Идиллия да оладьи

И снова день начинался с однообразной рутины. Вся рутина и все самое насыщенное было сконцентрировано в Клаусе. Ничто больше не имело значения. Марта просыпалась, готовила завтрак, приглядывала, чтобы Клаус сам тщательно умылся, а потом они ели. С Клаусом было спокойно. Марте иногда казалось, что живет она не с ребенком, от которого должно было быть много проблем, а со щенком, который большими и наивными глазами смотрел на Марту, хватая на лету любое ее слово. Когда Марта рассказывала ему что-то, Клаус разевал рот и не сводил с нее глаз. Марта так рассказывала ему названия овощей, учила простым словам латинского языка. Клаус ничего не понимал и плохо обучался, но старался. Да и что Марте требовать с пятилетнего ребенка, который боялся оставаться один в темноте и часто плакал по ночам из-за страшных снов. Им обоим снились кошмары о прошлом. И в отличие от Марты Клаус никак не мог рассказать о своих снах и объяснить их Марте. Он просто плакал и прижимался к ней ближе, успокаиваясь от родного тепла.

– Там кто-то, – Клаус потянул Марту за подол юбки, пока она стояла на кухне и приготавливала все к завтраку.

– Что? – Она плохо разбирала его речь и вообще сильно удивлялась, когда Клаус говорил, а не молчал как всегда, ведь если он говорил, значит, это было что-то важное.

– Там кто-то, – он указал пальцем в окно на улицу.

Марта схватила Клауса за плечи и прижала к себе. Ей говорили. Ее предупреждали, что может объявиться человек по их душу, по душу этого дома, который они заняли без разрешения. Но Марте никто не сказал, что делать в таком случае и куда им бежать, чтобы выжить. Единственное, что ей сказали – защитить Клауса любой ценой. Поэтому Марта вооружилась веником и вышла на крыльцо, чтобы посмотреть в глаза незнакомцу. Но на покосившемся заборе всего лишь сидел мальчик, тот подросток, который украл хлеб у Госпожи Петерс. Он даже не обернулся на Марту, а так и продолжил жевать старый хлеб, глядя на город. Сначала Марта хотела спросить, как он ее нашел, но быстро догадалась, что просто проследил за ней в тот день, когда они пересеклись на рынке. Потом, из-за страха, она хотела узнать, что ему нужно, раз он все-таки решил не просто выследить ее жилье, но еще и остаться здесь. Но в итоге Марта опустила плечи и веник. Какой бы суровый вид ни был у этого бродяжки, он все еще оставался ребенком. На вид ему было от силы тринадцать. Всего на семь лет младше Марты. А уже вынужден воровать.

– У меня каша дома осталась. Будешь? – крикнула Марта.

Он слегка повернулся в ее сторону, но не обернулся целиком, словно вовсе не был заинтересован в еде. Мальчик продолжил болтать ногами и сидеть на заборе, доедая свой хлеб, словно Марта была не бесправной хозяйкой этого дома, а просто назойливой мухой, которая привязалась к нему за приемом пищи.

– Приручить меня вздумала или задобрить? Не выйдет.

– Мне это не нужно. Жалко, что еда пропадет. А ведь я ее только сварила. Горячая еще.

Он снова повел плечами и наконец спрыгнул с забора. Около минуты они с Мартой рассматривали друг друга издалека, изучали и решали, а стоит ли доверять. Марта бы не пустила его в дом. Не из-за того, что опасалась за Клауса, она знала, что этот мальчик не причинит вреда ее ребенку. Марта бы не пережила, если бы кто-то решил поесть, не соблюдая всех правил приема пищи. А бродяжка бы просто назло не помыл руки и развалился на стуле, как звереныш. Да он и сам бы не стал заходить в дом. Мало ли, Марта вызовет службу и отправит его в приют. На улице у него были все шансы сбежать, куда угодно. А потом, конечно же, поджечь этот дом вместе с Мартой и ребенком. Да и откуда бродяжке было знать, что Марта сама скрывает себя и Клауса от подобных служб. Они были похожи, только вот Марта была старше и с крышей над головой.

– Неси сюда свою кашу. – Он махнул рукой и снова запрыгнул на забор, только теперь лицом к дому.

– Молока?

– Ладно.

Марта вынесла ему тарелку с кашей, стакан молока и кусок хлеба, несмотря на то, что бродяжка припрятал остатки украденного в карман. Только подойдя ближе, ей удалось рассмотреть его: лицо было грязным, обветренным и в каких-то царапинах или порезах, глаза темные и почти черные, как у щенка. Он все еще опасливо смотрел на Марту, пока та протягивала ему тарелку, но все опасения растворились, когда он почувствовал запах каши. Живот мигом скрутило от голода, и он набросился на еду, как голодное животное. Пока он ел, Марта сидела рядом, дожидалась посуды и возможности поговорить, когда рот бродяжки не будет забит кашей. Она не сомневалась, что управится он быстро. Не прошло и минуты, как он протянул чистую тарелку обратно Марте, и она в очередной раз порадовалась, что не пригласила его за стол, иначе он съел бы кашу еще до того, как она закончила молитву.

– Как тебя зовут? – Марта наклонила голову набок и тихо спросила, стараясь не спугнуть бродяжку своей настойчивостью.

– Шершень. – Он вытер рот и спрыгнул с забора, приготовившись бежать.

– Это имя такое? – Марта нахмурилась, потому что сперва ей показалось, что она не расслышала.

– Ты спросила, как меня зовут, а не мое имя, – фыркнул Шершень, будто Марта говорила ему полнейшие глупости, а не пыталась познакомиться. – Да и кому какое дело до имени, когда это просто способ, чтобы обозначить человека.

– И правда. – Она пожала плечами, соглашаясь с его рассуждениями. – А почему шершень, если не секрет?

– Лицо шершавое, – бросил он напоследок, а после все-таки убежал.

Марта, как девушка, соблюдающая манеры и правила поведения, могла бы оскорбиться на то, что он даже не сказал ей спасибо, но не стала. Почему-то злиться на него совсем не получалось, и Марта только сочувствовала. Она обернулась и заметила Клауса, который все это время стоял у окна, словно прилипший. Он, наверное, даже не помнил, как они с Мартой жили до этого дома и до побега. Он, наверное, даже и не знает других людей помимо Марты. Ей стало до ужаса больно, потому что сама Марта все свое детство лишь мечтала об одиночестве и тишине в большой семье, а Клаус даже не знает, каково это. Марта улыбнулась Клаусу и помахала ему рукой, показывая, что все хорошо и бродяжка приходил с добрыми намерениями, если, конечно, съесть тарелку каши и убежать было добрым намерением. Но Марта все равно улыбалась. Ей даже стало легче на душе, когда она помогла тому, кто так нуждался в этой помощи. Марта даже перестала злиться на обстоятельства и на себя за то, что не справляется. Если вот такая маленькая помощь маленькому человеку, которого она больше никогда не увидит, облегчала ее ношу, то это было правильно.

Но зарекаться было рано. На следующий день Марта снова увидела Шершня за окном. В этот раз он не сидел на ее заборе, а чинил его. Шершень колотил молотком, который, наверняка, у кого-то стащил, по доскам и поправлял их, чтобы они больше не косились и не падали. Доски были старые, крошились и гнили, но даже их Шершню удалось поправить и привести в более-менее приличный вид. Марта наблюдала за ним несколько минут, удивляясь, как у него ловко и легко получается править такой старый и кривой забор, который не знал человеческих рук уже много лет. Ее восхищало, как ребенок тринадцати лет тоже имел свои правила, которым следовал. И пусть Марта нисколько не поддерживала систему, где за добро нужно расплачиваться, и накормить Шершня безвозмездно ей было не сложно. Но все-таки, если Марта требовала от окружающих принятия ее собственных правил, то можно было и согласиться на чужие. Марта снова вынесла ему еды. Сегодня это был костяной бульон с куском хлеба и слабый травяной чай. Она ничего не сказала Шершню, а просто протянула тарелку, как и он ничего ей не ответил и просто принял еду. Раз уж диалог у них никак не клеился, и ему было проще общаться поступками, Марта приняла и эти его правила. В конце концов, похоже, именно так выживают на улицах. Шершень ел молча, совершенно не стесняясь своих манер, которые поражали Марту, а как закончил, вручил ей тарелку и снова убежал. И такое положение вещей устроило их обоих.

5. Фрида и секрет

Фрида оставила попытки прорваться сквозь завесу несправедливости в школе, но так и не смогла подавить желание читать что-то большее, чем просто Библию. Она уже хорошо понимала, что ей попросту отобьют руки, если она потянется дальше. Поэтому, перед тем, как Филипп уехал в университет, Фрида выпросила себе парочку книг и несколько полезных уроков от него по самостоятельному изучению. Филипп посмеялся и потрепал Фриду по волосам. Он не отнесся серьезно к ее просьбе, посчитал это просто детским развлечением, но все равно помог. Ему было несложно рассказать о каких-то вещах Фриде, а для Фриды это стоило слишком многого. Она еще много лет будет благодарна брату, что он уделил ей тогда пару часов, потому что для него это было мелочью, а для Фриды чуть ли не самым важным шагом для будущего.

И, казалось бы, Фрида в то время выжала максимум внимания брата, чтобы этого хватило до его следующего приезда, но стоило ему покинуть дом, так внутри снова заклокотала тоска и грусть. Она все равно принимала, словно Филипп не уехал получать образование, а бросил Фриду, как ненужную зверушку. И вот ей снова оставалось ходить в школу, читать Библию, посещать воскресные службы и помогать матери и Иде по дому. Лишь по ночам, когда Пауль уже спал, Фрида позволяла себе поджечь свечу и пробежаться по незнакомым страницам книги. Только в те моменты она чувствовала пламя под кожей, только тогда она по-настоящему жила.

С Паулем Фриде поручали сидеть все реже. Полгода назад родители наняли служанку Грету, которая теперь помогала матери по дому и занималась с Паулем, чтобы он готов был идти в школу. С одной стороны, Фрида радовалась, что в доме появилась эта чудная женщина, а с другой стороны, невыносимо сильно злилась, что она не появилась раньше и не обучала Фриду. Ей тоже хотелось, чтобы с ней занимались перед школой, а не пускали это дело на самотек. Грета понравилась Фриде, хоть и была не особо многословна. Она в всегда улыбалась и гладила Фриду по голове, как это всегда делал Филипп, и поэтому Фрида неосознанно приняла Грету в ближайший круг общения. И волосы она заплетала не так больно, как это делала мама. Но даже несмотря на это, Фрида все равно просила маму заплетать ее, потому что в этом сохранялась единственная близость между ними, а ради этого Фрида готова была потерпеть. Признаться честно, она и на службы все еще ходила лишь ради того, чтобы мама заплела ей косы и брала за руку по дороге до кирхи. А так Фрида еще давно поняла, что можно притвориться заболевшей и остаться одной в комнате, пока вся семья уходила из дома. Но она все еще жертвовала своим благополучием ради ощущения причастности к семье. Если бы этого не было, Фрида давно бы перестала ощущать себя одной из Бергеров.

Ей не хватало чувства, что она похожа на кого-то. Филипп был внешне копией отца: черные волосы, низкий лоб, глубоко посаженные глаза и орлиный нос. Они оба были крепкими, ровными и высокими, как под копирку. И Фриде казалось, что через пару лет Пауль станет таким же. Йозеф и Ида были ужасно похожими на мать: среднего роста, румяные, с мягкими чертами лица и темно-русыми волосами, которые иногда на солнце отливали рыжим. А Фрида была чем-то средним или даже не похожим на их всех. Если Филипп и отец были похожи на гордых и благородных лошадей, а мать и Ида с Йозефом на своенравных кошек, то Фрида была нелепой и несуразной вороной, которая еще толком не оперилась. Ее темные волосы вечно путались, кожа была такой тонкой, что виделся каждый сосуд, а ноги стали такими длинными с годами, что Фрида почти доросла Иде до плеч. Фрида не была крепкой, как Филипп, или мягкой и округлой, как Ида. Фрида была острой, костлявой, с глазами, которые чуть ли не выпадали из глазниц. Поэтому ей было необходимо хотя бы на службах чувствовать себя частью семьи.

В это воскресенье мама уже заплела Фриде косы, и она крутилась перед зеркалом в чистом выглаженном платье и крепко держала в руках деревянную куклу, которая осталась в память от Филиппа. Она всюду таскала за собой эту страшненькую и исцарапанную куклу, представляя, что Филипп так оставил ей кусочек себя, чтобы Фрида не скучала. Тогда-то она и заметила, что что-то не так в семье. Фрида с самого детства считала своей обязанностью подмечать любые изменения и делать в голове заметки на этот счет, чтобы вдруг не случилось никаких неожиданностей. Но сегодня она не могла разобрать, что именно ее смущает, потому что на первый взгляд было все именно так, как и обычно. Платье вот только стало хуже сидеть из-за того, что Фрида выросла. Но с этим можно было смириться. Не такая большая потеря, если она на службах будет не идеальной дочкой. Для этой роли обычно выряжалась Ида. Да, сегодня проблема была определенно в Иде. Отчего-то она дольше обычного стояла перед зеркалом, без конца поправляла идеальную прическу и краснела, словно чем-то заболела. Фрида нахмурилась. Ида точно не больна. Такое она бы точно заметила. Да и зачем идти на службу, если правда чем-то болеешь? Фрида еще раз посмотрела на сестру и решила, что той тоже не нравится, как на ней сидит платье из-за того, что она выросла. И если Фриду такое не сильно волновало, то для Иды это, похоже, имело какое-то значение.

– Ты хорошо выглядишь. Сегодня особенно хорошо, – тихо сказала Фрида из-за спины, а Ида вздрогнула от неожиданности.

– Много ты понимаешь… – Ида вздохнула, а потом обернулась и улыбнулась Фриде. – Спасибо. Я надеюсь, что выгляжу хорошо.

Фрида еще раз окинула Иду взглядом. Неужели любовь к Богу у нее была настолько сильна, что она решила, будто он посмотрит на нее в эту воскресную службу? Фрида понадеялась, что Ида не настолько глупа, ведь по всему миру в это воскресенье проводились миллионы служб, и вероятность, что тот, кому они были посвящены, посмотрит на Иду, была невероятно мала. Но Фрида ничего не сказала на этот счет. Ее долг в том, чтобы сделать что-то приятное для сестры, был исполнен, а значит, лишние слова здесь больше были ни к чему. Только вот перестать наблюдать на службе за Идой Фрида не могла. Это было ее занятие на время этого скучного мероприятия.

За Томасом Опфером Фриде стало неинтересно смотреть, поскольку теперь Фрида его рассекретила. Она уже поняла, что это только при родителях Томас весь из себя милый и очаровательный ягненок, но стоило папеньке отвернуться, так это отродье уже скалило зубы на всех вокруг. Фрида это поняла, а значит, теперь этот человек теперь стал ей неинтересен. Сегодня у нее будет новая жертва для наблюдения, которая еще и по совместительству была родной сестрой.

Они никогда не были близки с Идой, и Фриде иногда становилось от этого даже обидно. Ида относилась к Фриде, как к маленькой надоедливой девочке, от которой были вечные проблемы, хоть и Фрида уже давно не доставляла Иде неприятностей и старалась быть тихой и послушной. Фриде хотелось, чтобы Ида относилась к ней с пониманием и любовью, ведь они – сестры и должны быть близки. И пусть у них разница в возрасте десять лет, Фриде отчаянно не хватало женского внимания в семье. Мама слишком сильно любила Иду, чтобы делить эту любовь еще на кого-то, а Ида слишком сильно недолюбливала Фриду, чтобы хотя бы улыбнуться ей. Но даже так, Фрида все равно считала своим долгом маленькой девочки присматривать за Идой, ведь они семья, а семья должна заботиться друг о друге.

Ида сама по себе была холодной и отстраненной. Она редко проявляла хоть какую-то любовь к любому из членов семьи, поэтому Фрида и не надеялась стать особенной. Ида была полностью сосредоточена на том, чтобы стать достойной леди, быть идеальной дочкой, а сестрой можно было быть и паршивой. И это все равно не мешало Фриде смотреть на Иду с завистью и восхищаться. Казалось, игла никогда не колола ей пальцев, волосы всегда лежали удачно, а руки никогда не знали ссадин и царапин. Ида была идеальна по всем параметрам, и Фрида все мечтала приблизиться к этому идеалу хотя бы на чуть-чуть. И, возможно, смогла бы, если бы ей то и дело не били по рукам.

Теперь семья Бергеров уже не считалась новичками в городе. От этого клейма их избавили около года назад, когда отец стал активным участником собраний, Ида ходила в несколько церковных кружков, а мать с удовольствием устраивала званые ужины для соседских семей. Их приняли, и Фрида уже подумала, что все ее опасения по поводу волчьего логова оказались ложными. По правде говоря, она надеялась, что они будут ложными, ведь вместе с этим она сама снимет с себя обязанности смотрителя и защитника. Благодаря удачному положению в обществе, теперь их семья могла сидеть ближе к Пастору, а не у самого выхода из кирхи. Перед службой мама обменивалась любезностями с другими женщинами, отец пожимал руку добрым знакомым, Ида здоровалась с друзьями, как и Йозеф, и лишь Фрида с Паулем стояли неприкаянными и непринятыми в этот городской круговорот. Фрида сильнее сжимала куклу в руке и все замечала, как краснеют щеки Иды и как она застенчиво прикусывает губы, и все никак не могла понять, что послужило причиной такому поведению. Может, она и правда больна?

– Что это такое? – За спиной оказался Томас и выхватил из рук Фриды куклу.

– Отдай, – Фрида нахмурилась и посмотрела на него исподлобья.

– Зачем ты мусор принесла на службу? Остались бы вдвоем за порогом, – он поморщился, рассматривая куклу со всех сторон. – Уродство.

– Каждый видит то, чем сам полон, – бросила Фрида одну из фраз, которую где-то вычитала.

Томас сощурился, а потом бросил куклу к выходу. Фрида уже хотела броситься следом за ней, но тут Томас вцепился в рукав ее платья и сильно сжал руку. Ее словно обожгло этим прикосновением. Будто бы Томасу Опферу стоило лишь прикоснуться к Фриде, чтобы опозорить ее и унизить. Она не чувствовала себя так отвратительно, когда он обозвал ее дурой при всем классе. Сейчас, когда он вцепился в ее руку и ни один прихожанин кирхи не обращал на них внимания, Фрида чувствовала себя в разы хуже. Вот сейчас она была не готова терпеть и вынашивать долгий план мести. Сейчас она хотела наказать Томаса, чтобы он раз и навсегда запомнил, что Фрида – не легкая добыча. Она даже сама не поняла, в какой момент напрыгнула на Томаса и вцепилась в его волосы. Они оба были еще совсем маленькими детьми, так что никто из взрослых не заметил сразу, как два ребенка валяются у лавок и стискивают зубы до скрипа, чтобы не заорать. Молчаливая игра – кто закричит первым, тот и проиграет, у того не хватит мужества терпеть. Фриде неслыханно повезло, что ее волосы были заплетены в косы, и хватка Томаса не ощущалась так больно, если бы он схватил ее распущенные волосы. Он, похоже, и сам понял, что проигрывает, поэтому попытался дотянуться до шеи Фриды, но ему так и не получалось этого сделать. Томас лежал под ней и злобно шипел, что она проклятая тварь и когда-нибудь он непременно убьет Фриду. А сама Фрида улыбалась и радовалась, что побеждала. Было не так много вещей, помимо учебы, которые заставляли Фриду улыбаться, что жалкий Томас Опфер определенно теперь входил в этот список.

Их растащили через пару минут, и досталось за все Фриде. Она готова была к этому. Фрида сама набросилась на него, Фрида причинила ему больше вреда, а еще и сидела сверху, так что возмущения матери были оправданы. Это все стоило того, чтобы порадоваться. А у семьи и без этого хорошее положение в городе, так что выходка Фриды не станет фатальной для них. Это ее маленькая оплошность, чтобы доставить себе удовольствие – поставить на месте Томаса Опфера. Пастор долго пытался разобраться в происходящем, он допрашивал и Фриду, и Томаса. Но вот если Фрида просто пожимала плечами, как и подобает благородной воительнице, то Томас не молчал.

– Она принесла идола в кирху. Ты говорил, что идолам не место в церкви. Это проклятый ведьмовской предмет. Я сказал ей избавиться от идола, а она на меня набросилась. Не знаю, может, она и правда… – Томас сочувственно свел брови над переносицей, а Фрида воинственно сощурилась.

Пастор ничего не ответил, а просто непонимающе посмотрел на главу семьи Бергеров, будто бы это он дрался с Томасом. Фрида уже понимала, что дома будет наказана за свою выходку. Отец непременно выпорет ее, мать будет долго возмущаться, а Ида смотреть так, словно Фрида ей не сестра, а какое-то животное, которое испортило вещи. Фрида посмотрела на Иду. Она хмуро смотрела на Фриду издалека, в компании своих подруг и некоторых друзей по церковным кружкам. Фрида улыбнулась ей, как ни в чем не бывало, а потом увидела, как Ида едва заметно соприкоснулась пальцами с одним из друзей. Фрида тут же перестала улыбаться. Это было хуже, чем если бы Ида заболела. Теперь все стало намного хуже, чем если бы Ида решила, что ей нужна лишь Божья любовь. Фрида инстинктивно обернулась на Томаса и поняла, что он тоже это видел. Томас Опфер тоже стал случайным свидетелем, как его старший брат и Ида соприкоснулись пальцами в углу церкви и робко улыбнулись друг другу.

Ни Томасу, ни Фриде в итоге не хотелось оказаться родственниками. Но и делать что-то против было опасно, потому что Иду могли заклеймить как бесчестную девку, а старшего сына Пастора – как развратника и похотливого мальчишку. Это была дорожка по минному полю, где оба рисковали подорваться и утянуть за собой семью. Но ведь пока что их вражда не зашла так далеко. Пока что Томас и Фрида просто перебрасывались непристойными словами в школе, подкладывали друг другу иглы и иногда дрались на переменах, чтобы этого никто не увидел. Потому что, в конце концов, Фрида была девочкой, которой нельзя проигрывать, а Томас – сыном Пастора, которому нельзя побеждать.

В один из дней Фрида отчего-то не хотела возвращаться домой и поэтому долго бродила по окрестностям. Она знала, что до вечера ей не будет покоя, и ее будут преследовать дела по дому, и только ночью Фрида сможет почитать. На тот момент ее все еще гложил секрет Иды, о котором она не рассказала даже ей. Как бы сильно Фриде ни хотелось попросить Иду быть осторожнее, ведя дела с семьей Пастора, она боялась столкнуться с отвращением и непониманием от сестры. О, Ида бы непременно отмахнулась от Фриды и сказала, что та просто себе навыдумывала всякого. Но Фрида знала, что это не так. Она слишком хорошо научилась наблюдать и подмечать любые изменения. Пока Томас Опфер ничего не говорил Фриде по поводу Ганса и Иды, Фрида решила, что тоже не станет ничего предпринимать. Пусть это останется молчаливым козырем, который мог сыграть против самой Фриды. Она шла по узким улочкам города, волоча за собой тяжелую тряпичную сумку, и сама не заметила, как подошла к аптеке. Фрида посмотрела на вывеску и вспомнила, как бежала сюда почти месяц назад. Почему-то ей захотелось снова зайти.

Аптекарь встретил ее с улыбкой, словно в прошлый раз Фрида не убежала с бесплатным сиропом и даже не поблагодарила его за такую щедрость. Аптекарь снова заметил, что незнакомая девочка пришла к нему расстроенной и, будто понимая, вытащил из-под прилавка табуретку и поставил ее перед Фридой. Он первое время спрашивал, болит ли что-то у Фриды или, может, ей нужны лекарства. Фрида сначала отмахивалась, а потом показала разодранную ладонь, которую повредила, когда падала с крыльца после драки с Томасом. Аптекарь вздохнул и ушел за мазью. Фрида все сидела и думала, что сейчас он появится, и она отблагодарит его и за мазь, и за сироп бузины. Но когда аптекарь пришел и сел перед Фридой на корточки, чтобы намазать ей ладошку, она только подняла на него глаза и спросила:

– Господин Ягер, как мне победить в войне, когда я не могу бить в полную силу?

Аптекарь удивленно посмотрел на нее, закончил мазать, а потом улыбнулся. Фриде было сложно увидеть его улыбку под густой бородой, но она знала, что он улыбается.

– Не перестаешь меня поражать. Пришла в первый раз – похвасталась знаниями латыни. Пришла во второй раз – уже ведешь с кем-то бои. – Он поставил баночку на прилавок. – Как тебя зовут хоть?

– Фрида.

– Совсем тебе не подходит. Фрида значит спокойная и миролюбивая. А ты совсем не такая. Еще ребенок, а в глазах огонек горит. – Господин Ягер прищурился. – Расскажи, почему не можешь бить в полную силу?

– Тогда я проиграю. Знаю, что он все обернет все в свою пользу. А меня выставит как сумасшедшую.

– Решила променять знания на силу?

– Неправда! Я не как эти глупые мальчишки, которым лишь бы кулаками помахать. У меня это вынужденная мера. А учиться я продолжаю. Хотите покажу, чему научилась?

– Показывай.

Фрида попросила у Господина Ягера лимонный сок и достала из сумки ржавую монету. Она положила ее на блюдечко и полила сверху лимонным соком. Господин Ягер наблюдал за ней, щурился и почему-то радовался, с каким рвением и интересом маленькая девочка занимается подобными вещами. Когда Фрида закончила, она восторженно посмотрела на Господина Ягера.

– Знаете, что потом будет?

– Знаю. А ты откуда узнала?

– Сама догадалась. На кухне уксус съедает накипь. – Фрида опустила подбородок на прилавок и вздохнула. – Только таким мне в школе не похвастаться. Они все Библию читают, им такое неинтересно. – Она напуганно посмотрела. – Вы не подумайте! Я люблю Бога, просто…