Идиллия да оладьи

Он больше ничего перед собой не видел, и все звуки стали далеким гулом в голове. Йозеф почувствовал, что из ядра сражения его в одно мгновение унесло куда-то далеко-далеко, и вот он уже очутился дома, с семьей. Лишь далекий грохот хоть немного напоминал об этом кошмаре, но перед глазами была мама, Ида и два малыша, которые широко улыбались Йозефу. Он и сам им улыбался. Сейчас Йозеф пожалел, что так мало времени проводил в семейном кругу и все пытался сбежать куда-нибудь подальше в поля, чтобы побыть в тишине и зарисовать новый закат. Сейчас он бы отдал все на свете, чтобы провести с родными хотя бы минуту взамен на час времени здесь. Йозеф зажмурился, чувствуя, что долго так не простоит на одном месте. Ему не позволят так долго стоять, и непременно убьют, как легкую мишень. И будет всем плевать, что эта мишень сама в ужасе и не представляет совершенно никакой опасности. Йозеф слышал крики сквозь звонкий гул взрывов, но не мог разобрать слов. Теперь он по-настоящему был бесполезен и напоминал скорее марионетку, которая упадет туда, куда ее отбросит. Крики становились все громче, и тут Йозеф почувствовал, что его куда-то отбросило. Только теперь он смог открыть глаза и прийти в себя, но увидел перед лицом Эриха.

– Я же сказал, ложиться! – Впервые за все время Эрих повысил голос.

Йозеф осмотрелся. Они лежали на дне воронки, заполненной мутной жидкостью. Именно эта ледяная жидкость вернула Йозефа к реальности и придала бодрости. Только вот из-за такого внезапного возвращения его мигом окатил ужас и паника. Он и правда сейчас мог умереть. И непременно умер бы, если бы Эрих не схватил его за пояс шинели и не бросил их обоих в эту воронку. Пока Йозеф осознавал все произошедшее, Эрих все еще пытался отстреливаться из-за края воронки, а когда он вернулся к Йозефу, то схватил его за плечи и посмотрел прямо в лицо. Взгляд Йозефа метался из стороны в сторону и Эрих никак не мог поймать его, но теперь он хотя бы слушал, теперь он хотя бы был в безопасности.

– Дыши. Давай, со мной. Вдох и выдох. Дыши, Зепп. Давай вместе.

Эрих дышал нарочито глубоко, чтобы Йозеф послушался и сконцентрировался только на дыхании. Через несколько секунд паника отступила, и Йозеф наконец-то смог посмотреть на Эриха, боясь встретиться в его глазах с усмешкой или упреком, которые и без того преследовали Йозефа ото всех, кроме одного человека. Но в его глазах не было злости или упрека, там была лишь решимость защитить.

Через минуты все стихло. Атака захлебнулась, а французы отошли на свои позиции. Свист пуль стал гораздо реже, а артиллерия перенесла огонь куда-то дальше. Бой закончился так же внезапно, как и начался: звуки оружия сменились голосами и криками раненых, а запах жженой травы пришел на смену запаху пороха. Йозеф все так же сидел в грязной воде и дрожал то ли от страха, то ли от холода. В голове все еще не укладывалось то, что он, и правда, жив. Это все казалось даже смешным. Йозеф и пережил это сражение. Удивительно. Рядом, опершись спиной о земляную стенку, сидел Эрих. Он достал из-за пазухи фляжку, отпил и протянул ее Йозефу.

– Вот видишь, – его голос снова стал спокойным, но хрипота все равно придавала ему усталости, – наша прогулка закончилась. Так будет каждый раз. А потом мы встанем и пойдем дальше.

Йозеф посмотрел на Эриха. Первое сражение закончилось, но не было никакой радости или славы. Йозеф смотрел на свои руки и увидел лишь грязь. Всюду была грязь, запах гари и смерти. От этого не избавиться и оно будет преследовать еще долгое время после сражения. Этим пахла война, а не как ему обещали. Йозефу говорили, что здесь можно доказать свое мужество и показать смелость, а он только пропитался насквозь смертью, гнилью и порохом. Йозеф не понимал, как можно в этих условиях думать о чем-то, кроме собственной жизни, хотя и это у него плохо получалось. Сохранение его жизни оказалось даже не его заслугой, что уж говорить о подвигах. Если бы одним вечером Йозеф не встретил своего ангела-хранителя, то уже давно стал просто телом, неизвестным солдатом, чье тело даже не отправили бы семье, а просто оставили на поле боя. Если бы не Шопенгауэр, Йозеф бы стал просто одним из имен погибших. Если бы не Эрих, он был бы мертв.

Вернувшись в землянку, Йозеф исполнил свое обещание. Он написал Фриде: «Спасибо за оберег», а потом начал рисовать. А рисовать в такое время он мог только одно, и этим одним был Эрих. Йозеф был жив. Эрих тоже был жив. Но теперь имело значение лишь то, что вся эта война, землянка и сражения вызывали не только тошноту. Теперь война сама по себе вызывала отвращение и ненависть. А с таким настроем было невозможно находиться на ней.

20. Марта и чертовщина

Одним вечером Марта убрала сборник сказок братьев Гримм на полку и принялась готовить детей ко сну. Крыс и Шершень жили в одной комнате на втором этаже, Мухе они обустроили комнату по соседству, а Клаус с Мартой – на первом, где и остановились в свой первый день. Марта уже хорошо выучила, что Крыс лучше спит, если ему подоткнуть одеяло и зашторить окна, чтобы луна не освещала комнату. А еще обязательно поговорить с ним тихо и медленно, чтобы он успокоился и начал засыпать. Обычно Марта рассказывала ему, какие у них планы на завтрашний день, чем ему и Шершню предстоит заняться. И самое главное, что у них все хорошо и завтра будет только лучше. Крыс кивал Марте, улыбался, а потом незаметно проваливался в сон. С Мухой все было проще, она и сама прекрасно справлялась с тем, чтобы уснуть. Только если заболевала, то просила, чтобы Марта посидела с ней подольше и погладила по голове после горького лекарства. А в обычные дни от Марты требовалось лишь поцеловать ее в макушку светлых волос и укрыть одеялом. Муха требовала много внимания и любви к себе, но никогда не озвучивала это, а просто смотрела на Марту большими глазками и надеялась, что она все прочитает и увидит в них. Сложно было не прочесть, когда девочка тут же становилась ласковой и нежной, если ее покрепче обнять и подольше с ней поговорить. Клаус ложился спать сам, еще до прихода Марты в комнату. Он забивался в угол на маленькой деревянной кроватке и утыкался носом в подушку, будто бы сворачиваясь в клубок. Марта гладила его по светлым кудряшкам, когда он уже крепко спал, и тоже шептала о том, какой у них завтра будет замечательный день. Шершня ей не нужно было укладывать спать. С ним был совершенно иной ритуал ночных посиделок на крыльце или кухне. Иногда они о чем-то говорили, иногда просто молчали и пили тусклый травяной чай, но это уже тоже стало своеобразной традицией, которую они не смели нарушать, даже если день был тяжелым.

В этот вечер Марта читала книгу, а Шершень просто молча сидел рядом с ней, словно охранял эти призрачные минуты покоя и тишины для Марты. Он уже прикрыл глаза и задумался о чем-то, но все равно продолжал сидеть рядом, как самый преданный пес. Они молчали уже около часа, но так и не уходили с кухни, потому что это был единственный час спокойствия и тишины. Марта не задавала вопросов Шершню, не прогоняла его спать и не пыталась завязать диалог в такие минуты. Она просто изредка бросала на него взгляд, а когда он начнет совсем со стула валиться, тогда и скажет, что устала и можно идти спать. Но пока Шершень сам выбирает и остается с ней в такой непривычной близости, Марта не станет его гнать. Тут тишина прервалась скрипом ступеней на лестнице, и Марта с Шершнем одновременно вскинули голову, чтобы увидеть источник шума. Дети никогда не вставали посреди ночи и всегда спали крепко, поэтому ночной шум был в новинку. Ни Марта, ни Шершень не поднялись с места, а просто ждали, пока тот, кто проснулся, сам придет на кухню. Но на кухню никто не пришел, а шум с лестницы затих. Марта посмотрела на Шершня, и тот просто молча пожал плечами. Дом был старым и жутким, поэтому периодически скрипел и выл просто от старости. По крайней мере, так Марта сказала Крысу, когда тот начал жаловаться на шорох в подвале. Спустя несколько секунд тишины раздался хлопок, и теперь уже Марта с Шершнем не просто вскинули голову, а подорвались с места, потому что это хлопнула входная дверь. В прихожей никого не оказалось, а значит, кто-то вышел наружу. Выглянув в окно, Марта и Шершень заметили Муху, которая в одной ночной рубахе удалялась от домика. За окном была поздняя ночь, и только полная луна освещала город, как сотня фонарей. Молчаливым сговором Шершень с Мартой решили следовать за ней, но не мешать. Мало ли, Муха решила вернуться к семье, а они вообще-то никого у себя не держали.

Отчего-то они решили не окликать Муху и не спрашивать, куда и почему она уходит. Отчего-то они решили, что будет достаточно просто убедиться, что с ней все в порядке. Через несколько минут пути, когда они уже прошли рынок и приближались к соседней улице, Марта обратила внимание, что Муха очень странно идет. Она двигалась будто марионетка, ее движения были резкими, рванными, и она спотыкалась о собственные ноги. Уже тогда у Марты закрались сомнения, а все ли в порядке. Лица Мухи они не видели и были слишком далеко, чтобы рассмотреть что-то помимо походки. Марта посмотрела на Шершня, и ничего благоприятного в его взгляде не нашла – он тоже сомневался и был напуган происходящим. Муха остановилась у одного из обветшалых домов и так же медленно и рвано направилась внутрь. Марта с Шершнем не стали следовать за ней, а подошли к окнам, чтобы увидеть, зачем же все-таки маленькая девочка пришла сюда ночью.

Дом был совсем маленьким и старым, и Марта сразу поняла, что жили там не богатые люди, а с достатком чуть больше, чем у Марты и детей. Сначала было тихо и темно, и даже прищурившись, невозможно было что-то рассмотреть. Тогда Марта решила, что Муха всего лишь решила вернуться домой, к своей семье. Но потом на кухне замелькали тени и послышались громкие, искаженные звуки. Луна, будто бы смиловалась и заглянула в окно старого дома, чтобы осветить картину Марте и Шершню. И под покровом луны они увидели Муху. Вся она была в крови, а оскал на лице напоминал скорее звериный. Только теперь они смогли разглядеть ее лицо. Оно больше не было таким бледным и хрупким. Ее дикие, стеклянные глаза метались по комнате, а изо рта текли слюни и кровь. Шершень тут же прижал руку ко рту Марты и вдавил ее в стену, чтобы та не кричала и не выдавала их присутствия.

В углу комнаты лежало женское тело с неестественно вывернутой головой и не подавало признаков жизни. В руке Мухи, от света луны, блеснул мокрый от крови чугунный ухват, забитый волосами. Муха стояла посреди комнаты, и взгляд ее метался по стенам, но никак не мог сосредоточиться на окне, чтобы заметить Марту и Шершня. Ее плечи вздымались от тяжелого дыхания, а руки дрожали так, что едва ли держали ухват. За спиной Мухи мелькнула тень, и она тут же выпрямилась и оскалилась, чувствуя себя хищником на охоте. На кухне появился невысокий мужчина и попытался схватить Муху, но она ударила его ухватом в живот, а потом запрокинула голову и нечеловечески завопила. Мужчина пытался отползти от нее как можно дальше. Марта видела в его глазах ужас и такой страх, какого никогда прежде не встречала. Он что-то бормотал себе под нос, но его слов было не разобрать из-за стекла. Муха откинула ухват в сторону, словно он ничего не весил, а потом напрыгнула на мужчину и вцепилась зубами ему в шею. Как бы сильно мужчина ни пытался оттолкнуть от себя Муху, она не отцеплялась и только сильнее вгрызалась. Кровь брызнула ей в лицо и залила пол кухни, а глаза мужчины закатились. Только когда тело обмякло и перестало сопротивляться, Муха отдернулась и посмотрела ему в лицо. Она рычала, чавкала как голодный щенок. Она облизывала кровавые губы и тоненькими пальцами хваталась за плечи мужчины. Муха напоминала животное, которое еще не достаточно наигралось со своей жертвой и все надеялось ее оживить, чтобы позабавиться еще. Ее маленькая грудь ходила ходуном, а глаза больше не казались звериными – они были пусты. Муха села посреди кухни на корточки и обхватила колени руками. Она покачивалась из стороны в сторону и смотрела в одну точку, но будто бы ничего перед собой не видела.

– Что это за чертовщина… – выдавил из себя Шершень через пару минут.

– Это не Муха. В нее что-то вселилось. Я знаю ее. Я видела ее. Это не она. Ты сам знаешь, что она очаровательная девочка с добрым сердцем, а не чудовище.

– Что мы будем делать? Надо уйти, пока не рассвело, чтобы нас не увидели. Надо… она… я не знаю, что делать. – Шершень отшатнулся и схватился за голову. – Мы оставим ее здесь? – Он поднял черные глаза на Марту и поджал губы.

– Нет. Мы заберем ее домой. – Марта не думала над ответом ни секунды. – Она наша семья. Мы заберем ее и будем защищать. Никто в городе не узнает, что наша Муха убийца.

– Она опасна. Рискнешь Клаусом ради случайной девочки? – Шершень удивленно посмотрел на Марту.

– Подарю уголек той, кому обещала, – тихо, но уверено ответила ему Марта, припоминая старый разговор.

Марта сняла с себя пальто и вручила его Шершню. Им нужно было поймать в него Муху и отнести домой, чтобы не привлекать внимания. Муха скулила и стонала, сидя на полу, словно это ей сейчас перегрызли горло. На Шершня и Марту она не кидалась и более того – вообще их не замечала. Когда Шершень накинул на нее пальто, зажал Муху, чтобы она не извивалась, она истошно завопила и постаралась выбраться. Тогда Марта подошла к ней, заботливо стерла кровь со щек и поцеловала ее в лоб. Тогда Муха немного успокоилась, обмякла и повисла, завернутая в пальто на плече Шершня. Действовать нужно было быстро, пока их никто не заметил. Отныне дети должны быть в безопасности, а по городу пройдут слухи о маньяке-убийце, убившем семью Вайс.

21. Йозеф и обещание

После боя под Мецом солдатам дали отдохнуть, но совсем немного. Никто из них не чувствовал радости и ликования над тем, что французы отступили. Выиграв это сражение, они все равно понесли потери, хоть и не такие грандиозные, как могли бы быть. Йозефа все не отпускала мысль о том, что он был в шаге от статуса «потери» и выжил он всего лишь из-за случайности. Он пытался об этом не думать, пытался принять факт своего нахождения на войне и заставить себя свыкнуться, но это было для него слишком противоестественно. Все нутро Йозефа отвергало эту войну и не желало иметь с ней ничего общего. Никакие сражения, победы и героизм не стоили того, чтобы каждый день просыпаться и думать, что ему просто повезло, вот он и выжил. Йозеф все мечтал проснуться в родном доме и рассказать Иде об ужасном сне, в котором он мог погибнуть, но его спас добрый друг. Только вот до родного дома было так же далеко, как и до конца войны. Выбора не было и приходилось смириться со своей участью.

Немецкие войска активно вели наступление, пытаясь окружить французские силы в Меце. Взвод, где находились Эрих и Йозеф, не участвовал в крупных сражениях, а скорее выполнял задачу по «зачистке» и контролю территорий и деревень в тылу наступающих частей, чтобы предотвратить диверсии и действия французских партизан. Переживать это казалось намного проще. Виды и атмосфера все еще давили на голову и мешали отключиться, но хотя бы здесь не было шума стрельбы из винтовок и разрывов снарядов. Это хотя бы немного помогало Йозефу представить, что все не так уж и плохо, или, по крайней мере, убедить себя в этом. Они двигались по территории Лотарингии: по полям, изуродованным войной. Поля были частично убранные, частично вытоптанные колесами пушек и подковами, а невысокие холмы изрезаны оврагами. Проселочные дороги разбиты в грязную кашу дождями и марширующими колоннами. Йозеф оглядывался по сторонам, надеясь увидеть что-то чистое и невинное, но повсюду видны отметины жестокости и смерти: брошенные, разграбленные крестьянские домики с забитыми ставнями, остовы сгоревших повозок, воронки от снарядов, заполненные дождевой водой. Воздух по-прежнему пах дымом и гарью от сожженных деревень и трупов животных.

После первого сражения под Мецом настроение у солдат было давящее и тревожное. Они уже не ждали открытого боя, представляя его во всех красках, но ожидали выстрела из-за каждого угла. Солдаты были измотаны многонедельными маршами, плохим сном и скудным питанием. Красивая и грозная форма стала грязной и порванной, сапоги покрылись засохшей грязью. Их лица, которые раньше казались Йозефу довольно молодыми и бодрыми, будто бы за пару дней постарели, стали обветренными и уставшими. Вместо собранности и дисциплины царило раздражение и нервозность. Страх перед невидимым противником делал их подозрительными и агрессивными. Они устали от напряжения, и эта усталость искала выхода через гнев.

Взвод вошел в одну из деревень на своем пути. В ней не осталось даже намека на то, что когда-то здесь могли бы жить люди. Она была совсем небольшой, и даже так из нее умудрились вытравить всех людей и всю жизнь. В деревне стояло несколько домов, церковь с поваленной крышей на центральной площади и кругом одни поля. Жители из нее давно бежали или были убиты, но Йозефу все-таки хотелось надеяться на первый вариант. Он на секунду задумался, а каково это – быть прогнанным из собственного дома по чьей-то чужой воле? Людей вытравили словно паразитов, заботясь лишь о желании что-то доказать друг другу. Здесь наверняка жили дети и старики, которые просто хотели мира и спокойствия, а их лишили даже такой простой радости. Внезапно из-за угла выскочила небольшая фигура, щуплая и вся в саже, – маленький мальчик возраста Пауля, одетый в лохмотья. Увидев солдат, он вытаращил глаза и не смог даже сдвинуться с места, а просто замер, сжимая в маленьких ручках корзину.

Раздалась команда задержать мальчишку, и два солдата бросились выполнять приказ. А мальчишка даже не убегал. Он стоял на одном месте и не шевелился, испугавшись такого количества людей в форме. Солдаты схватили его за грудки и потащили к унтер-офицеру, и из корзинки мальчика вывалились хлеб и небольшая картофелина. Унтер-офицер, который был особенно падок на крики и шутки над Йозефом, схватил мальчика за руку и поднял ее. Он что-то кричал про шпионство, грязь и гадость. Возможно, он нашел именно такой жалкий и животный способ напомнить всем о власти и перенаправить страх в злость даже к ребенку. А, возможно, он уже давно превратился в животное, которому было свойственно кидаться на слабых, чтобы самому не стать в конец пищевой цепи. Пока унтер-офицер кричал на ребенка, не обращая внимания на его слезы, называл его французской жабой, подошел командир, с пренебрежением глянул на мальчика и отдал приказ заканчивать. Унтер-офицер растянулся в улыбке и повернулся к солдатам, надеясь отыскать там желающих. Йозеф вздрогнул и приоткрыл рот, чтобы сказать хоть что-то. Нельзя было этого допустить. Разве было правильно позволить солдатам расстрелять ребенка? Разве Йозеф допустил бы, чтобы такое случилось с Паулем? Но он не успел ничего сделать, потому что Эрих грубо сжал его локоть до боли.

– Молчи, – его шепот ледяной и срочный. – Он пристрелит тебя рядом с ним. Это не спасет мальчика. Это бессмысленно.

В этот момент два солдата, не дождавшись добровольцев, грубо схватили мальчика под мышки и уволокли его за ближайший сарай. А он даже не кричал, но наверняка понимал, что происходит. Мальчик не вырывался, а просто тихо и по-детски всхлипывал. Раздался один-единственный короткий хлопок пистолетного выстрела, который казался громче разрыва снаряда из-за давящей тишины деревни. Солдаты переглянулись. Кто-то нервно переступал с ноги на ногу. Кто-то усмехался, пытаясь скрыть напряжение. И ни один не сделал ровным счетом ничего.

И все продолжилось дальше. Колонна двинулась прямо мимо сарая, и солдаты, из стыда или отвращения, старались всячески не смотреть в ту сторону. А Йозеф не мог не смотреть. Это казалось ему оскорбительным и слишком бездушным. Нельзя было допустить убийство ребенка, а потом сделать вид, будто ничего не было. Йозеф смотрел на маленькое бездыханное тело в грязной луже, он видел его лицо, измазанное в саже, и светлые дорожки от слез на бледных щеках. Йозеф не мог дальше идти. Ноги подкашивались сами собой, а голова закружилась. Он остановился у забора, и его стошнило. Стало невыносимо противно от самого себя и своей никчемности, которая теперь стоила целой жизни.

– Зепп, – Эрих положил руку на плечо Йозефу, но тот сбросил ее с себя и отшатнулся.

– Не трогай меня, – он оскалился. – Это был ребенок. Не шпион, не солдат. Просто ребенок. Это было убийство. А мы просто стояли и смотрели. Мы ничего не сделали, чтобы спасти его. Как это называется по твоему Шопенгауэру? Это он оправдает?

– Нет. Ничто это не оправдывает. Моя философия лишь объясняет, что такие, как эти офицеры, руководствуются не разумом, а животным страхом и глупостью. Я не остановил его, потому что это привело бы к расстрелу нас обоих. Это не оправдание. Это факт. Иногда выжить – уже акт сопротивления.

– Хватит. Меня сейчас снова стошнит уже от твоих слов, – Йозеф отмахнулся, а потом поднял взгляд на Эриха и поджал губы. – А если бы там был я? Если бы меня решили расстрелять за неповиновение?

– Это не одно и то же, – Эрих удивленно вскинул брови.

– Нет, это одно и то же. В чем между нами разница? В том, что я ношу форму? Эрих, он был ребенком! – Йозеф усмехнулся, но это скорее был нервный смешок. – Если бы приказали отвести меня за этот сарай, ты бы тоже оказывал акт сопротивления тем, что сжимал бы чью-то руку и просил молчать?

Эрих прикрыл глаза и отвернулся. Сначала Йозеф хотел добиться его ответа любой ценой и, если потребуется, то выбить силой. Ему хотелось ткнуть Эриха носом в его собственную нелепую правду, которая на войне начала давать сбои. Но вместо этого Йозеф просто вздохнул. Если бы он услышал ответ, то лучше бы его и правда расстреляли сейчас в этом сарае, чем он двинется дальше с этим осознанием.

– Если бы это был ты… – Эрих посмотрел на Йозефа, и больше в его взгляде не было присущей ему наставнической ноты, а осталась лишь усталость и сожаление, – я не стал бы молчать. Я встал бы рядом с тобой. И мы пошли бы за этот сарай вместе.

Йозеф слушал его, только вот все равно легче от этого ответа не становилось. А от представления этого образа, который рисовал перед ним Эрих, становилось еще хуже.

– Но это не помогло бы тебе. Это лишь означало бы, что нас расстреляют двоих вместо одного. И твоя смерть все равно ничего бы не изменила. Система осталась бы нетронутой. А мы были бы просто двумя очередными трупами. Ты хочешь такого героизма?

– Я не знаю, чего я хочу! – почти закричал Йозеф. – Но я знаю, что то, что только что произошло, неправильно! И то, что мы ничего не сделали, тоже неправильно! И твои умные слова с прагматичной жестокостью этого не исправят.

– Я знаю, – тихо и с сожалением соглашается Эрих. – Они не исправят. Они лишь… помогут это пережить, чтобы мы могли дожить до дня, когда это можно будет исправить. Если такой день когда-нибудь наступит.

Йозеф сжал челюсть до скрипа зубов. В нем больше не осталось сил ругаться или злиться, и хотелось просто свалиться в одну из грязных луж, чтобы перестать существовать в этом месте и мире, где убийство ребенка нельзя предотвратить, потому что это все равно его не спасет. Эрих снова положил руку на плечо Йозефу, и в этот раз он ее не скинул.

– Я не позволил бы тебе броситься под пули, потому что ты нужен мне живым. Здесь и со мной. В этом аду только твои рисунки, твои слова и твое нежелание принимать эту грязь напоминают мне, что мы все еще люди.

Даже через несколько недель перед лицом Йозефа все еще оставалась картинка того ребенка. Это была не первая смерть, свидетелем которой он стал, но именно в тот день, когда невинный мальчик рухнул в лужу с простреленной головой, в Йозефе что-то сломалось. Если раньше он все еще надеялся, что находился здесь во благо своей родины, исполняя свой долг, то теперь увидел своими глазами, что именно подразумевалось под этим долгом. Если долг – убийство тех, кто ни в чем не виновен, то Йозеф лучше до конца жизни останется должником. Он видел этого мальчика, когда ел, когда ложился спать и когда просыпался очередным ужасным днем. Иногда он не понимал, почему другие не проживают этот кошмар так же сильно, как и он. Почему тем, чьи руки в крови, намного проще закрыть глаза и жить дальше, когда Йозеф не мог нормально спать и постоянно чувствовал липкую и вязкую вину внутри? Сначала он просто не понимал и пытался найти хотя бы песчинку переживаний в других солдатах, а потом начал злиться, что все они просто деревянные куклы, которыми в детстве играли сестры, в них нет ничего или больше ничего не осталось. На одном из ночных караулов, где Йозеф снова остался с Эрихом наедине, он снова решил поднять эту тему и поделиться переживаниями, чтобы голова не лопнула. Йозеф много злился, переживал, а потом снова злился на всех остальных и их черствость.

– У всех свои первые призраки. Твоим первым стал этот мальчик, которого убил даже не ты. У других – это жертвы их собственных поступков. Не вини их за то, что они видят совершенно иные лица в своих снах, – тихо говорил Эрих, глядя на голый лес.