Идиллия да оладьи

Как бы сильно Фрида ни старалась больше грустить, а не злиться, у нее это плохо получалось. Она злилась на всех сразу: на саму суть войны и ее несвоевременное появление в жизни их семьи, на тех, кого не забрали, и на саму себя, которая снова оказалась бесполезной маленькой девочкой. Еще Фрида злилась на то, что не была близка с братом. Вот сейчас он исчезнет из ее жизни, а она даже не узнает, что он любил и чем жил. Фрида не увидит его снова счастливым и беззаботным, каким он всегда был. Легкость и остатки детства из него выжгут порохом, а потом Фрида, если и сблизится, то с совершенно другим человеком, который не будет иметь ничего общего с Йозефом, так сильно похожим на Иду и мать. Пауль, заметив этот отрешенный и острый взгляд Фриды, подошел со спины и положил руку на плечо. Ему не стоило ничего говорить, чтобы Фрида поняла, что он имеет в виду. Пауль всего лишь пытался напомнить Фриде о том, что им все равно никуда не деться. Он не стал бы говорить, что все не так плохо. Пауль бы ни в коем случае не сказал, что это все к лучшему. Он не стал бы ободрять Фриду, что все хорошо, если на войну забрали только одного члена семьи. Пауль понимал, что чувствовала Фрида, и как бы ему самому ни было больно, он меньше всего хотел, чтобы она снова начала разрушать себя изнутри.

Вечером, когда суета и наигранная атмосфера правильности улетучилась, Фрида, вместо того, чтобы остаться в комнате и почитать, как она делала каждый вечер, решила все же подняться к Йозефу. Дверь в его комнату была приоткрыта, а сам он сидел, ссутулившись, над рюкзаком с вещами. Йозеф не слышал Фриду и продолжал заниматься сбором нужных вещей и пытался запихать в рюкзак нож отца, который тот подарил с утра. Фрида была уже не уверена, что хочет говорить с ним. Как будто бы сейчас вполне было достаточно наблюдать за Йозефом, пока он все еще оставался сам собой. И все же, если не сейчас, то другого шанса у Фриды могло и не быть. Она постучала по дверному косяку, чтобы не врываться в чужое пространство слишком внезапно. Йозеф вздрогнул, обернулся на Фриду, а потом устало вздохнул.

– Чего тебе?

– Можно войти?

– Входи.

Фрида медленно прошла вглубь комнаты. Она была в комнате Йозефа не так часто, чтобы сейчас не рассматривать каждую мелочь в ней. Фрида знала с самого начала, что должна поговорить с ним, сказать, что-то хорошее и правильное. Только вот сейчас, когда она села рядом на кровать, слов совершенно не осталось. Ей не хотелось выглядеть глупо и говорить плоские ободряющие слова. Ей хотелось, чтобы Йозеф знал, как сильно она его любила, несмотря на то, что они никогда не были близки.

– Тебе вот уже пару дней все говорят: «вернись героем», «покажи свою преданность стране», «будь сильным и смелым» и «береги себя». Не знаю, может, это будет звучать глупо, но я с ними не согласна. Я не стану говорить тебе, чтобы ты был осторожен и берег себя, потому что любой человек берег бы. А еще я не скажу тебе становиться героем. – Фрида посмотрела на Йозефа. – Вернись домой живым. Пожалуйста. Плевать каким образом и способом. Ты можешь быть смелым, можешь быть сильным, можешь быть каким угодно и даже тем, кем вдруг не возгордится семья, только вернись целым. Я буду ждать. Правда, всегда буду. Даже несмотря на то, что мы никогда не были близкими братом и сестрой. – Она прикрыла глаза и отвернулась, чтобы случайно не пустить слезу и от того, как же это все ужасно звучало.

– Фрида. – Тихо сказал Йозеф, и она повернулась. – Все будет хорошо. Я буду писать вам. Спасибо тебе. Обещаю, что вернусь, а до этого буду думать о том, что ты ждешь меня дома. – Он улыбнулся. – Все не так уж и плохо, правда? Я с собой возьму тетрадь, надеюсь, в свободные минуты зарисую новые виды, а то у нас тут все одно и то же. Вернусь домой и все тебе покажу.

– Возьми еще кое-что. И ничего не спрашивай. Просто пусть лежит где-нибудь в кармане, чтобы мне было спокойнее. – Фрида вложила Йозефу в ладошку один из своих камешков, которые она хранила с самого первого дня в этом доме.

– Оберег на удачу?

– Что-то вроде того.

Йозеф покрутил камешек между пальцев, а потом бросил его в нагрудный карман. Он еще раз улыбнулся Фриде и приобнял ее. Так нелепо и глупо. Ей снова захотелось расплакаться, что первые объятья с родным братом, которые она запомнит, могут запросто еще и оказаться самыми последними. Пока Фрида лежала у Йозефа на плече, а он все также нелепо обнимал ее, Фрида продолжала повторять, чтобы он вернулся живым, а она будет всегда его ждать. Она даже неосознанно вцепилась ему в руку так, что на коже остались следы от ногтей, но Йозеф ничего не сказал и просто позволил им просидеть так в тишине несколько минут, пока ни пришло время ложиться спать. Фриде все никак не хотелось заканчивать это мгновение внезапной и нужной близости, потому что следующей такой могло и не быть. Утром отец увезет Йозефа к ратуше, а детей никто не возьмет на проводы, и уедут только родители. Утром дом снова опустеет на одного человека, а Фрида почувствует, как трещина бежит от горлышка до дна их семейного сосуда.

Ей стало тошно находиться дома. До боли невыносимо видеть остальных членов семьи и понимать, что они все дома и в тепле, а Йозеф бог знает сколько, пробудет вдалеке. Фриде стало невозможно снова чувствовать это место крепостью и защитой, когда прямо из этой крепости забрали и выхватили одного из близких людей. В доме все стало не так. Все стояло неправильно, криво, и раздражала любая мелочь. Даже в их с Паулем комнате, которую они обставляли по своему желанию, теперь стало отвратительно находиться. Фрида металась по ней, как дикий зверь, а Пауль наблюдал за ней, мотая головой из стороны в сторону. Сначала он пытался подобрать слова поддержки, но сейчас даже и не думал их говорить. Все равно не услышит. Ей нужно выпустить пар и успокоиться, прежде чем снова станет реально о чем-то с ней говорить. Поэтому Пауль, словно щенок просто сидел на кровати и смотрел, как бы Фрида ни натворила глупостей. Он даже впервые пожалел, что она думала молча. Сейчас ему бы не помешало узнать, куда уносят ее черви и мысли, чтобы вовремя вернуть на землю. Внезапно Фрида остановилась и оглядела комнату.

– Надо перестановку сделать. И выбросить старье.

– Я боюсь даже представить цепочку мыслей, которая привела тебя к этому. Но я не против. Если ты под старьем не меня имеешь в виду. Я еще молод и красив.

– Собери свои старые игрушки. Отнесем их в игровую Карла и Маргарет. – Фрида бросила взгляд на подоконник и зацепилась взглядом за розу, подаренную Куртом. – От этого тоже надо избавиться.

– Куда?! Чем тебе не угодили мои игрушки и подарок Курта?

– Я в аптеку. Вернусь поздно. – Фрида, казалось, вообще не слушала Пауля, да и сама путалась в своих мыслях, которые снова мигом метнулись от перестановки к аптеке. – Разберись с игрушками.

Она подхватила розу и вышла быстрым шагом из дома, что Пауль не успел даже понять, что произошло. Он запрокинул голову назад, ударяясь затылком о стену, и тяжело вздохнул. Теперь из-за переживаний Фриды ему еще и убираться придется. Как раз закончит, когда придет время вытаскивать сестру из аптеки обратно домой. Пауль поднялся с кровати, прошелся по комнате и решил, что не так уж здесь и плохо. Да и вещи Пауля Карлу и Маргарет ни к чему. А от Фриды он их под кровать спрячет, чтобы глаза не мозолили. Он выглянул в окно и заметил, как сестра чуть ли не убегала прочь. Пауль снова вздохнул, понимая, что теперь ему заново придется выковыривать ее из аптеки и заставлять жить.

Фрида шла быстрым шагом до аптеки. Дома больше находиться она не могла и решила забрать на свое место то, что иногда радовало ее (этим чем-то мог бы быть Пауль, но его не стоило забирать, он сам пойдет за Фридой). Роза от Курта напоминала о спокойном и счастливом времени, когда они втроем проводили время за городом. Тогда Фрида чувствовала себя умиротворенно, и не было больше никаких червей. Только речка и два человека, которым на нее не плевать. Она хотела поставить завядшую розу от Курта на свое рабочее место в аптеке, чтобы напоминать себе, ради чего она работает. А работала Фрида ради того, чтобы ее близкие были в безопасности. Она не замечала ни надвигающегося ливня, ни людей вокруг себя. Она хотела только снова погрузиться в работу, чтобы забыться и не переживать.

Фрида чуть не упала, когда кто-то схватил ее за плечо и затащил в узкий переулок. Ей захотелось тут же ударить незнакомца, вцепиться ему в шею, чтобы защитить себя, а заодно и избавиться от прожорливых мыслей. Фрида оскалилась и обернулась к тому, кто все еще сжимал в руке ее плечо, но обомлела, когда увидела перед собой Томаса. Они не виделись с последнего дня в школе, а не говорили и того больше, потому что после смерти Ганса их война сошла на нет. Томас отчего-то бездействовал, а Фрида нашла себе другое занятие.

– Томас? – тихо спросила она, но потом опомнилась и вырвалась из его хватки. – Что тебе нужно?

– Здорово получается, правда? Карма существует. Мой старший брат и твой старший брат. Один один. – Он улыбнулся.

– Неважно, что их нет рядом. Мои братья, по крайней мере, живы.

– До поры до времени. – Томас снова улыбнулся. Наигранно, натянуто и издевательски, за что Фриде снова захотелось задушить его, как в детстве. – Давно тебя на службах не видел. Ты могла бы прийти в кирху, помолиться за его здоровье, да только сама сгоришь, если порог переступишь. Такую нечисть Господь не послушает и не стерпит в своем доме.

– Не волнуйся о моем благополучии. Если сгорю, то обязательно тебя прихвачу с собой в преисподнюю. Лицемерие хуже ярости.

Томас поморщился. Прошло уже больше двух лет, а он все пытался найти способ заткнуть Фриду, но так и не смог, потому что у нее на все находился ответ. Томас словно раз за разом играл со спичками на поляне с сухими листьями, и никакая ответная нападка Фриды не отбивала у него желание продолжать попытки поджечь поляну и остаться целым.

– Куда ты так спешишь? – он окинул ее презрительным взглядом и усмехнулся. – Снова в аптеку, чтобы еще дальше уйти от Бога?

– Какое тебе дело? – Фрида поправила свое платье, крепче сжала в руке розу и уже хотела выйти из переулка.

– Подарок от аптекарского выродка? Под стать тебе: сухой, колючий и отвратительный цветок. Поступи правильно, избавься от него. – Томас выхватил розу и покрутил ее между пальцев. – Не буду говорить, от кого именно.

– Поступи правильно, лучше вообще никогда не говори.

Фрида напрыгнула на Томаса, надеясь забрать то, что принадлежит ей, но как обычно, свалила из обоих на землю. Томас зарычал и схватил ее за волосы, царапая свои ладони сухими шипами розы. А Фрида снова почувствовала азарт, огонь, превратившийся за время затишья в едва ли тлеющий уголек. Но теперь, когда она снова душила, царапала и кусала Томаса, уголек превратился в пожар, который намеревался сжечь ее дотла. Ей не хватало этого для полноценной жизни, без этого Фрида замирала. И сейчас, впервые после длительной тишины, она выбрала гореть и рисковать, а не тлеть и размеренно жить. Господин Ягер всегда повторял ей, что эта борьба и желание смерти Томасу в конечном итоге убьют Фриду, эти борьба и желание выжгут изнутри все нужное и живое. Но разве он мог быть прав, когда сейчас, пока она снова смотрела в покрасневшее от ее же рук лицо Томаса, Фрида чувствовала себя самой счастливой? Все мысли, которые мешали Фриде думать, весь готовый план действий, который она составила на сегодняшний день, – все пошло к черту, пока она могла любоваться страданиями Томаса от ее же рук. В голове осталось только «бей», «души», «кусай». Фрида уже не была уверена, что Томас сопротивлялся ей, или же в ней просто прибавилось силы от злости, потому что ей вдруг стало так легко и хорошо.

Она не знала, сколько времени прошло, когда они оба выдохлись и расцепились. Ссадины на руках и лице ужасно горели, но еще сильнее горело что-то внутри, что ощущалось так, словно Фрида ожила. Она сидела на влажной земле и отряхивалась от грязи, совершенно не обращая внимания на Томаса, а он на нее, будто бы они сейчас не дрались и вообще не знакомы. Раньше было проще, когда их драки разнимали другие люди. Сейчас же приходилось проживать эту неловкую минуту вместо прощаний. Томас фыркнул, поднялся и чуть покачнулся, едва не свалившись с ног. Злости друг на друга больше не осталось, ее сместила молчаливая неприязнь, которая запросто могла разрастаться плесенью годами, а потом надрывать кожу гнойником. Когда Томас вышел из переулка, Фрида осмотрелась и заметила свою розу, вдавленную в грязь, перемешанную с землей и почти уничтоженную.

***

В аптеке было темно, и лишь свет в маленькой комнатке вдалеке блекло горел. Курт прошел к свету и остановился в дверях. Фрида стояла над столом и над чем-то трудилась. Курт не знал, правда ли она не замечает его или просто делает вид, что не замечает. Такое с Фридой часто случалось. У нее отлично получалось игнорировать все внешние раздражители, чтобы сконцентрироваться на том, что было ей действительно важно. Курт присмотрелся: Фрида фильтровала темно-рубиновую жидкость через тонкий холст и угольный порошок. Он смотрел за ее внимательным и напряженным взглядом и, наверное, уже не слишком сильно хотел ее отвлекать, но все же спросил:

– У тебя уже и ключи есть? – Курт медленно подошел ближе.

– Да, твой отец дал мне их еще месяц назад. Сказал, что могу заниматься в любое время. – Фрида даже не подняла взгляд и даже наоборот отвернулась от Курта, но от него это все равно не ускользнуло.

– Что с лицом? – Курт заглянул на Фриду и увидел грязное исцарапанное лицо.

– Неприятные мелочи.

– А подробнее?

– Неважно. – Фрида дернулась и продолжила работать.

Курт понимал, что она не хочет говорить. Он знал, что Фрида ужасно переживала из-за Йозефа и могла кусаться. Только вот уйти он тоже не мог. Курт словно почувствовал, что Фрида сейчас здесь и что она снова вариться в котле из собственных червей. Это стало для него маяком, тем самым светом в маленькой комнате. Курт сел на табуретку перед Фридой и положил голову на стол, наблюдая за ее действиями. И только сейчас он заметил, что на столе лежал сухой стебель от розы, а лепестки лежали в спирту, который сейчас фильтровала Фрида.

– Нужна помощь? С неприятными мелочами или с превращением твоей розы в… во что ты ее превращаешь?

Фрида прикрыла глаза, ее руки дрогнули, и только потом она посмотрела на Курта. Она привыкла заниматься одна, и лишь Господин Ягер был исключением в качестве наставника и учителя. Фрида привыкла держать все под контролем и в своих руках. Но сейчас Курт и правда был ей нужен. От его подарка не осталось ничего целого, и сейчас Фрида пыталась преобразовать его во что-то приличное, что можно будет и дальше хранить напоминанием о нормальности. Но разве был смысл в занятии этим, когда само воплощение этого чувства сидело перед ней и предлагало свою помощь? Фрида улыбнулась и подозвала Курта к себе.

– Если найдешь здесь ненужную стеклянную ампулу, буду благодарна. – Фрида вздохнула. – Твой подарок немного испортился, но мне все равно было важно сохранить его. Поэтому я извлекла «душу» тем, что залила лепестки спиртом. Таким образом, что аромат и цвет сохранились и стали концентратом. «Душу» я очистила благодаря фильтрации, чтобы не осталось грязи и прочего. Теперь «душе» нужно отыскать новое тело.

– Ты могла бы позволить ему умереть. – Курт протянул ей ампулу из-под эфирного масла. – Ничто не вечно, и с этим приходится мириться.

– Он умер не своей смертью. Он прожил слишком мало, чтобы я прощалась с ним. Тем более мне важно, что ты подарил мне его.

18. Марта и поход

В этот год Шершень с Крысом привели еще одного ребенка. Все по классике: Шершень просит просто накормить, а в итоге ребенок остается. Да, Марта с первой секунды согласилась, чтобы эта маленькая девочка осталась. Она была еще младше Клауса, такая же светленькая и хрупкая, как и Крыс, будто могла сломаться от этого только ветерка. И если Крыс первое время Марту избегал, то эта девочка сразу же повисла ей на шею, словно они были знакомы несколько жизней. Девочка ничего не говорила несколько дней и все никак не отлипала от Марты, боясь, что ее снова оставят. А Марта даже не знала, как к ней обращаться. И тогда Крыс с Шершнем решили продолжить традицию и самим назвать девочку. Крыс предложил назвать ее Блохой, а Шершень – Мухой. Марта с укором посмотрела на них, а девочка удивленно вытаращила глаза. Она явно не ожидала, что получит такую кличку в этих стенах, когда сама она была похожа на беленький пушистый комочек. Но, чтобы не решили за нее и все-таки не обозвали Блохой, она подала голос и согласилась на Муху.

Кажется, у Мухи было что-то с голосовыми связками, или же она сама по себе была довольно молчаливой. Марта решила, что так оно было нужно для баланса с Крысом, который замолкал только когда засыпал. Муха была славной. Умела молиться за едой, хорошо помогала в уборке и с огромным удовольствием слушала все, что говорила Марта. Она буквально хватала каждое ее слово и заглядывала ей в рот, лишь бы Марта улыбнулась ей. С остальными такого не было: Шершень был слишком гордым, чтобы требовать от Марты внимания, Крыс слишком увлечен авторитетом Шершня, а Клаус – совсем другое дело. С Мухой Марта, кажется, даже начала чувствовать себя еще более нужной, чем до этого. С Мухой у Марты стало больше ответственности, ведь эта девочка верила в Марту еще сильнее, чем Марта верила в нее. Поэтому после появления Мухи Марта охотнее взялась за работу над рецептом, чтобы обезопасить всех своих детей.

Крыс с Клаусом к Мухе относились с подозрением, а точнее – не относились вообще никак. Они не брали девочку в свои игры, не смотрели на нее, когда она была совсем перед их носом и делали все, чтобы Муха почувствовала себя невидимой. Это ее обижало, но навязываться им она не хотела, потому что прекрасно понимала, что до нее Клаус с Крысом уже успели сдружиться. Шершню тоже было особо не до Мухи, потому что пока он не пропадал в городе, то обязательно воспитывал Крыса, чтобы тот вел себя прилично. Но приличие с Крысом никак не вязались. Поэтому Мухе оставалось только сильнее виснуть на шею к Марте и крутиться возле нее, пока она занималась домашними делами. Это только сильнее поспособствовало тому, чтобы Марта полюбила Муху, словно родную дочку.

Самым сложным было не достать компоненты для эликсира, про который она рассказала Марте. Самым сложным для Марты оказалось поверить, что оно и правда сработает. Все, что ей рассказали, было похоже на вымысел и шутку, чтобы в итоге ткнуть ее лицом, какая же она глупая мышка. Она то и дело сомневалась и собиралась отказаться от этой странной затеи, но когда перед лицом снова появлялись дети, которые нуждались в Марте, она вспоминала, что нормальных лекарств им не купить. А значит, приходилось заниматься подобной чушью, которой боялась даже сама Марта.

На протяжении всего этого времени Марта должна была записывать каждый свой сон и каждый свой страх. Теперь ее утро начиналось не со спешки скорее накормить детей. Теперь ей приходилось вставать еще раньше, чтобы успеть внести все необходимые записи, ведь она не могла позволить детям увидеть, что она пишет. Выходило сумбурно и нелепо, но Марта не решалась спуститься в подвал, чтобы пожаловаться на свою нелегкую ношу. Она сама согласилась взвалить все это на свои хрупкие плечи. Она сама пошла на то, чтобы жить здесь и воспитывать бродяжек, хотя сама еще пару лет назад считалась ребенком. Сначала Марта записывала все так, словно кто-то, кроме нее, мог еще увидеть эти записи: кратко, сухо и скупо. Но через несколько месяцев этого регулярного ритуала ей даже понравилось. После таких записей на душе у Марты становилось легко и свободно, а все переживания съедала бумага и забирала их с собой. Записывать свои сны и страхи определенно оказалось приятнее, чем делать все остальное.

Список того, что было возможно достать в городе, Марта отдала Шершню и Крысу. Она попросила их быть осторожными, чтобы никто из горожан не заподозрил то, чем занимаются люди, живущие в проклятом доме. Ртуть и чистый спирт Шершень взял из аптеки за то, что помог перетаскать ящики старому аптекарю, так сказать, заработал честным трудом. Им повезло, что мужчина не стал задавать лишних вопросов, а спокойно рассчитался за выполненную работу не монетами, а ртутью и спиртом. Шершень, правда, после такой работы еще пару дней провалялся в постели, потому что сильно потянул спину, но Марта сделала все, чтобы отблагодарить его и помочь скорее подняться на ноги. Часть ее теперь начала опасаться, как бы Шершень не стал задавать больше вопросов по поводу их занятий. Если остальным детям Марта спокойно выдумала бы очередную историю, то Шершень, казалось, видел ее насквозь и повидал уже слишком много, чтобы верить вот так вот на слова. Но пока он верил и выполнял все, о чем просила его Марта. Без него она бы точно не справилась, а значит, стоило осторожнее обходиться с его доверием.

Белладонну и дурман Марта, Шершень и Крыс искали несколько месяцев. Клауса и Муху они с собой не брали и обязывали их присматривать за домом в их отсутствие, но на деле это было просто экономией времени, чтобы поскорее со всем управиться и не отвлекаться на самых младших. У Крыса в этом случае была привилегия, потому что Шершень сам брал его с собой и учил всему, что знал сам. Шершень сам взвалил на себя воспитание Крыса, как родного брата, а Крыс был этому только рад. Они ходили ранним утром и поздним вечером по лесам, чтобы их никто не видел, и рассматривали каждое встречное растение. Марта вырвала лист из одной книги в подвале, чтобы сравнивать рисунки с реальными растениями. Пока Шершень и Марта всматривались во все, что было хотя бы отдаленно похоже на нужные растения, Крыс таскал им все подряд, надеясь, что именно он их отыщет. Но поиски были тщетными. Только Крыс каждый раз объедался малины, когда понимал, что толку от него тоже мало. В один из последних походов в лес Шершень предложил им с Крысом порыскать по чужим садам и участкам и понадеяться на удачу там. Сначала Марта отказывалась, но в итоге отчаялась и согласилась. Так Шершень принес домой дурман и рассказал, что вынюхал у одной знахарки, где можно отыскать белладонну. А Марта в очередной раз убедилась, что без него ей ни за что не справиться.

Она проникалась родительской любовью и теплом к Шершню, когда он молча делал все, о чем просила Марта, не задавал вопросов даже на бредовые идеи и словно все еще выслуживался перед ней за еду и кров. Хотя сама Марта уже давно считала своей семьей. Какой еще человек согласится несколько месяцев выискивать редкие растения по лесу поздним вечером, если не семья? Оказалось, что белладонна росла под каменистым холмом возле соседнего городка, до которого добираться пешком нужно было несколько часов. Шершень сразу же сказал, что пойдет вместе с Мартой и одну ее не пустит, но тогда встал вопрос: с кем оставлять трех детей, когда самому старшему из них было всего девять? Рисковать и просить присмотреть за ними кого-то из соседей они не стали. Шершень несколько дней устраивал Крысу экзамен, как не спалить дом и выжить одним, пока они с Мартой будут в дороге. Благо было лето: топить печь не нужно, и было много еды с участка, чтобы детям не умереть с голода. Крыс ужасно разгордился, что его оставляют за главного, и со всей внимательностью слушал наставления от Марты и Шершня, чтобы взяться за это ответственное дело. С надеждой на лучшее Марта и Шершень ушли, а дети остались одни дома.

Когда рядом не было ни Крыса, ни Клауса, ни Мухи, Шершень внезапно превращался из серьезного и настороженного молодого парня в еще одного ребенка. По дороге он пинал камешки, жевал соломинку и рассказывал Марте про трактир, в котором помогает таскать бочки с пивом. Тот день выдался теплым, и на солнце глаза Шершня впервые казались не черными, а медово-карими, такими как у маленького щенка. С собой в дороге Марта испекла лепешки, и через два часа дороги они остановились на перерыв и обед. Лепешки были уже холодными, и не помогло даже полотенце, в которое Марта их обернула, но в чистом поле даже такая еда была в радость.

– Что с тобой? Заболела? – Шершень откусил кусок теста, а потом нахмурился и заглянул Марте в лицо.

– Почему? С чего ты взял?

– Ты не помолилась. Либо с тобой что-то не так, либо нас ждет небесная кара за такой проступок. Как же теперь мы будем жить? – Он наигранно вздохнул.

– Ну и чего ты ерничаешь? – Марта цокнула. – Мы в таких условиях, что теперь не до молитв. И не нужно говорить, что и дома мы не в лучших условиях! Я просто хочу сохранить иллюзию, что у нас все хорошо и мы самая обычная семья, а не побитые жизнью люди, которые бьются друг к другу, лишь бы не замерзнуть.

– Я не знаю, как бывает в обычных семьях. Я знаю, что от таких иллюзий нам ни горячо, ни холодно. А если появляется кусок хлеба, то нужно хвататься за него быстрее и благодарить только самого себя, что он вообще появился, – Шершень развалился на траву. – Да и что толку от этих благодарностей? Ими живот не набить. Благодарить нужно не словами, а делом. Чтобы была хоть какая-то польза.