Идиллия да оладьи

Кира Брайан

Идиллия да оладьи

Пролог

В кромешной ночи, под светом полной луны, она пробиралась по грязным улочкам и оврагам. Нельзя было зажечь даже фонарь, чтобы не позволить людям из домов увидеть ее и то, что она несла. Ей бы сбросить неудобные туфли. Так она могла бы идти намного быстрее и не натирать еще сильнее молодые ноги. Но разве она могла, как дикарка, ступать босиком по грязной земле? Это было непозволительно даже сейчас, когда она рисковала переломать свои ножки, убегая на окраину города через корни и вырытые ямы. В темноте она чуть не споткнулась и не свалилась в болото, но вовремя сохранила равновесие. Ей нельзя было падать, только не с ее ношей на тоненьких руках. Она прижала к себе это посильнее и приоткрыла старое одеяло, чтобы удостовериться, что с ее ношей все в порядке. Груз никак не пострадал, и она прикрыла глаза от усталости. В этой темноте она совершенно не знала, как далеко и куда им идти, но надеялась, что до рассвета она успеет найти нужный перекресток и старый сухой дуб, за которым находился нужный ей дом. Ее бледные, нежные руки, не таскающие ничего тяжелее сумки, уже затекли от веса больше десяти килограмм. Так сильно хотелось сбросить это в болото или оставить где-нибудь на дороге, а самой развернуться прочь из проклятого места, но внутри все горело и жгло от одних только мыслей о побеге. Она не могла предать на полпути. Ей нельзя было так рисковать. Она уже проделала огромную работу, чтобы сейчас не сдаться, а то, что она несла в руках, было ценнее ее собственной жизни.

Порыв ветра распахнул уголок одеяла, и она присела на корточки, закрывая собой от ветра крупный сверток. Ничто не должно повредить это. Она сама должна была посинеть от холода, изодрать свою кожу о терновые ветки, но сохранить свою ношу в целости и сохранности. Сейчас, чтобы найти в себе силы двигаться дальше, она вспоминала все, что уже сделала для того, чтобы оказаться в этой точке. Она отдала все, что у нее было, лишь бы взять на руки свой груз на следующие десять лет. Она отказалась от всего, чтобы сбежать в это проклятое место и удобрять здесь этот маленький саженец. Она повиновалась чужой воле, чтобы ее ноша стала больше, чем просто груз. Ей говорили, что она должна стать для этого самым лучшим удобрением, и никто иной не сможет сотворить из этого то, что нужно. Сейчас она в этом сильно сомневалась, потому что не чувствовала ничего, кроме усталости и ужаса от срока в десять лет, который ждал ее впереди. Чья-то чужая руки продолжала вести ее вперед и заставляла не сдаваться и не отступать назад. Если бы не долг и сделка, она бы уже давно повиновалась своему страху, и никогда бы в жизни не пошла добровольно на ту роль, которую ей заготовили.

Она поднялась и снова прижала ношу сильнее к груди. Как бы сильно ни затекали руки под тяжестью груза, она все сильнее прижимала это к себе, чтобы не навредить и не отпустить. Она уже не чувствовала собственное тело и двигалась просто по памяти туда, где была так давно. В детстве ей всегда говорили, что у нее отменная память, но сейчас она готова была доказать им всем обратное и заблудиться в проклятом месте. Сил не оставалось, а в туфлях она уже чувствовала хлюпанье и чавканье собственной крови от мозолей. Она перебросила ношу на одну руку, а второй протерла лицо, надеясь, что это поможет ориентироваться в темноте. Похоже, призраки этого места догадались, что у их марионетки больше не осталось сил, чтобы нести им их же сокровище, и смиловались, показывая ей старый сухой дуб. Она бросилась бежать с новой силой. Всего несколько метров, и вот она уже окажется у старого дома, к которому не прикасалась рука человека вот уже почти шесть лет.

Под светом луны дом казался еще хуже, чем днем. Она посмотрела на него издалека, как на свою будущую сцену для выступления на ближайшие десять лет. Остроконечные фронтоны будто бы прикасались к низкому небу, а кирпичная кладка скрывалась под старым сухим плющом, который так и пытался задушить этот дом. Только теперь, когда ее сцена уже протягивала к ней руки и норовила стать тюрьмой, она увидела, как много ей предстоит работы, чтобы выжить здесь, рядом со своей ношей. Черепица сильно съехала, обнажая голую обрешетку, а трубы скособочены, будто бы переломанные кости. Дом настороженно смотрел на нее пустыми глазницами окон, а массивная дубовая дверь с остатками памяти о бывших хозяевах молчала, заперевшись на ржавый замок.

Она мысленно извинилась перед владельцами своей ноши и положила ее на крыльцо, чтобы достать из-под крыльца огромные кусачки и переломить им ржавый замок. Она снова прижала к себе груз, сжала в ладони кулон на шее, который стал почти горячим, и переступила скрипучий порог. В нос мигом ударил запах сладковатого гнилого дерева, смешанного с сырой плесенью. Разбитые окна позволяли лунному свету заглянуть в дом и потанцевать мириадам пылинок в этом серебристом свету. Она прошла дальше, под туфлями хрустело стекло, и сейчас она радовалась, что не сняла их еще в дороге. Опаснее всего было разглядывать прихожую и все остальные комнаты, ведь завтра утром именно ей придется прибираться в них и строить здесь свой быт. От комнат осталось одно название, и каждый уголок этого дома был изувечен, как и его владельцы, кроме одного-единственного. Она переступила порог и вздохнула. Не обманули – ее здесь и правда ждали. Ради своей реликвии призраки этого места сохранили уголок в этом доме, и она опустила сверток на деревянную кровать. Даже в этом маленьком уголке ей предстояло немало работы, но эту ночь они смогут пережить, заперев все двери.

Она села рядом со свертком и приоткрыла уголок грязного одеяла, чтобы убедиться, что все в порядке с ее ношей. Из свертка на нее смотрели два голубых детских глаза и почти не моргали, а словно ждали на это разрешения. Ребенок не спал всю дорогу, он знал, что нужно было молчать и не двигаться. Она еще не понимала, откуда, но ребенок как будто уже все понимал и знал наперед. Сейчас, когда холодный ветер стих и лишь свист проносился по старому дому, ребенок словно ожил и вздохнул полной грудью, усаживаясь на кровать. Ребенок молчал, говорить должна была она. Это создание целиком и полностью принадлежало ей, и как жаль, что она сама больше не принадлежала себе.

– Мы с тобой дома. Теперь будем жить здесь. Не бойся. Все закончилось, – тихо сказала она, приглаживая светлые волосы, хотя вернее было сказать: «Все только начинается».

1. Фрида и город

Первое, что помнила Фрида, это то, как она смотрела на струящуюся вверх дорогу, сидя на груженой повозке. Тогда она еще совсем не понимала, куда и почему они уезжают, но представляла, что свой родной дом больше не увидит. Ей никто не объяснил, что родным придется называть совершенно новое место, но она пришла к этому сама. Фрида болтала босыми ногами, собирая всю пыль с дороги, и смотрела на небольшие домики по обеим сторонам улицы. Ей только предстояло увидеть новый дом, когда все остальные члены уже успели побывать там. Филипп и Йозеф – старшие братья Фриды – вместе с отцом уже около месяца ездили в новый дом, чтобы привести его в порядок для всей семьи. Благо ездить нужно было не так далеко, а всего лишь в соседний городок.

Когда отец с братьями уезжали, Фрида первое время сидела на крыльце и ждала их возвращения. Ей было спокойнее засыпать, зная, что вся семья дома. Фрида быстрее засыпала, когда Филипп приносил ей деревянную куколку, которую сам выстругал для нее. Она ее постоянно оставляла во дворе, а мама запрещала выходить на улицу по темноте, и поэтому Фрида всегда просила об этом брата. Когда они уехали в первый раз на несколько дней в новый дом, Фриде никто ничего не рассказал. Она тогда сидела на крыльце, перебирая пальцами траву под ногами, и ждала, пока услышит долгожданный топот копыт. Но никого не было, и она уже начала волноваться, как бы что-то не случилось. А потом на крыльцо вышла Ида, которой, как старшей сестре и главной помощнице, было всегда положено укладывать младших детей спать. Она посмотрела на Фриду и вздохнула, словно она одна сидела у нее на плечах. Фрида сказала ей, что не пойдет спать, пока отец с братьями не вернутся, а Ида сказала, словно между делом, что они готовят их новый дом к переезду и не вернутся еще пару дней. Вот так Фрида и узнала о том, что они собираются переезжать.

Сейчас в повозке их было трое: Йозеф, Фрида и маленький Пауль. Все остальные уехали еще с утра, чтобы успеть закончить в доме грязную работу к приезду детей. Фрида обернулась на братьев: Пауль сидел в углу повозки рядом с ящиками, в которые они сложили вещи, и игрался с камешками, а Йозеф вел повозку к новому дому. Она заранее позаботилась о том, чтобы Пауль не плакал всю дорогу, не вис на Фриде, и поэтому насобирала ему камешков со двора. Когда они доедут до дома, Фрида планировала забрать их обратно, как память о родном доме. Может, даже повесит на шею, чтобы ни за что не потерять. Ей вдруг снова захотелось спросить у Йозефа, когда же они наконец-то приедут к новому дому, но Фрида тут же вспомнила, что после последнего ее вопроса он попросил ее просто молча смотреть на дорогу. Молчать Фрида умела. Это давалось легко в доме, полном детей и обязанностей. Какой толк говорить, когда никто этого не услышит?

На секунду Фрида даже подумала о том, что было бы здорово запомнить дорогу от старого дома к новому. Вдруг ей понадобится вернуться, а она не сможет вспомнить, куда и как? Она зажмуривалась, когда видела какие-то отличительные знаки, которые смогут помочь ей найти дорогу домой, чтобы посильнее отпечатать их в памяти. Так Фрида жмурилась после церкви, после белой коровы, которая спала у дороги, после группы шумных людей и после болота у перекрестка.

Повозка остановилась у большого двухэтажного дома. Фрида спрыгнула на землю и остановилась у забора, высоко задрав голову и разинув рот. Дом был больше их предыдущего, но сейчас казался таким холодным и отстраненным, словно Фрида войдет и он тут же выплюнет ее, не принимая в свои объятия. Он оставит Фриду ночевать на крыльце, потому что ей – маленькой девочке, тянущейся ручками ко всему подряд, было не место в этом безразличном и упрямом месте. Хотя ее семью дом наверняка принял бы с удовольствием. Фрида сделала еще шаг навстречу дому, но тут услышала сзади, как кричат ее имя. Она, как наученная горьким опытом мышка, тут же бросилась в сторону и присела на корточки, чтобы никому не мешать. Отец и старшие братья носили ящики из повозки, могли просто не увидеть Фриду и придавить ящиком. А Фрида еще не успела многого сделать, чтобы вот так оказаться раздавленной в пять лет. Когда отец и братья скрылись в доме, Фрида бросилась оббегать дом, чтобы разглядеть его со всех сторон. Ей казалось, что если она проявит уважение, поздоровается с новым местом, а не сразу бесцеремонно ворвется в него, то дом пустит ее и примет.

Фрида так хотела рассмотреть дом со всех сторон, но, как только оказалась по ту сторону участка, замерла. Сад был совсем пуст: голая земля и ни единого растения. Ее тут же охватил страх, что всю зиму им будет нечего есть. Фрида помнила, как мать всегда говорила, что если Фрида не будет помогать с огородом, то все погибнет, и из-за Фриды вся семья будет питаться одной водой всю зиму. Но сейчас Фрида не приложила руку к тому, чтобы в саду ничего не осталось. Вины Фриды не было в том, что им нечем будет питаться. Во всем был виноват этот новый дом. Она побежала скорее в дом, чтобы как можно быстрее сообщить матери о своей ужасной находке. Может, она успела бы что-нибудь придумать до зимы. Может, если Фрида поторопится, то у них успеет прорости хоть что-нибудь.

– Мама! Мама! – Фрида вцепилась в юбку матери и почти повисла на ней. – Здесь сад совсем пуст. Что же у нас будет на зиму?

– Фрида! Напугала. – Мама схватилась за сердце и отцепила Фриду от себя. – Последи за Паулем, пока мы разбираем вещи. Ида! Иди ко мне.

Ида подхватила Фриду на руки и тяжело вздохнула. Она отнесла девочку в одну из комнат, где на полу сидел Пауль и продолжал играть в камешки Фриды. Ида строго посмотрела на Фриду, цокнула языком и ушла помогать матери. Фрида проводила ее взглядом и поняла, что совершенно не запомнила, где находится ни кухня, ни выход из этого дома. Теперь, если про нее забудут, то она будет вынуждена до самой смерти сидеть и смотреть, как Пауль играет с ее камешками. Фрида села напротив него и разложила восемь камней по кругу. Она долго рассматривала этот круг, а Пауль в это время переключился на маленькую деревянную лошадку. Вот и славно. Значит, все камешки Фрида снова заберет себе.

Эти камешки Фрида будет хранить еще долго и потом даже не вспомнит, как постоянно раскладывала их по кругу. Фрида сочтет это судьбой, что перед приездом в этот холодный и злой дом, она тщательно собирала голубо-фиолетовые камни, лишь для развлечения Паулю на несколько часов. Она даже посмеется потом, что этим самым нашла развлечение себе на следующие тридцать лет. Ну а пока что она просто смотрела на них и надеялась, что новый дом примет ее со старыми камешками, которые так красиво переливались на солнце.

Пустой сад оказался не проблемой, и родители были готовы даже к этому. Они забрали с собой все, что они успели вырастить в родном доме, чтобы пережить эту зиму в новом месте, где еще не было сада и огорода. Фрида услышала об этом утром, когда они все собирались на службу в кирху. Ей показалось слишком удачным совпадением, что приехали они прямиком перед воскресеньем, только вот мама была не особо этому рада, приготавливая чистую и глаженую одежду для всей семьи всю ночь.

Спальня Фриды и Пауля оказалась совсем рядом с гостиной, где и провела эту ночь мама. Она вздыхала и разговаривала шепотом сама с собой, когда пересчитывала рубашки. Фрида даже хотела выйти ей, чтобы помочь, но вероятнее всего, мама бы вздохнула еще громче и просто молча отнесла Фриду обратно в кровать. А может, позвала бы для этого Иду, а та бы снова цокнула языком Фриде прямо в лицо. Этого точно не хотелось, поэтому Фрида слушала, как мама ходила по соседней комнате и засыпала под ее шаги, как под колыбельную, ведь сегодня было некому почитать им с Паулем на ночь, хоть и вся семья была в доме.

Проснулась Фрида от шума во всем доме. Она совсем забыла, что вчера они переехали, и этот привычный воскресный шум и суета стали связующим звеном для Фриды. Она прикрыла глаза и представила, что сейчас над ней не было тяжелого серого потолка и давящих стен в холодном и злом доме. Фрида снова представила себе небольшую комнату, в которой жили она, Пауль и Ида в прошлом доме. И совсем было неважно, что жить в этой комнате Фриде было тесно, а Ида вечно молила ее и Пауля о тишине, хоть и источником шума оказывался только Пауль. Фрида бы ни за что не променяла жить в этой тесной комнатушке на этот новый дом. И пусть Ида больше не жила с ними, а с Паулем Фриде было намного проще найти общий язык.

За завтраком Фрида пыталась уловить любые другие изменения в их семье помимо переезда. Ей никто не поведал, что дом попросту достался отцу в наследство и вообще-то у них в этом городке жила двоюродная бабушка. Фрида никогда не видела ни ее, ни этого дома, а для бабушки последней внучкой до самой смерти все еще оставалась Ида. Дом этот был намного больше предыдущего, и было удачным вариантом переехать сюда, а старый дом выставить на продажу. Если бы Фрида знала на самом деле материальное положение семьи, то не стала бы до изнеможения работать на огороде, потому что голод им явно не грозил, а мама попросту нашла удобный рычаг давления на маленькую девочку, принимающую все слишком близко к сердцу. За завтраком мама как обычно прочитала молитву и поблагодарила Бога за пищу и новый день. Ничего не выдавало каких-то изменений, и только после этого Фрида могла спокойно приступить за овсяную кашу. Но она все равно украдкой смотрела, как мама кормит с ложечки Пауля, надеясь все-таки уличить ее во лжи или в чем-то еще. Она не сможет успокоиться еще несколько месяцев, пока от старого дома не останется даже воспоминаний и все, что будет у Фриды это восемь камешков в кармане.

Сборы в кирху Фрида никогда не любила, но отчаянно делала вид, что ей это тоже нравится, как и всем женщинам в их семье. Мама с Идой приходили в восторг от одних только мыслей о службе. Они всегда говорили Фриде, что стоит ей подрасти, и она тоже почувствует это легкое и свободное чувство, которое проходит от кончиков пальцев до самой макушки и вытягивает всю боль и тяжесть. А Фриде пока еще не было больно и тяжело, чтобы это вытягивать. А еще Фрида не понимала, зачем избавляться от этого на службах, если можно все сделать своими руками. Вот поранит она коленку, так лучше промоет рану и наложит себе повязку. На службах ей никто рану не обработает. Там только все говорят и молятся. И разве это было лучше повязки?

Пока мама заплетала косы Фриде, та все стояла перед зеркалом и вертелась, разглядывая себя со всех сторон. Ей не терпелось дорасти до возраста Иды, чтобы мама начала слушать ее и больше разговаривать с ней. Вот когда Фрида вырастет, то Ида больше не сможет цокать языком и закатывать глаза. Когда Фрида вырастет, то сама начнет вздыхать от любого сказанного Идой слова. Но до этого еще нужно дожить. Подождать бы еще десять лет и тогда Фрида будет такой же, как и сестра. Еще в зеркало Фрида рассматривала братьев. Они смеялись и улыбались друг с другом, они вели себя, как будто их не специально поселили в одной комнате, а как будто они сами выбрали это. У Фриды никогда такого не будет с Идой, но все еще была надежда на маленького Пауля. Она посмотрела на него и тяжело вздохнула. Ждать придется, похоже, больше, чем десять лет.

Все они шли до кирхи, словно стайка уточек, а мама шла впереди и держала в руках испеченный штоллен в подарок семье Пастора. Родители тихо переговаривались о чем-то своем, пока за младшими детьми приглядывали Ида и Йозеф. Фрида ужасно сильно хотела подслушать разговоры родителей или Иды с братом, но все равно ничего не разбирала. Она надеялась, что так смогла бы хотя бы узнать причину переезда. Но, похоже, все, кроме Фриды, уже обо всем знали и даже не собирались обсуждать это между собой. Тогда она тяжело вздохнула, взяла за руку Йозефа, смиряясь со своим поражением, и спокойно пошла рядом. Кирха была намного крупнее, чем прошлая, и Фрида восторженно задрала голову, разглядывая ассиметричные башни. Они, как и новый дом, были холодными, колючими и слишком зубастыми, чтобы Фрида почувствовала себя здесь хорошо и спокойно. Все, что сейчас ей предлагал этот город, не было о спокойствии и тишине. Здесь Фрида чувствовала себя крольчонком, которого заманили в логово волков. Прихожане встретили новую семью сдержанными кивками, и Фрида нахмурилась только сильнее. Они все как будто почувствовали, что ее семья – легкая добыча. Они все, как будто точили клыки на всех ее братьев и сестер. И Фрида, как единственная, кто поняла этот план, сейчас должна держать уши востро, чтобы не быть съеденной.

Пастор был слишком громкий, орган слишком гулкий, а хор слишком трагичный. Фрида сидела на лавочке, прижавшись к Филиппу (потому что с другой стороны сидела Ида, а к ней прижиматься не очень хотелось) и продолжала оглядываться по сторонам. Ей здесь не нравилось, ей было здесь слишком плохо, но и сбежать она не могла. «Нельзя пропускать службы», – так всегда говорила мама, и Фрида верила ей, когда они были в старом городе. Фрида верила, когда окружающие люди не разглядывали их, как свежий кусок мяса, и не шептались за спинами. Здесь все было иначе. Здесь Фрида впервые почувствовала, как стук сердца отражается в ушах, а перед глазами все темнеет. Она уже не слушала ни орган, ни Пастора, ни хор. Фриде показалось, что чем сильнее она вслушивается в эту музыку, тем хуже ей становится. Были бы сейчас у нее в руке ее камешки, так Фрида бы сжала их посильнее, и ей бы стало хорошо.

После службы они, как праведная и счастливая семья, подошли к Пастору, который стоял рядом со своей семьей. Он не сразу обратил внимание, но как только заметил главу семейства, тут же добродушно улыбнулся. Рядом с Пастором стояла невысокая женщина и двое сыновей возраста Йозефа и Фриды. Они сначала переглянулись между собой, а потом посмотрели на своего отца, чтобы повторить его реакцию на новую семью в городе.

– Добро пожаловать, брат во Христе, надеюсь, ваш переезд не был слишком тяжким? – Пастор Иоганн Опфер пожал руку отцу.

– Благодарим вас за гостеприимство и службу, все прошло гладко. – Мама склонила голову и передала Пастору домашнюю выпечку.

– У вас чудные дети. Надеюсь, им будет легко освоиться в новом городе. – Жена Пастора улыбнулась Фриде, и той пришлось тоже улыбнуться в ответ. – Знакомьтесь, наши сыновья – Ганс и Томас. – Тут она посмотрела на Иду и улыбнулась еще шире. – Прекрасное платье, милая, ты сама его шила?

Дальше Фрида не слушала, о чем они говорили. Она смотрела на спину Пастора и рассматривала орган. Для этого ей приходилось слишком высоко задирать голову и даже подниматься на носочки. Если бы она еще хоть чуть-чуть посмотрела выше, то непременно бы упала на спину, привлекая к себе всеобщее внимание. А сейчас внимания Фриде не хотелось, сейчас она должна была оставаться только наблюдателем, чтобы быть готовой к любой опасности. Из разговоров Фрида запомнила, что Иду пригласили на репетицию хора и в рукодельный кружок для девушек при церкви, а Филиппу устроиться работать к подмастерью. После всех любезностей отец с Пастором обсудили места для работы, какую-то Госпожу Бергер, по которой Пастор сильно скорбел, и школу, в которую Фрида и Пауль еще не ходили. Фрида улавливала кусочки этих разговоров и продолжала смотреть по сторонам. Все эти широкие улыбки и доброжелательные кивки не были ей интересны. Ей намного больше нравилось замечать, как краснеет Ида или как Йозеф бросает взгляд на Филиппа каждый раз, когда отец что-то говорит Пастору. Фрида еще не научилась расшифровывать эти знаки, но замечать она уже умела.

Ушли из церкви они тогда, когда Пауль начал хныкать на руках у Иды. Они еще раз обменялись на прощание любезностями, а потом направились в место, которое теперь придется научиться называть домом. Теперь, при свете дня, он не казался Фриде таким уж зубастым и пугающим. По крайней мере, намного меньше, чем кирха. Фрида наклонила голову набок и прищурилась. Если весь город и особенно церковь были ей и ее семье врагами, то новый дом просто обязан стать пристанищем и самым защищенным местом. Теперь у него не было выбора, и Фрида просто обязана заключить с ним эту сделку.

Она забежала домой, достала из-под подушки самый маленький камешек и выбежала на улицу. Фрида пропустила мимо ушей просьбы Иды присмотреть за Паулем – за пару минут с ним ничего не случится, а вот решить вопрос с домом было необходимо сию секунду. Фрида села на корточки у фундамента и зажала камешек в руках. Отчего-то в ее маленькой голове родилась безупречная идея, что все получится и что только так она и ее семья смогут прожить в этом городе счастливую жизнь. Фрида думала, что этим жестом добьется благополучия всем своим близким, но добилась она другого, о чем узнает еще не скоро. Фрида даже не вспомнит, что случилось это все после первой службы в этом городе. Она решит, что это случайность и банальное совпадение. Но у Фриды слишком хорошо получалось закладывать фундамент своей будущей жизни. Она согрела камешек в ладошках и начала приговаривать:

– Я знаю, что мы для тебя чужие, как и ты для нас. Но теперь мы должны работать вместе. Прими нас в свои объятия и защити от любых бед и невзгод. Взамен на это я до самой смерти и после нее буду верна тебе. Обещаю делать все для того, чтобы ты всегда чувствовал себя нужным и убранным. Обещаю тебе свою душу и сердце, а ты стань мне и моей семье крепостью и опорой. Аминь. – Фрида разрыла голыми руками небольшую ямку и закопала туда камешек.

Она отошла и посмотрела со стороны, видно ли ее клад. Фрида еще раз посмотрела на дом, а потом поклонилась ему и вернулась к Паулю, чтобы снова поиграть с ним в деревянных лошадок и подслушать разговоры мамы и Иды. И пусть в них не будет ничего важного, Фрида обязана запоминать все, зажмуриваться каждый раз, когда они будут произносить что-то шепотом, чтобы перед сном прокручивать эти фразы и строить новые предположения, что же они значат. Если в этом городе они были всего лишь кроликами перед стаей волков, Фрида готова была взвалить на себя чужую волчью шкуру и отрастить клыки, чтобы не стать просто ужином. И пусть ей было всего лишь пять, когда они переехали в этот холодный и зубастый дом.

2. Марта и дом

Марта шла на рынок, чтобы купить молока и свежего хлеба. Она совсем не позаботилась об этом заранее, и теперь приходилось успевать купить нужные продукты до того, как проснется Клаус. У Марты совсем не получалось играть роль образцовой матери для этого ребенка, особенно когда все остальные должны верить в то, что Клаус – всего лишь брат. Ее бы прокляли в этом городе, если бы узнали, что она – одинокая женщина с пятилетним ребенком на руках. А так, за несколько месяцев Марте удавалось поддерживать легенду о том, что их родители погибли в пожаре, и теперь бедная старшая сестра должна растить младшего брата в доме, который остался им по наследству. Благо, дом оказался на окраине, и много общаться с соседями не приходилось. Марта мастерски научилась избегать лишних разговоров и косых взглядов в свою сторону, хоть ее и предупреждали, что у людей могут возникнуть вопросы. Пока что это не было проблемой. Проблема была в другом.