Кинжал во тьме

— Ха! Чёрные тройки! — обрадовался третий, по другую руку, высунув зубы. — Ну ты и дурак, если думал, что ими сыграешь!

— Старшой, козлина ты эдакая! Всю игру нам запорол! — не выдержал первый и ещё раз хлопнул по столешнице, как по хвосту упрямой лошади.

Гость молчал. Смотрел, как по столу перекатывается яблочная огрызка, как у люстры дрожит слабый огонь, как на шлеме Ривара рога царапают воздух. Тот положил шлем на стол нарочно тщательно — будто крышкой накрыл весь этот бардак, — повёл плечами, отгоняя нелепость.

— Я-то что? — он отмахнулся. — Карты я фасовал. Играл-то ты со Стардом. Да и… стол — дерьмо, во! Сеин же был прав, но ты не слушал!

— Да-да, вот да, правда! — от ворот отозвался Сеин, даже не оборачиваясь: голосом кивнул.

— Будьте вы прокляты! Эй, ты! — взъярившийся ткнул пальцем в Хартинсона, зубы оскалил, будто собирался ими же резать карты. — Это всё из-за тебя!

— Тише-тише… Палец-то свой убери. — Эйлу даже не поднял бровь. — Не надо тыкать в кого ни попадя.

— Аргх! — тот мотнул рукой, как собака, что намокла. — Что ему нужно, Ронар? Пускай получит своё и валит!

Рыцарь почесал голову, демонстративно откашлялся, заглянул в потолок, будто там у него записная книжка.

— Что обитает внизу, говоришь? — голос его стал ровным, как шаг боевого строя. — Страшные мертвяки, что прилипают к стенам, как мокрый мох. Жестокие разбойники-мародёры, с ножами из ободранных пил. Мизгири-челоеды — ползучая мерзость, что по камню ходит, как по паутине, сверху падает. Крысы-мутанты, яд на зубах, пузо синим светом дышит. И главные вредители — гномы. Мелкие, злобные, с баграми и косами, любят ламповый свет, а в тени режут. Плюс газовые карманы, где воздух свистит: чиркнешь факел — из красивого лица станет дырявая тарелка. Купцы там есть — глупые, что спустились за своим золотом и потеряли имена. Искатели приключений — ещё глупее. Бросили добро, бросили кости. На твоём месте я бы не совался. Любопытные вроде тебя остаются там навсегда.

— Хватит ему зубы заговаривать, старшой! — тот, что карты рассыпал, уже успел снова взбеситься. — Ты мне теперь семь сребряков торчишь!

Ривар медленно повернул к нему голову. В тишине снова закапало: тук… тук… тук… Десятник вытянул ладонь, не глядя, нащупал у пояса мешочек, шевельнул его пальцами — монеты не звякнули, они глухо перегуркались, как камушки в кожаном мешке.

— Получишь, когда стол перестанет быть дерьмом! — сказал он так спокойно, что у огня на миг стало холодно.

Эйлу отметил доспехи сразу — не строевая тряпка, а выверенная зима на теле. Поверх густо прокатанной кольчуги — серый табард, так плотно подбитый медвежьим мехом, что швы смотрелись пухлыми, как тёплые валики. Сверху был стальной нагрудник с желтоватым отливом, будто металл пил сууровый свет и запомнил его навсегда. Ровно в центре — прорезной дракон с расправленными крыльями: в эту прорезь уходил свет факелов, и казалось, что зверь внутри дышит. На плечах лежали тяжёлые, ломкие по углам наплечники; на каждом — следы жизни: царапина ото льда, вмятина от камня, тонкая полоска позолоты, упрямо держащаяся за край.

Руки и ноги прятались в мех: высокие сапоги с оторочкой, перчатки с густым ворсом. Сверху были накладки: мелкая кольчуга на сгибах, полосы стали на костяшках, заклёпки, блестящие, как рыбья чешуя. Лица отрезали от ветра валяющиеся рядом с рыцарями барбюты: узкая щель для глаз, дыхание выбивает иней по краям. У опытных — вроде Ронара — шлемы поувесистей: рога с насечкой, позолоченные обводы, чтобы даже тень от такого шлема держала строй.

Вооружались северяне по-своему: кто сильный — могучий двуручник или молот, упрётся в землю и поднимет как перо; иной — двуручное да ещё и круглый щит, тяжёлый, как крышка колодца. Те, что помягче или из других народов — брали одноручники, копья, мечи, луки. Сегодня некоторые из местных вообще скинули латы: защёлкнули пряжки на кольчуге, а в пустые нагрудники спрятали бутыли — сидеть так теплее и веселее.

— Проведи меня к входу. — сказал Эйлу без нажима, будто уже видел внизу забытые богами сокровища.

Стражник фыркнул, ухмыльнулся боком, нехотя поднялся, прихватил меч с лавки. Проигравший в карты цокнул языком так выразительно, что камень, казалось, понял.

Они прошли к ржавой калитке — узкой створке в кирпичном зеве. Железо было съедено до рыжих ячеек, петли тугие, с налётом. С факельной стойки тянуло смолой. С позволения сира Ривара Эйлу снял факел: огонь зашипел, когда смоляная капля упала на камень; дым закрутился чёрной верёвкой и лёг под потолком.

— Дальше я не могу. — сказал стражник, постучав рукоятью меча в косяк, чтобы примета была доброй. — Смотри под ноги. Бывает, расставляют ловушки: проволока, подкопы, доска на зубьях. Чужаки для них самые вкусные, помни.

Эйлу коротко хлопнул его по плечу — не дружба, а знак: услышал. Они разошлись, каждый к своей темноте. Старшой захлопнул калитку и опустил замок; внутри что-то хрюкнуло железом, засов сел в гнездо, отозвался в стенах низким гулом.

— Сеин! — донёсся голос Ривара, уже с улыбкой в бороде.

— Да, сир Ривар?

— Иди посиди с нами! Выпьем за этот проклятый мир!

— А каже пост-то?

— Пускай Юстар достоит твою смену. Ему в нашей компании что-то дурно

— Ну ты и скотина, старшой! Скотина редкостная!

Грянул ещё один удар по столу — злой, гулкий — и Эйлу невольно оглянулся. Свет за спиной уже тянулся тонкой полоской и таял; силуэт стражника растворялся в дыму. Через несколько шагов не осталось ни того ни другого — только шорох плаща о камень, факел, плюющий смолой, и влажный воздух, в котором любые звуки становятся частью одного длинного эха.

* * *

Темно. Свет не живёт здесь, он просачивается редкими, тусклыми лучинами через люки и трещины свода, падает пятнами на бурую воду и тут же тонет. Тоннели оказались шире, чем ожидалось, и, вытягиваясь на десятки тарр, уходили вглубь, пока воздух не становился плотным, как сырое полотнище. Посередине шёл глубокий водосток; жидкость в нём покрылась тонкой кожей тины, коричневыми кляксами водорослей и бледными кувшинками — своей крошечной экосистемой, равнодушной ко всему миру сверху. Пахло железом, тиной и старой мочой. Где-то в трубе что-то шипело, отдавало тонким свистом.

Дальше началась развилка. Левая арка была шире и дышала холодом, правая отдавалась глухим эхом шагов, которых здесь не было. На стене, у каменного косяка, чьи-то ногти нацарапали кривые зарубки. Эйлу провёл пальцами по влажной царапине и отдёрнул руку — камень был склизкий, как спина рыбы.

«Неужели канализация настолько огромная? Надеюсь, я сумею найти что-нибудь стоящее.» — подумал он, хотя где-то под этим желанием шевелилось сомнение.

Чем дальше шёл, тем ниже опускался и тем гуще становилась тьма. Лучины сверху исчезли; остались только факел и чёрная вода. Вода срывалась на нижние уровни резкими, шумными каскадами; один такой водопад перекрикивал собственное эхо, и было трудно понять, откуда идёт звук. За узким мостиком через сточную канаву показалась дверь — трухлявая, распухшая от сырости, чуть приоткрытая. Пальцы нашли холодное кольцо, нажали: засов скрипнул с каким-то обиженным стоном. Эйлу толкнул створку плечом и вошёл.

Комната была огромной и мрачной, как пустой склад, где когда-то держали зерно, а теперь держат тьму. Свет факела размазался по стенам жирными пятнами и сразу вытащил главное: мёртвое тело у входа и кровавые следы, размазанные ладонью, как детский рисунок. На бедолаге была побитая бригантина в лохмотьях, вся изрезана и исколота чем-то вроде меча; из спины торчал отвратительный оскал металла — грубо погрызенный нож, будто кто-то пытался откусить сталью сталь.

— Не думаю, что они тут в карты играли… — вымолвил он вслух, чтобы проверить, как звучит голос в этом месте.

Ответ пришёл не звуком, а движением. Из тени, под столбом пыли, сорвался невысокий силуэт: гном, криво держащий обеими руками одноручный молот с паутиной трещин на бойке. Тело выстрелило из бойницы темноты — ловушка сработала. Эйлу рубанул плечом вперёд, перехватил удар локтем, вбил противника в косяк, оттолкнул и, пока тот собирал воздух, выдернул Сумрак из ножен.

Клинок вышел с мягким шипением масла. Руки в ответ ухватили сталь верно, но мышцы ещё не знали её характера: вес чуть смещён к носу, дуга требует честного плеча. Факел, задев обломок, грохнулся на плиту, искры сбежали по полу, огонь клюнул камень и остался жить. Видимость стала хуже; тени забегали, как крысы.

Гном захрипел, издал непристойную смесь свиста и рыка и бросился на свет. Лезвие поймало блик, мигнуло серебром, и в тот же миг запах крови ненавязчиво напомнил о себе — свежий, тёплый, притягательный для тех, кто знает, что это значит. Эйлу шагнул в сторону, опустил кисть, снял удар молота на ребро клинка, дал короткий подброс и, ведя Сумрак обеими руками, провёл чистую линию поперёк. Голова ушла в темноту, как камень в воду; тело ещё успело сделать половину шага, а потом стало мешком.

Он задержал меч в воздухе, слушая, как уходит вибрация, и медленно опустил кромку. Сердце стучало отрывисто, и пальцы от холода стали чуть подёргиваться, отдаваясь дрожью в гарде.

«Скорее всего, гномы не куют своего железа и не шьют одежду. Убивают и грабят тех, кто заблудился… — взгляд упал на молот: жалкое, но тяжёлое орудие с чужими рунами, почти стёртыми. — Планировать засады ума хватает. Едят ли нас? Вряд ли. Но запах крови их тянет. Значит, сейчас их будет больше.»

Эйлу пошёл по комнате кругом, не спеша и упрямо, как пёс по следу. Факел шаркал пламенем по сырому воздуху, луч света прилипал к предметам и соскальзывал обратно во тьму. Он заглянул под перевёрнутый стол, поддел носком сапога тряпьё у стены, подсветил нишу в фундаменте. Пусто, только ржавая пряжка да щепоть костяной крошки. Он слишком сосредоточился на мелочах и пропустил главное.

Шорохи подползали, как вода. Сначала один, потом второй, потом целая гроздь маленьких шагов. Когда он понял, что не один, их было уже не меньше двух десятков: низкие, жилистые, глаза — как мокрые камни, зубы вываливаются наружу от жадности. Они полукругом прилипли к стенам, выжидали, мотали головами, ловили запах факела и крови, уже успевшей высохнуть на полу.

Эйлу сдвинул пятку назад, выставил левую ногу, опустил плечо, прикрыв бок, — глухая оборона, чтоб не разорвали сразу. Трое не выдержали: скулили, давились слюной и рванули прямо на клинок.

Он вдохнул глубже и зловонный воздух обжёг горло.

— Хр-р-ра-а-а! — рванул крик, и Сумрак описал над головой широкую дугу.

Первого, что прыгал выше всех, меч взял чисто: визг оборвался на высокой ноте, и вместе с ним отлетела завёрнутая в тряпьё голова. Клинок прошёл через шею, как через мокрую лозу, и, сорвавшись, разогнался ещё сильнее. Стена за его спиной вспыхнула алым — кровь размазалась по зелёному мху, стекла тонкими ручьями.

Двое следующих попытались пролезть под лезвие, но поздно. Размашистый возврат, короткий перевод запястья и их тела расползлись поперёк, не то пополам, не то на неровные, рваные куски. Один ещё подвывал, дёргая ногой, другой захрипел, втягивая в себя воздух, как будто мог им склеить рану.

Толпа дёрнулась от страха, скалила зубы и готовилась навалиться всей массой, и тут коридор ударил голосом. Он шёл из глубины — громкий, хриплый, как рык в бочке. Одного крика хватило, чтобы „мелочь“ поджала хвосты и на полшага отступила, не сводя глаз с человека.

Эхо принесло имя, выбитое из глоток, как барабанный ритм:

— Чуга! Чу-га Чупу-га! Чуга Чупуга! — в унисон заверещали ублюдки.

Эйлу напрягся: имена — это всегда к чему-то. Топот, сперва далёкий, стал тяжёлым шварканьем и чавканьем по влажному камню. На пороге разросся силуэт. Это был рогатый гном, на голову выше собратьев и шире в плечах. Ростом в добрых пять фэрнов, кольчужная рубаха чужой работы висит, как чужая кожа, поверх были наплечники со знаком авортурской стражи, на ногах кожаные поножи и полуботинки, стянутые ремнями. В руке играло короткое, но прожитое топорище с грубо насаженной головой. От него тянуло кислой слюной и старой медью.

Шагнув ближе стало понятнее: не гном в привычном понимании, а недоделанный человек. Перекошенная вправо челюсть, губа на зубах, слюна разлетается разъярёнными нитями, рога уродливы, как поломанные сучья. Он остановился на краю света и заговорил, ломая слова, как палки:

— Моя Чуга Чупуга. Хотеть твой чёрный древняй меч и тёплый шерсть. Ненавидеть эльф!

— Пошёл ты! Выродок! — Эйлу плюнул в его сторону, не меняя стойки.

— Отдать! Отда-а-а-ать! — взрыкнул тот и рванул.

Первый удар пришёл сверху вниз… грубый, силовой. Эйлу встретил его ребром Сумрака, шагнул влево, слил удар в пустоту; в плечо отдалась тяжесть, но кромка держала. Чупуга перехватил топор и, под визг свиты, пошёл серией: сбоку, снизу, снова сверху. Каждый раз — мерзкое кряхтенье, оскал, брызги слюны.

Плут терпел, экономил движение, ждал ритм. Когда уродец очередной раз пошёл телом вперёд, Эйлу скользнул в сторону — шаг в тень, носком на сухой камень, — и снизу, вкладывая плечо, ударил в топорище. Полуторник пропел коротко, как струна, и дубовая рукоять лопнула пополам: треск, искры смолы, осколки в стороны.

Не дав противнику опомниться, он повернул запястье, перевёл клинок на обратный ход и рубанул по левой руке. Кромка вошла в мясо легко; раз, и по локоть — пустота. Чупуга взвыл так, что с потолка посыпалась пыль, отшатнулся, пальцами правой руки жалко скребанул по обрубку, выпуская топор на пол. Металл звякнул, закатился к стене.

Толпа, увидев, как вождь сдулся, хлопнула тенью и попятилась. Ножки зашуршали в разные стороны.

— Пощади, ушастый! — Чупуга, глотая сопли и слёзы, вытянул к нему целую руку ладонью вверх. — Чуга Чупуга увести свой народ! Никогда не трогать люди! Никогда!

Эйлу шагнул раз, другой. Клинок коротко свистнул и оставшуюся кисть отсекло чисто, как мокрую ветку. Ладонь, будто живая, подпрыгнула, шлёпнулась о плиту, отскочила и нырнула в водосток, оставив за собой один-единственный, честный бульк. Вожака он пнул в грудь носком сапога — тот сложился, как сутулый пёс под ударом, и, чавкая локтями по мокрому камню, пополз в темноту. Через пару вздохов от него остались только кровавые полосы и тяжёлое сопение, растворяющееся в коридоре.

— Ну вот и разбежались падальщики по своим норам… — бросил Эйлу уже пустоте.

Он поднял факел выше и прошёлся по периметру. Свет ползал по стенам и вытаскивал подробности: десятки маленьких дыр, облизанных копотью, — норы, лазы, стрельчатые щели. Из некоторых тянуло тёплым, тухлым дыханием, из других прело сухим холодом камня. Где-то в глубине тихо шевельнулось, как если бы крыса на секунду стала мыслью и обратно.

В дальнем углу, присев на криво уложенные камни, улыбался сундук — перекошенный, как челюсть Чупуги. Дерево вспухло от сырости, железные полосы покрылись зелёной патиной, заклёпки вздёрнули головки. Крышка сидела наперекос, шов косил, словно готов был щёлкнуть зубами. Замок был пузатый, с длинной скважиной; вокруг него свежая смазка в пыли тонким мазком, как след пальца. Перед замком виднелась тонюсенькая, почти прозрачная, нитка пыли — не нитка, струйка паутины? Или ловушка?

Эйлу поставил факел на каменный выступ так, чтобы пламя не лизнуло газ, иль масло. Сумраком осторожно ткнул под сундук, приподнял на толщину клинка — низ пустой, без зубов. Затем кончиком лезвия провёл по полу перед замком. Тонко звякнуло и отпружинило в сторону; срезанная леска отстрелила к стене. Из щели в косяке сухо цокнуло и врезалось в камень — короткая, ржавая игла. Он хмыкнул, положил ладонь на крышку, почувствовал, как она отдаёт влажным хрустом, и отнял: ещё раз оглядел петли, осмотрел боковые кромки — нет ли скрытой пружины, нет ли второго замка внутри.

— Ну-ка, зубастик… — пробормотал он, вытягивая из пояса тонкий клинышек.

Сначала — петли: лёгкий нажим в щель, проверка люфта. Потом — замок: клинышек в скважину, лёгкий поворот, прислушаться к щёлканью собачек. Сундук шепнул смолой, будто обиделся, но уступил на полдоли. Эйлу замер, прислушался к тишине, где на самом деле жили вода, газ и чьё-то далёкое дыхание, и только после этого чуть приподнял крышку — ровно настолько, чтобы заглянуть глазом и не схлопнуть пальцы, если пахнет подвохом.

Хартинсон работал неторопливо, как человек, который видел слишком много поспешных смертей, и искал не только золото — искал признаки жизни в мёртвой комнате: отпечаток сапога в грязи, сломанный гвоздь у ножки, клочок ткани на заусенце железа. Любая мелочь могла стоить либо монет, либо пальцев.

Сквозь шум воды, будто из чужого сна, донёсся позади человеческий голос — гулкий, но выученно-речитативный, словно камень читает молитву:

— Ковенант — шорас Келъруну’эр Арха! Архаил-шорас кель тсун! Наш Владыка должен вернуться!

Второй ответил почти шёпотом, отчего стало только холоднее:

— Когда уснут драконы, Владыка наш придёт!

Эти слова подхватили ещё несколько глоток, и тоннель на миг превратился в круглую глотку, где звук пошёл по кругу: шорох, гул, шёпот, снова гул. Эйлу прижался к косяку, нырнул плечом в тень у двери и сжал рукоять меча так, что костяшки побелели. Кожа на гарде стала вдруг чужой и холодной, как если бы меч тоже слушал.

— Чёрт, что же это за место такое… — прошептал он, чувствуя, как от собственных слов воздух возле губ становится теплее, а дальше — снова сырость.

Он выскочил резким движением, пламя факела полоснуло по стене, и тишина схлопнулась, как крышка. Лишь на дальнем повороте едва сверкнул краешек алой ткани и пропал. Ни шагов, ни дыхания, только мокрый камень и шёпот газа. Пахнуло свечной гарью, будто кто-то тащил с собой восковую лампу, и в этом запахе было что-то от храма, заткнутого мокрой тряпкой.

Преследовать — значит отдать себя лабиринту. Он опустил клинок, прикрыл за собой дверь, будто пытался удержать тень по эту сторону, и вернулся к сундуку.

Внутри лишь бедность и гниль. Полусырые тряпицы, расползшиеся швы, обломанные пряжки, комок волос, банка с давно скисшим жиром. Пальцы шарили терпеливо, вытаскивали, отбрасывали — всё стучало о дно одинаковым пустым звуком. На самом дне нашёлся холщовый мешочек с пятью серебряными. Они были тусклые, с обкусанными краями, но звенели по-настоящему. Рядом валялась связка грязных листков, исписанных мелкими, злости-нервными каракулями на гномьем наречии: похоже на чей-то дневник — строки рвутся, буквы сползают, между ними пятна, то ли жир, то ли кровь, то ли смола. Эйлу пролистал с лампой на уровне груди: схемы нор, стрелки, словечки-пароли, рисунок руки с тремя обрубленными пальцами — „сигнал“? Полезно, но не здесь.

Он вынул клинок, провёл кромкой по жёсткой ткани мёртвого гнома, вытирая свернувшуюся кровь. Сталь снова стала матовой, как ночной лёд. Меч лёг в ножны с мягким шипом, как в тёплую воду. Серебро брошено во внутренний карман; листки — в мешок, ближе к телу, чтобы не раскисли.

Эйлу ещё раз задержал факел над стенами: маленькие круглые дыры, как ноздри, глядели обратно — лазы, стрелковые щели, пасти для засады. Из одной тянуло тёплым, из другой — сухим. Где-то совсем близко камень тихо щёлкнул, будто перехрустнула маленькая кость.

Он вдохнул, дождался, пока огонь перестанет трепыхаться, и двинулся дальше. Двинул туда, где эхо уже звало по имени не его, а того, кто решится идти вперёд.

* * *

Темнота, наконец, сдаётся. После целого дня в липких кишках канализации, где воздух вязнет в горле, а каждый шаг отдаётся в черепе пустым эхом, лестница вверх кажется не столько выходом, сколько обещанием. Эйлу приподнимает тяжёлый чугунный люк ладонью и плечом, впуская в лицо полоску ледяного ночного воздуха. Он выбирается наружу медленно, как из проруби: колено, ладонь, ещё одно колено.

— Ну неужели! — выдыхает, ощутимо легче. — Не знаю, долго ли ещё я смог и дальше терпеть эту вонь… И о каких сокровищах я только думал? Дурак. Нужно было рубить голову гнома, так хоть что-то бы дали.

Люк клацает за спиной, как щёлкнутый замок. Он оказывается в узкой щели между двухэтажным домом и низкой подпорной стеной. Камень отдаёт ночным холодом; где-то подле фундамента тонко посверкивает лёд. Улица тянется вдаль ровной лентой; свет из витражных окон выбегает пятнами на мостовую и тут же укутывается в тонкий снежный пепел. С неба, между Мару и Кросисом, сыплет редкая искра — снег то есть, то нет, как дыхание, сбившееся после долгого бега.

Высоко, на зубчатой вершине горы, лежит чёрный силуэт цитадели. Чёрный замок, как всегда, смотрит на город сверху вниз: башни, сросшиеся мостами, тонут в синем лунном холоде; Драконий Дворец — спокойные, непреступные покои императора — кажется игрушечным на фоне склона, но это только расстояние играет с глазом. Взгляд сам собой цепляется за Оплот Альноракса: гигантская открытая чашуобразная площадка под самым небом, местами пыльная от инея. Здесь в двухсотом первом году Эры Дракона Торальд Покоритель посадил большого дракона на цепь и впервые заговорил с архакином как с равным — по крайней мере, так любит рассказывать город. Ночь поднимает оттуда сухой, как металл, холод; он касается лица, и Эйлу невольно опускает глаза обратно к земле.

Дома города стоят плотно, как книги на полке: каменный нижний ярус держит на себе выступающие деревянные верхние этажи, которые нависают над улицей чуть ли не крышами, оставляя полоску неба шириной с ладонь. Под балконами — связки сушёных трав, сетки, на которых зябко шуршит иней. Среди перекосов ставен попадаются витражи: красный, зелёный, синий, — и их цвет пачкает снег у порога. Запахи смешиваются: хлеб и копоть, мех и смола, мокрая древесина и надсадный пар конюшен.

Город: нижние кварталы утопают в сумрачных дворах и лавках, Серединный переливается вывесками и глухими разговорами через двери, Верхний — где он сейчас — дышит тихо, но льдом. Кварталы, как ступени: Нижний, Серединный, Верхний. Меж ними… лестницы, лестницы, лестницы, и в каждой ступени заперт чьей-то шаг.

За поворотом — массивная таверна, будто и не дом вовсе, а небольшой домище-улей: „Великий Ковенант“. Вывеска, конечно, громкая, самодовольная, и Эйлу усмехается краем губ — не зло, устало. Сквозь окна видно: большой зал, ярусы галерей, много столов; наверху был ряд тесных дверей, как клавиши музыкального инструмента. Подозрительный взгляд трактирщика, брошенный поверх стойки, заставляет отвезти глаза — не время. Ночь за окном ещё крепкая, а он не хочет лишних лиц в памяти.

«Ну и самолюбие… Тоже мне, „Великий Ковенант“!» — подумал он, а на лице появилась едва заметная улыбка.

Вдалеке на нижнем уровне города находилась Ассоциация Волшебства[40] — огромный, построенный из кирпича, особняк, служащий местной школой волшебства и магических искусств, чья крыша мелькала даже отсюда. Самая большая башня наполовину левитировала и поддерживалась только благодаря магической энергии древнего могущественного заклинания, воистину удивительное зрелище.

Посещать школу, рынки и боковые районы Эйлу сейчас не собирался. Ночь… редкая, чистая, звала в другую сторону. Замок. Пока горожане спят или кутят, есть шанс взглянуть на Чёрный замок и Драконий Дворец с тех мест, где днём не суются. Дорога — ещё чуть дальше по улице. Он пошёл, не спеша, но сосредоточенно, как человек, у которого каждая ступень — решение. Мощные лестницы поднимались к самому верху, к Божественному, к Району Всевышних: там, где огромный Храм Восьмерых с примыкающей часовней как тяжёлая тень лежит на гребне скалы, а дома знати держат холод ровно и гордо, будто им принадлежит и ветер, и звёзды.

Поворот. Ещё один пролёт. Эйлу уже тянулся взглядом к следующей площадке, когда из-за угла в свет витражного пятна вышел мужчина. Не пошёл, а выскользнул, как тень, ловя шаг под ритм ветра. На нём был дублёный чёрный кожаный грудак, поверх — лёгкие наплечники, плащ того же цвета съедал свет, а не отражал. По пояску покачивались короткие цепочки — едва, но слышно: „ц-зин“ и тишина. Когда он поднял голову, свет с витража ближайшего дома собрался в его глазах россыпью крошечных искр — плеядные, холодные, внимательные. Эйлу этого хватило. Он стиснул зубы; тело, не спрашивая, чуть развернулось половиной корпуса, оставляя Сумрак ближе к рабочей траектории.