался к звуку, как к голосу.

— Какой увесистый… — он примерил радиус к собственному плечу, большим пальцем проверил шов. — Неужто это действительно анайрагская сталь? Я слышал о ней только в книгах и, несмотря на мой рабочий стаж, с ней дел иметь не доводилось…

Эйлу чуть переместил вес на здоровую ногу, подхватил мешок, чтобы металл не стукал по шву на бедре.

— Она самая.

— Вижу, воистину она. — мастер кивнул так, как кивают знамени на ветру, и аккуратно уложил пластину на козлы, прикрыв холстиной, будто укрывал спящего.

— Мне нужен меч, кузнец.

Эйлу вынул из-за спины пустые ножны, положил рядом, ладонями отмерил длину клинка, указал пальцем ширину будущего дола, ткнул ребром ладони туда, где хотел баланс.

— Меч?

Мастер поднял взгляд из-под бровей, быстро оценил стойку, как висит ножной ремень, как он бережёт правую ногу.

— Примерно такого размера. — повторил Эйлу меру и сдвинул ножны ближе. — Сможешь перековать это барахло? Нагрудника должно хватить.

Кузнец тихо фыркнул, перекатил пластину из ладони в ладонь и снова положил.

— Барахло… Нет. Не стану. Эта сталь мне не под силу — и не по делу её гробить на клинок.

— Но ты ведь постараешься? — Эйлу подался вперёд, пальцы стиснули кромку прилавка.

— Даже браться за эту работу не стану. — ладонь мастера пригладила ребро нагрудника, как шерсть злой собаки. — Она прочна и ценна. Не для меча. Зато могу обменять на… — он замолчал, на миг уткнулся взглядом в полки. — На один из своих лучших и дорогих.

— Меч для меня — расходник.

— Секунду, пожалуйста…

Мастер опустился на колено, отодвинул потайную доску, выдвинул узкий ящик. Там теснятся свёртки и футляры; пальцы выбирают, щупают, откладывают, возвращаются. Наконец извлёк плотный свёрток, положил на стол и стал развязывать тугие узлы. Ткань шуршала сухо, как снег под сапогом. Полотно развернулось, и на свет вышла темнеющая сталь.

Он взял полуторник двумя руками — под крестовину и навершие — и осторожно уложил на доску. Клинок был темнее обычного, с дымчатым отливом, будто внутри металла застыл тонкий нагар. Узкий дол тянулся почти до острия, кромка лежала чистой линией; крестовина прямая, концы едва утолщены, рукоять перетянута тугой тесьмой, послушной ладони. Мастер поддел клинок двумя пальцами, качнул и меч нашёл середину и замер, как маятник, которому дали точку покоя.

— Этот меч я купил в Тавланоре, что в Эльфграде, когда путешествовал по миру. — сказал мастер, не повышая голоса; будто рассказывал железу. — Торговец тот… был безумен, если это можно так назвать. Когда эльф дал мне сей клинок, он принялся говорить в пустоту, словно… Извинялся перед кем-то? Ладно, не суть, — он потом просто убежал, даже не взяв деньги. У меча сложное имя, эльфийское, которое уже и не припомню… Ара… Арбаль? Или Ара’арубаль? Чёрт, там такое слово сложное было, явно не наше. Мне даже не произнести, язык вяжет.

— Не суть. — отрезал Эйлу, но уже тянулся взглядом к клинку.

— Да, не суть. Теперь это „Сумрак [37] “ — так назвал его я.

— Сумрак? — Эйлу склонился ниже, поймал на доле тонкую световую жилку.

— Да. Этот меч, как мне известно, был выкован из сплава очень редкой чёрной стали с острова Кана, добытой чёрными канийскими рабами в шахтах, с примесью неизвестного мне металла. Был выкован неописуемо давно. Его сложно сломать и практически невозможно затупить. При должном обращении и уходе он прослужит вам очень долго.

Мастер ногтем провёл по кромке; в воздухе звякнула чистая, тонкая нота. Он подвёл подвешенный ремешок кожи — сталь своим весом перерезала его тихим шёпотом. Затем повернул рукоять к Эйлу.

— Это покажет лишь время. — усмехнулся Харстинсон.

Эйлу осторожно перехватил клинок за гарду, привычным движением проверил, как ложится рукоять в ладонь, и только потом поднял меч целиком. Пальцы сжались, разжались, пробуя толщу обмотки; запястье чуть качнуло клинок, и тот ответил ровным, едва слышным зудом стали. Плут повернул меч, подставил его под свет из колпака, поведя кромкой туда-сюда, будто уговаривал железо заговорить.

В руке чувствовалась чужая школа: гладкая уверенность веса, тягучая „притирка“ баланса к кисти — рука южнордлингов[38], их строгая мера и скупая гордость в линиях. Но так ли это? Эйлу прищурился, переводя взгляд с эфеса на плоскости клинка.

Эфес был прекрасен. Рукоять выточена из кости — не белой, а тёпло-молочной, с тонкими прожилками, как у старого слонового клыка. Драконья? Возможно. Нижнюю часть стягивала дублёная чёрная кожа; поверх неё — серебристое кольцо, креплёное чуть ниже середины, будто чтобы удерживать ленту, кровь, клятву — всё разом. Навершие вырезано в форме головы волка с приоткрытой пастью; зубы на ощупь резали палец, а в глазницах горели вкраплённым огнём два мастерски огранённых рубина.

— Рубины… — выдохнул он, чуть приподняв меч, чтобы ближе всмотреться. — Неужто с Тарна?

Кузнец кивнул коротко, двинул плечом, словно сбрасывая лишнюю подробность.

— Да, путник. Все рубины Водамина привезены с этого острова, что на западе. Не зря остров Тарн называют Рубиновым. Но эти… — он щёлкнул ногтем по оправе. — я не сумел их достать, хоть и долго пытался.

— Рубиновый… — протянул Эйлу, глядя в тёмную бездну камней, где огонь дрожал, как живая искра. — Я слышал, он носит это имя лишь из-за бурых и рубиновых водорослей, что вылавливают неподалёку.

— Отнюдь нет, не только. — цокнул языком мастер. — В земле есть рубины, да не всякому даются.

Эйлу перевёл дыхание и взгляд. Гарда — наклонная крестовина с концами, едва поджатыми в сторону острия, чтобы при скрещивании не дать чужому клинку соскочить на руку. Клинок обоюдоострый. От первой пятой части длины по оси идёт широкий центральный дол и за одну треть до острия мягко сходит на нет. У обуха пара узких долов; они начинаются примерно от одной пятнадцатой длины, а обрываются за три четверти длины до кончика. Носик остаётся цельным, усиленным; плоскости серебрятся тонкими переливами многократной закалки, будто под тонким льдом ворочается вода. Ближе к рукояти поверхность оживляли строгие эльфийские узоры, тонкая резь по стали — ветви, ленты, сплетённые с рунами. Меж узоров золотились письмена на непонятном языке; поверх них кто-то варварски долбил древненордосом — грубые буквы легли поверх золота, как шрамы поверх узора.

Эйлу провёл большим пальцем по резьбе, ощутил на подушечке шероховатость штриха, повёл клинок к себе, вдохнул запах масла и старой кожи. Настолько совершенного дела кузнеца он ещё не держал. Меч лёг в душу сразу, как ключ в давно знакомую скважину.

Он шагнул на полшага в сторону, чтобы не задеть стойку, и попробовал клинок в движении: короткий подброс, смена хвата, сухая дуга с переводом в обратный рез, переход в полуручье — пальцы на обухе, проверка послушания. Меч шёл легко, почти как одноручный; центр тяжести сидел чуть вперёд, позволяя срывать мощный режущий удар без лишней траты плеча. Возвращаясь, клинок сам вставал в линию, будто помнил дорогу домой.

Он сунул меч в свои самодельные ножны за спиной. Дерево и кожа приняли сталь без упора. Плавный вход. Щёлк застёжки.

— Я согласен. — Эйлу кивнул, не сводя глаз с эфеса, и постучал костяшкой по гарде, словно приветствуя нового спутника. — Но ножны оставь себе на память, мои вполне подходят.

Ножны Сумрака лежали рядом — перекованные, менее приметные, чем, вероятно, были изначально: тёмный дуб под чёрной кожей, обитой серебряными полосами. Громоздкие, тугие — из-за спины меч из них доставать не поспеваешь. Его же кожаные, гибкие, слушались быстрее и тише.

Сделка заняла дыхание. Эйлу вытянул из мешка нагрудник и наплечники; металл глухо ударился о доску. Кузнец взял их, взвесил, кивнул и метнул взгляд на подмастерьев. Те слаженно утащили железо за ширму. Плут коротко поторговался — не оспаривая цену меча, а вытягивая из обмена больше пользы. В итоге на стол легли стальной кинжал с прямым спуском, новый поддоспешник и тёплый меховой плащ с волчьим воротом. Эйлу проверил кромку кинжала ногтем — чистый укус; накинул стёганку — шов под мышкой не давит; встряхнул плащ — сукно плотное, низ прошит аккуратно, мех облизнул шею теплом.

Свой старый плащ он аккуратно сложил и уложил в освободившийся мешок, подтянул лямку и похлопал по пустому карману — медяки ушли насухо. Сумка стала легче, но не пустой: в ней теперь лежала возможность, пахнущая мехом и маслом.

— Сумрак, значит. — сказал он вполголоса и ввёл меч в привычное положение за спиной. — Мы с тобой подружимся, не сомневайся.

В ту же секунду по руке, что держала рукоять, прошёл тонкий, как струна, холодок — не от сквозняка, от самой стали, будто клинок на миг признал нового хозяина. Эйлу на мгновение задержал ладонь на гарде, кивнул мечу так же, как кивнул бы живому.

Кузнецу кивнул шире.

— Долговечного тебе огня, мастер.

— Вам — крепкой дороги. — отозвался тот, уже поворачиваясь к ширме. — И не забывайте масло.

Эйлу развернулся, подхватил мешок, поправил плащ, чтобы мех не лез в ухо, и направился к выходу. На пороге уже тянуло снегом, и холодный воздух щёлкнул по скулам, как свежая пощёчина. Меч сел легко, кинжал на поясе не звенел, поддоспешник держал тепло под рукой.

За спиной шевельнулась лавка.

— Чёрт! — донёсся от прилавка сдавленный голос кузнеца. — Только что тут лежали! Куда я мог деть ножны…

Металл звякнул о доску, кто-то торопливо зашуршал свёртками. Эйлу невольно улыбнулся уголком рта и вышел в белый шум Авортура. Снег принял его, как всегда, бесстрастно, и Сумрак тихо постукивал о кольца ножен — новая нота в гуле зимнего города.

* * *

Глава IX: Кровь прольётся ночью

О Вархасс Праведный, услышь вопль наш о справедливости.

Просвети очи заблуждённых, да узнают истину и перестанут творить кривду.

Защити невинного от неправедного суда и выведи на свет дела тайные нечестивых.

Научи и нас судить себя и ближних нелицемерно, помнить закон Твой во всех делах.

Да прибудет правда и милость в земле нашей по воле Твоей. Да будет так.

— слова „Завета Восьмерых“[39]

Эйлу долго копался в вещах, будто оттягивал момент. Поддоспешник тянулся к плечам тёплой ватой, швы тихо поскрипывали, когда он сгибал руки. Плащ шуршал, как сухой камыш у воды; мех у горла удерживал дыхание внутри, и оно возвращалось обратно мягким паром. Ладонь нащупала рукоять Сумрака за спиной — кожа тёплая, словно кто-то только что держал её до него. Щёлкнула застёжка ножен, ремень лёг на бедро, привычно потянул бок. На секунду он задержал пальцы на узелке, проверил: всё сидит. Можно.

Он выбрался из павильонов не сразу. Комнаты и коридоры путались, как кишки у каменного зверя: арка, ещё одна, лестница на пол-этажа вниз, площадка, разворот, узкая выемка в стене, в которой кто-то когда-то оставил глиняную чашку и забыл. Воздух здесь стоял особый: лесной мох, уксусный дух мазей, сухая пыль старых карт, масло из оружейной. Камень дышал ровно и холодно, как спящий гигант.

Во дворе ветер принял его неохотно. Снег в этот день будто не падал, а существовал сам по себе, плыл в воздухе белой мукой, забирался в ресницы и растворялся там. Слева от лазарета проступило здание-штаб гарнизона. Снаружи оно старалось казаться скромным: прямой фасад, узкие окна, никакой бахвальбы. Стоило задержать взгляд, и линия за линией проявлялась настоящая суть: каменные карманы внутри, дворики, надвратные мостки, висячие ходы, барбакан, маленькие башенки, на которых ветер оставлял иней аккуратными, как борода у аккуратного солдата. Это был не дом и даже не просто форт. Это была крепость, спрятавшая размеры в себе, как кулак — силу.

Между штабом и лазаретом темнела каменная рама. Внутри рамы висели створы, ведущие под город. Запах оттуда шёл густой, липкий: вода без движения, масло из ламп, тина, белёсая плесень, кислое тепло сомкнутого пространства. В глубине звенела капель. Она отбивала ритм на камне, как если бы кто-то учился играть на простейшем инструменте и никак не мог попасть в такт.

Листовка из трактира всплыла сама собой. Награда. Гномы. Деньги и работа. Город подождёт. Эйлу поправил капюшон, прикрыл щёку мехом и шагнул вниз.

Первые ступени были широкими и неохотными, дальше началась рабочая лестница: камень гладкий, по краям мелкий щебень для верности, в швах тонкие линзы льда. Тянуть пятку было нельзя — коварный шаг отдавал в бедро, и он старался ставить ногу мягче. Под ногами звук менялся: от дворного гулкого „бум“ к подземному „туп“, от „туп“ к „тук“, и этот „тук“ синхронизировался с каплей.

Внизу коридор раскрылся буквой „Т“. Влево — водосточная система, рукав, уходящий в свет ламп, который делал темноту ещё гуще. Вправо — жизнь без неба: узкая галерея, по обе стороны выдолбленные ниши-коморки. В одних стояли самодельные нары с соломой, в других — развалившиеся сундуки, в третьих копошились руки, пряча что-то под тряпьём. Глаза из тени выглядывали недоверчиво, молча. Пахло человеческой теснотой, мокрыми тряпками, обугленным хлебом. Воздух был густой, как отвар, и лежал на языке.

«Какой здесь повис ужасный смрад и сырость.»

Почувствовав косые взгляды и тихое перешёптывание, Эйлу посмотрел в противоположную сторону.

— Проклятые наёмники… — проговорил кто-то не очень громко, но так, чтобы это стало общим мнением. — Город уже трещит от них по швам…

Эйлу не повернул головы. В таких местах реакция — валюта. Лучше сэкономить.

У первой решётки стоял стражник. Железо забрало его по грудь; он будто вписался в клетку и стал её частью. Щетина у него белела от инея, пальцы на рычаге были шершавые, в трещинах. Глаза работали без усталости, но без злобы.

— Как мне пройти дальше? — спросил Хартинсон.

— По прямому назначению из штаба, аль просто заплутавший? — мужчина говорил негромко, как человек, который лучше слышит тишину, чем слова.

— Листовка в таверне. — ответил Эйлу. — Нужен вход вниз.

— Ещё один. — стражник чуть опустил веки, затем выдохнул тепло в ладонь. — Часто нынче вы. Через начальство любят идти. Через нас — реже. А нам потом лишнее нести.

— Ну и где его найти? — спросил Эйлу, не повышая голос.

— Ну чтож ты! — воскликнул он. — Я милую, проходи. — сказал стражник после короткой паузы. — Только без злорадства. Не мы правила писали.

— Да я шучу. — Эйлу слегка мотнул подбородком: понял.

Мужчина легко кивнул. Плечи у него расслабились, голос стал живее.

— Зайди сначала к старшому, он сидит вон там, — показал большим пальцем. — бездельствует. Как и всегда. Дай только врата попятить.

Он ухватил рычаг, подался корпусом, и в глубине камня что-то оправилось от сна: цепи загудели, шестерни шевельнулись, герса дрогнула и пошла вверх. Скрип у неё был старческий, но крепкий, не жалобный. Ржавый песок сыпанул на пол. Когда проём открылся достаточно, стражник придержал рычаг предплечьем, кивнул: можно.

Эйлу прошёл. Взглядом отметил: направляющие под герсой смазаны, зубцы в порядке, кто-то здесь работает не для виду. За плечами рычаг отскочил обратно, решётка рухнула вниз с грохотом, удар сбежал по камню и где-то умер в тупике. Здесь был ещё один пост — внутренний, на случай, если кто-то снизу решит пойти туда, где тепло и свет.

Комната справа держала свет и людей. За столом сидели трое. Один точил нож о старый ремень, и сталь пела тихо и упрямо. Второй грыз яблоко, выковыривая семечки ножом и складывая их в кучку. Третий раскладывал карты, так внимательно, будто каждая была стеклянной и могла треснуть от лишнего взгляда. На стенах висели листы — много. Лица с грубыми штрихами, под ними имена, печати, суммы. Отдельно — объявления о награде за разных канализационных ублюдков; подписи были свежее, чернила блестели.

— Кто старшой средь вас? — сказал Эйлу, не пытаясь быть громче. — Что меня ждёт внизу, какие твари там обитают?

Пауза была короткая, как перекат костяшек. Тот, что сидел ближе к стене, потянулся за шлемом. Шлем был с небольшими рогами, но это было не украшение, а привычка. Он поднялся — стол под ним застонал — и мир немного уменьшился: мужчина был велик. Плечи широкие, шея короткая, взгляд неторопливый, как у быка на льду.

— Не старшой, а сир Ронар Ривар, именитый десятник на службе Империи. — рыцарь, тянущийся за рогатым шлемом, проговорил почти лениво, но в голосе звякнуло железо. — Смени тон, чужак. Сегодня я заместо капитана.

Он поднялся; лавка скрипнула, стол качнулся, и здоровенное колено угодило в край. Колода, хлипко примороженная к жирному пятну, сыпанула на пол веером. Стражник рядом сначала вытянулся, будто собирался поймать карты ртом, потом шумно втянул воздух, метнулся ладонью, шурша по бумаге, но всё равно размазал пасьянс по камню, поник и, злость выпуская, просто ударил по столу кулаком.