Идиллия да оладьи

Фриде ужасно сильно хотелось рассказать Курту, Господину Ягеру или хоть кому-то тот секрет, который она хранила уже очень давно. Ей хотелось посоветоваться с кем-то о том, что ее сестра встречается со старшим сыном Пастора, да только любое сказанное слово могло навредить семье. Поэтому Фрида молчала. И молчала она так долго, что это начинало разъедать изнутри. Каждый раз, когда Фрида думала об этом, ей становилось непонятно и страшно. Каждый раз, когда Фрида вспоминала их взгляды и прикосновения в церкви, мурашки бежали по коже. Отчего-то Фриде хотелось схватить сестру, укрыть ее и запереть как можно дальше от семьи Пастора, от любого человека, который может навредить ей. Она даже пару раз настраивала себя, чтобы поговорить с Идой и успокоить саму себя, что она в итоге не выйдет замуж за Ганса, а Фриде не придется породниться с Томасом. Это был самый страшный кошмар и самое отвратительное развитие событий для Фриды, и она готова была своими руками убить Ганса, лишь бы никогда не видеть Томаса рядом с собой.

Ночью Фрида услышала, как кто-то бродит по дому. Ей не стоило даже думать, чтобы догадаться, кто бы это мог быть. Родители уже давно спали, Пауль сопел в соседней кроватке, а у Йозефа не было причин, чтобы сбегать из дома. Сначала Фрида думала сделать вид, словно ничего не слышит и не нарываться на правду, в которую не хотелось верить, но потом она поняла, что другого шанса может и не быть. Сама судьба выбрала идеальный момент, чтобы Фрида смогла облегчить свою душу и выговориться. Поэтому она не теряла ни минуты и выбежала из комнаты в коридор. Возле большого зеркала в полной темноте стояла Ида и поправляла волосы. Она была в красивом нарядном платье, которое не надевала даже на службы, и Фрида тоже видела его впервые. Более того, Фрида впервые видела Иду такой счастливой. Ида не сразу ее заметила. Еще несколько секунд она поправляла прическу, а потом обернулась на Фриду и устало вздохнула. Еще секунда, и она бы начала причитать о том, почему же Фрида не спит и как сильно она устала укладывать ее спать. Хотя Фрида уже давно была достаточно взрослая, чтобы ложиться спать сама. Фрида не дала ей ни секунды на нападение и выпалила сразу в лоб:

– К Гансу собралась? Не поздно? – прошипела Фрида и прищурилась, надеясь увидеть на лице Иды страх и удивление.

Ида открыла рот, чтобы что-то ответить, но не нашла нужных слов. Она обернулась, убеждаясь, что никто больше их не слышит, нахмурилась и подошла ближе к Фриде.

– Какое тебе дело? Поздно уже. Спать иди.

– Тебе нельзя с ним встречаться. Не связывайся с ними. Если кто-то в семье или в городе узнает, тебе придется несладко.

– Нельзя? Уж не из-за твоих ссор с его братом? Ганс рассказал мне, а ему Томас о том, что вы деретесь на переменах. Разве такие должны быть манеры у юной леди? Скажи спасибо мне, что о ваших стычках больше никто не знает. Я умоляла Ганса молчать. Если кто-то узнает, тебе придется несладко. Хочешь опозориться?

– Если кто-то и узнает, то опозорится Томас. Я же побеждаю. А он вообще сын Пастора. Ой, как некрасиво девочек бить.

Ида скрестила руки на груди и прищурилась. Как бы сильно ей ни хотелось надавить на Фриду, чтобы та почувствовала себя в уязвимом положении и перестала шантажировать, у нее не получалось. Фрида была права, и этот секрет про Ганса Иде было чрезвычайно важно сохранить. Тут уже не махнуть рукой и не уйти, оставляя Фриду со знанием того, куда на самом деле шла Ида.

– И что ты хочешь? Будешь шантажировать меня?

– Нет. Я просто хочу, чтобы ты не связывалась с ними. Вы неженаты. Тебе нельзя сбегать ночью к нему на свидания. Тем более он сын Пастора.

– Мне очень лестно, что ты обо мне переживаешь, но ничем не могу помочь. А касаемо женитьбы, все будет, маленькая чертовка, – Ида вздохнула. – Мы с ним поженимся, и тебе придется потерпеть. Ничего ужасного не случилось и не случится, не преувеличивай.

– Нельзя тебе за него замуж выходить! Ты чем слушаешь!

– Фрида, я люблю его. Разве твое недопонимание с Томасом важнее этого? Тебя никто не заставляет дружить с ним или семью строить, – Ида свела брови над переносицей. – Прекрати вести себя как маленький капризный ребенок. Через полгода мы с Гансом поженимся, а потом уедем. Так какая тебе разница?

– Ида, пожалуйста, не надо. – Фриде показалось, что она сейчас расплачется и упадет в ноги Иде, лишь бы она осталась дома.

– Хватит. Я не понимаю, чего ты добиваешься. Думаешь, я перестану встречаться с человеком, которого люблю, по одной твоей прихоти? Этому не бывать. Если не хочешь, чтобы я окончательно в тебе разочаровалась, то ты не будешь мне мешать, – Ида вздохнула, чтобы ненароком не повысить голос. – Фрида, я пытаюсь устроить свою жизнь. Второй университет семья не потянет, и Филиппу ужасно повезло. Нам не светит ничего благоприятного, и поэтому я просто хочу позаботиться о своем будущем. Я хочу выйти замуж за хорошего человека и прожить достойную жизнь. Разве это плохо?

Фрида ничего не смогла ей ответить. Она и без этого чувствовала себя эгоисткой, которой внезапно в голову взбрело то, что Иде нельзя встречаться с Гансом. Ида была права, и это абсолютно не касалось Фриды, тем более когда Ганс обещал ей сыграть свадьбу. Но все равно внутри клокотало волнительное чувство. И Фрида смогла бы его успокоить только тогда, когда Ида и правда вышла бы замуж за Ганса, а потом уехала прочь. Тогда бы Фрида смогла себя убедить, что сестре больше ничего не угрожает и она счастлива. Только этому было не суждено произойти. Ганс умер через два месяца после того ночного разговора.

8. Марта и шнекен

С Шершнем им зажилось намного проще и интереснее. Он не оставался в доме насовсем, сперва приходил иногда переночевать и выполнить обязанности, которые сам же на себя и взвалил. А утром, съедая еду на ходу, убегал из дома, оставляя Клауса с Мартой снова одних. Удивляться было нечему. Марта и не рассчитывала, что бродяжка вдруг станет им близким членом семьи, когда до этого он, Бог знает сколько, прожил на улице. И все равно ей становилось хорошо и спокойно, когда Шершень подольше оставался дома в плохую погоду или же просто от желания. В такие дни Клаус радовался так сильно, как никогда не был счастлив с Мартой. Шершень и, правда, очень много времени проводил с Клаусом, словно был ему родным человеком. Может, таким образом, он считал, что помогает Марте не отвлекаться на ребенка, пока она занята своими делами, а, может, ему и самому нравилось возиться с детьми, и в бродяжке погибал талант воспитателя. Помимо таланта воспитателя у Шершня оказалось еще и много других талантов. Он был очень полезен, смышлен и трудолюбив. Если он видел, что Марте нужна в чем-то его помощь, то не стоило даже просить, как Шершень тут же брался помочь. Все так же молча и без лишних манерностей вроде слов благодарности. Он предпочитал сухие и конкретные действия, все так, как было на языке улиц. И все же у Марты никак не пропадало желание разговорить Шершня и стать ему ближе, чем просто соседкой по дому.

Для нее это стало своеобразной головоломкой, чтобы отвлечь себя от удручающих мыслей. Марте было интересно и любопытно заглянуть глубже и проверить саму себя, сможет ли она расположить к себе этого ребенка. Все-таки у нее был уже опыт столкнуться с подобным взаимоотношением, только вот будучи на обратной стороне. Нужно было не переходить грани и не лезть слишком открыто и явно, но при этом и не упускать своего шанса, разгадать этого мальчика со шрамами на лице. Марта не была глупой и уже видела, как люди мастерски вытягивают друг из друга информацию так, что оба еще и остаются довольны. Поэтому с Шершнем разговоры она заводила аккуратно, когда он не собирался сбегать и они все втроем были заняты одним делом.

Одним дождливым вечером все втроем решили заняться выпечкой. Марта замесила тесто, достала сахар и разложила на столе все приспособления. Клаус с Шершнем встали рядом с ней и изумленно уставились на то, как умело Марта орудовала скалкой. Им еще толком не объяснили, в чем будет заключаться их помощь, поэтому они просто наблюдали за Мартой и запоминали ее действия на всякий случай. Она раскатала тесто, посыпала его сахаром и разрезала на полоски. На собственном примере она показала, как нужно сворачивать шнекен2, чтобы в итоге получились красивые булочки, и Шершень с Клаусом принялись повторять за ней. У Шершня даже здесь получалось справляться довольно ловко, хоть его руки и были приучены только к грубой и тяжелой работе, благодаря которой выживают, а не к домашним заботам вроде приготовления булочек. Но было видно, что он старался, рассматривал свои труды со всех сторон, а потом довольно показывал Марте. Она кивала и хвалила их обоих. А вот Клаус оставался недоволен, потому что сравнивал свои шнекены и шнекены Шершня и видел, как у него они получаются кривыми и мятыми. Через еще две попытки он сложил руки на груди и решил вообще больше не сворачивать тесто. Шершень заметил, как Клаус обиженно смотрит на красивые шнекены Шершня и на свои кривые.

– Ты чего перестал крутить? – Шершень щелкнул Клауса по носу и тот мигом измазался в муке.

– Некрасивые, – проворчал Клаус и сильно надул губы.

– А вот и врешь! – Шершень прищурился и улыбнулся Клаусу. – Давай-ка сравним.

Клаус взял свой самый красивый шнекен и выставил перед собой на ладошке. В это время Шершень взял один из своих и специально примял его по бокам, чтобы он тоже выглядел кривым и страшненьким. Клаус удивленно посмотрел на шнекен Шершня, а потом и на него самого.

– Вот видишь, они у нас похожие, – Шершень вздохнул и похлопал Клауса по плечу, еще сильнее марая его мукой. – Тебе не нравится, как получилось? Как по мне, они у нас красавцы. – Клаус замотал головой, и тогда Шершень приобнял его за плечи. – Что ж поделать, дружок. Видимо, в готовке мы с тобой не сильны. Вот прекратится дождь, пойдем с тобой стулья чинить, договорились? Тогда-то у нас они самые крутые получатся. Там мы с тобой покажем, какие мы мастера.

– Хорошо! – Клаус стукнул своим кулачком по кулаку Шершня, подтверждая договор.

– Тогда беги, умывайся и поищи мой молоток. А я сейчас закончу с нашими уродцами и соберу все табуретки по дому.

Клаус, довольный, побежал к тазу с водой, громко шлепая ногами по полу, а Марта никак не смогла сдержать улыбки. Шершень дождался, пока Клаус убежит, посмотрел на Марту и тоже скупо улыбнулся. Прежде он пытался не показывать своего теплого отношения к Клаусу, оставлять все это вне поля зрения Марты, но со временем и это стало его все меньше смущать. Он развалился на табуретке перед Мартой, пока та укладывала булочки на противень, и внимательно ее разглядывал. Тогда она решила, что время пришло.

– У тебя хорошо получается ладить с детьми. Прямо талант.

– Это не сложно. Дети не любят, когда с ними общаются, как с тупыми, и любят чувствовать, что они нужны и важны. Я это еще в приюте понял.

– Ты был в приюте?

– Где я только ни был, – Шершень пожал плечами. – А ты прям вся из себя молодая леди, я смотрю. И как же тебя сюда занесло?

– Ошибаешься. Никакая не леди. Может, я тоже приютская?

– Я своих издалека чую. Да и вообще у меня способность людей чувствовать. А с тобой не получается. Не знаю, что с тобой не так, – он прищурился и наклонил голову набок.

– Дай-ка угадаю. Своей способностью чувствовать людей ты чувствовал лишь тех, кто хочет тебе навредить? – Марта не дождалась ответа Шершня, но и его молчания было вполне достаточно, чтобы она продолжила, – Тогда все понятно, почему это со мной не работает. Я не хочу тебе вреда, я хочу позаботиться о тебе.

– Не приручишь. Мне это не нужно, – повторил он излюбленную фразу и поднялся с табуретки.

– А я и не сказала ни слова о приручении, – Марта пожала плечами.

Этого разговора для одного дня было достаточно. Марта осталась довольна теми крупицами, которыми Шершень с ней поделился и которыми она сама успела поделиться с ним. Самое главное, что это все еще не конец. Сейчас она сделала еще один шаг навстречу и убедилась, что этот ребенок и сам готов шагать к ней, только намного медленнее и опасливее. Марта дождется. Сейчас, когда Шершень все сильнее становится частью их семьи, а Клаус только счастливее благодаря ему, Марта все сильнее убеждалась, что поступает правильно. Это стоило того, чтобы ждать.

Она выглянула в окно и увидела, как Клаус с Шершнем вдвоем сидят на крыльце над табуреткой и орудуют молотком с гвоздями, чтобы та перестала разваливаться. Клаус сперва просто внимательно наблюдал за работой Шершня, а потом выпросил, чтобы и ему доверили молоток. Шершень сильно опасался, как бы он не попал себе по пальцам, но молоток доверил. Он вбил гвоздь в половину, чтобы Клаусу не пришлось придерживать его второй рукой, а потом дал Клаусу четкую инструкцию, как именно нужно забивать гвоздь. Попасть с первого раза у него не получилось, потом он ударял так, что гвоздь гнулся, и Шершню приходилось все исправлять, но вот с пятой попытки гвоздь вошел ровно в дерево, и Клаус подпрыгнул от радости. Шершень тут же выхватил у него молоток, чтобы Клаус его случайно не уронил, а потом подхватил Клауса на руки и начал радоваться вместе с ним. За окном радовалась и Марта. Шершень мог бы уже давно управиться с этими табуретками, приняться за новые дела, которые он себе наметил в этом доме, но все равно выбирал возиться с Клаусом, чтобы тот в будущем умел забивать хотя бы гвозди, если уж с булочками не получалось. Благодаря Шершню, который так разбавил их суровые, однотипные будни, Марте даже показалось, что есть шанс все вернуть, построить нормальную семью из того, что имеется и сделать вид, что прошлого не существовало.

Марте ужасно сильно не хотелось мириться с имеющимися обстоятельствами и принимать их, как есть. Только вот иного выхода у нее не было. Нужно было либо соглашаться с новыми условиями и искать даже в них что-то знакомое и приятное, либо передумать еще раньше. Сейчас у Марты оставался только первый вариант. Она прикрыла глаза и вздохнула. Времени у нее навалом, чтобы смириться и сделать вид, будто все хорошо и постараться не вспоминать о времени, когда все было иначе. Марта снова посмотрела в окно на детей, которые уже принимались за вторую табуретку. А затем взгляд невольно скользнул выше по дороге на приближающуюся к дому фигуру. Сперва Марта подумала, что теперь-то это наверняка горожане, решившие выселить и прогнать ее прочь, потому что дом этот проклят. Вот только эту походку она узнала бы из тысячи, а насмешливый голос, казалось, слышался уже сейчас. По коже пробежали мурашки, и Марта попыталась прогнать наваждение, но силуэт продолжал приближаться к дому. Она вздохнула, расправила плечи и приготовилась к этой тяжелой встрече, которая не должна была состояться ни сейчас, ни через несколько лет. Но видимо, прошлое Марту не отпустит никогда.

9. Фрида и черви

Ганс Опфер умер неожиданно и случайно. Как говорили люди в городе, его лошадь испугалась шума паровоза, подскочила на дыбы, скидывая Ганса с себя. Ганс Опфер упал со своей лошади, и после именно она размозжила ему череп.

Это стало сильным ударом для города и особенно для семьи Пастора. Ганс Опфер должен был пойти по стопам отца и стать верным служителем Богу, но, видимо, у него на Ганса оказались совершенно другие планы. После трагедии со старшим ребенком Пастор был настолько в отчаянии, что начал проповеди против безбожных железных дорог, поскольку нужно было винить в смерти Ганса хоть кого-то, хоть что-то. Поэтому он решил винить во всем технический прогресс и призывать своих прихожан отказываться от этих дьявольских устройств, которые сгубили его кровь.

Фрида плохо помнила дни после той трагедии. Она даже не помнила, как обо всем узнала и как отреагировала. Первое, что вспомнила Фрида из того периода жизни, – то, как она стояла на похоронах и не видела там Томаса. Было сложно найти маленького светлого мальчика в таком количестве людей, особенно когда сама Фрида была тоже маленькой и несуразной девочкой. Она даже не знала, зачем его искала. Наверное, ей было очень жаль, и она хотела посочувствовать. Наверное. Фрида помнила, что в тот день было очень много слез и рыданий от людей, которые даже не знали Ганса, от людей, которые теперь тоже боялись безбожных железных дорог, от людей, которые представили, что такая трагедия случилась с их ребенком.

Очень хорошо Фрида помнила Иду в тот день. Ей нельзя было горевать сильнее остальных. Ей нельзя было показывать, что они с Гансом были ближе, чем просто друзья. Иде нельзя было слишком много, и даже свою скорбь она должна была сдерживать за сжатыми дрожащими губами и прикрытыми глазами. Иде нельзя было не прийти на похороны, потому что это сочли бы за неуважение. И Фриде хотелось самой запереть ее дома, чтобы не видеть эти покрасневшие глаза и дрожащие руки, в которых она несла цветы жене Пастора. В день похорон все сочувствовали только отцу и матери Ганса, но не той, кого он любил и обещал жениться. Ида не имела права на слезы и скорбь. Ида не имела права причислять себя к близким. Ида была никем и пустым местом на похоронах своего возлюбленного.

Дома она продолжила заниматься рядовыми делами, которые никто другой не мог бы сделать. Она прибиралась на кухне под причитания матери о том, как же ей жаль семью Ганса, ведь он такой молодой парень. Фрида смотрела за этим, и впервые ей захотелось заорать и сказать матери заткнуться. Но она просто смотрела, как Ида зажимает себе рот, как до крови кусает губы и цепляется пальцами за поверхность стола, чтобы не упасть. Фрида не представляла, какую боль испытывала сестра. Наверное, это было так же, как и проткнуть руку ножом. Наверное. И даже так, ей все равно хотелось спрятать Иду в ладошки ото всех, унести подальше от людей и позволить рыдать так громко, как она захочет. Через несколько минут Фрида все-таки не смогла терпеть эти страдания, сказала маме, что Ида выглядит нездоровой, и предложила самой закончить с уборкой. Она мигом убежала наверх, в свою комнату, а Фрида осталась на кухне выслушивать новые причитания и помогать Грете с уборкой.

И все-таки было ужасно любопытно, что стало с Томасом после того, как он узнал о гибели брата. Может, теперь он остепенится и отстанет от Фриды, так как на него повесят все обязательства Ганса? Может, он будет разбит и расстроен? Может, он поймет, что вел себя неправильно, и решит исправиться? Но даже при любом из этих раскладов Фрида не стала бы первой искать с ним встречи. Ей был омерзителен этот человек, несмотря на то, что сейчас она должна была ему сочувствовать. Она в любом случае не смогла бы никак поддержать его в такой ситуации, поэтому было незачем даже думать о Томасе Опфере, когда в этом не было никакой необходимости. Фрида даже разозлилась на себя, что снова возвращается мысленно к чертовому Томасу, когда должна сконцентрироваться на других вещах. У ее сестры трагедия, Курт обещал сводить Фриду в какое-то необычное место, а Паулю нужна была помощь с уроками. В жизни Фриды не было места Томасу, и пора было уже приучить себя больше не думать о нем.

Когда вся семья стихла и разошлась по своим делам, Фрида поднялась к комнате Иды с чашкой чая. Она видела, что так Грета обычно успокаивала людей, и сочла это самым удачным методом. Фрида не постучалась, потому что знала, что ее прогонят прочь. Она увидела Иду, лежавшую на кровати лицом в подушку. Ее колотила мелкая дрожь, и казалось, что она даже не слышала, как кто-то вошел. Фрида села рядом с ней на кровать и поставила кружку с чаем на тумбочку. Только тогда Ида слегка шелохнулась, но так и не нашла в себе сил посмотреть на Фриду.

– Мне жаль, – Фрида опустила руку на плечо Иде. – Мне жаль, что никто не может узнать, как сильно ты скорбишь и как сильно вы любили друг друга. Мне жаль, что ты вынуждена прятать свои слезы. Мне жаль, что он умер.

Ида поднялась с кровати, посмотрела на Фриду красными глазами, а потом прижала к себе. Поначалу Фрида дернулась от неожиданности, но ведь в горе люди творят необдуманные вещи. И пусть лучше Ида обнимает Фриду, чем прыгает с обрыва. Фрида погладила сестру по спине и уперлась подбородком ей в плечо. Теперь она сильнее ощущала, как Ида содрогалась от рыданий, и ее рукав мигом промок от слез сестры.

– Спасибо, что никому не рассказала и все понимаешь. Ты ведь единственная, кто знает о том, что я любила Ганса, а он любил меня. Ты единственная, при ком я могу не скрывать своей печали. Только ты можешь слышать мою боль, и я благодарна тебе за это.

– Хочешь рассказать мне о нем?

И Ида рассказала. Она рассказывала Фриде, как они столкнулись с Гансом в церкви, как он подарил ей полевые цветы. Они много разговаривали, и Ганс оказался замечательным человеком, который со временем боготворил Иду. Она говорила, что это любовь с первого взгляда. Они были вместе почти два года, но так и не смогли уйти дальше тайных отношений. Ида рассказывала, как они писали друг другу письма в самом начале и оставляли их в оконной раме, чтобы второй мог их забрать и прочитать. За письмами следовали ночные встречи и долгие прогулки почти до утра, пока не проснется первый житель города. Ида рассказывала Фриде все, что помнила, и запивала эти воспоминания слезами горя. А Фрида сидела за спиной Иды и расчесывала ее волосы, как обычно всегда поступала Ида. Только Фрида старалась делать это не больно, а с той любовью, которую она могла дать Иде.

Фрида еще долго думала о том, что произошло с ее сестрой и как это их сблизило. После того разговора Ида перестала относиться к Фриде предвзято и стала чаще улыбаться ей или даже обнимать. Но это было не так важно. Фриде было важно, чтобы в итоге Ида оправилась от этой трагедии и снова смогла стать самой собой, даже если бы это значило, что Ида снова будет вздыхать и закатывать глаза на любое действие или слово Фриды. Хорошие взаимоотношения, как у нормальных сестер, не стоили того, чтобы Ида страдала и жила в вечном кошмаре. Фрида думала об этом и улыбалась, потому что она смогла сделать маленькое доброе дело для Иды, сохранить ее секрет и взять себе кусочек ее ноши в нужный момент. Фрида споткнулась, мигом перестала думать об Иде и оглянулась. Вокруг зеленел луг, и всюду жужжали пчелы и мухи. Где-то впереди шел Курт и лишь изредка оборачивался на Фриду, чтобы убедиться, что она все еще идет, а не провалилась в нору. В конце концов, он подошел к Фриде, вздохнул и сказал, что у нее слишком короткие ноги, чтобы поспевать за ним. Фрида надула губы на это заявление, потому что уже была выше всех девочек в классе, но Курт пропустил это мимо ушей.

Он уже несколько дней на уроках у Господина Ягера говорил Фриде, что нашел классное место, куда обязан ее сводить. Фрида обычно пожимала плечами, потому что Филипп когда-то тоже обещал свозить Фриду в город, в котором сейчас живет, а в итоге не писал ей даже письма уже почти год. Она привыкла кивать и пожимать плечами, чтобы потом не расстраиваться несбывшейся мечте, но Курт исполнил свое обещание и повел Фриду куда-то за город, где она еще ни разу не была. Дорога, по которой они шли, клубилась от пыли, и Фрида чихнула уже несколько раз, а Курт снова пошутил о том, что она слишком маленькая, близко находится к земле и поэтому вдыхает всю пыль. Она только пихнула его локтем в бок, потому что сам он был не сильно выше и старше Фриды. Совсем скоро они свернули на узенькую, едва заметную тропинку, пробитую в высокой траве у края ржаного поля. Фрида обрадовалась, что больше не будет пыли, но тут ей на подол платья прицепился репейник, и Курт снова рассмеялся.

Тропинка вела вниз, под сень молодых берез и орешника. Стало прохладнее, запах пыли сменился ароматом влажной земли, прелых листьев и чего-то сладковатого. Через несколько минут деревья расступились, открывая небольшой, залитый солнцем луг, прижатый к изгибу неширокой речки. Воздух здесь был густым от запаха разнотравья и звенел громче. Фрида замерла, даже не пытаясь оторвать взгляд от вида. Луг был похож на лоскутное одеяло из цветов: ярко-желтые лютики и купальницы, нежные ромашки, лиловые колокольчики, розовая смолка, синие незабудки у самой воды. Бабочки – белянки и павлиньи глазки – порхали над этим буйством и сильно разукрашивали вид.

– Боже, тут так красиво. – Она посмотрела на Курта, раскрыв рот от восхищения. – Как ты нашел это место?

– Отец как-то посылал меня за корой дуба для настойки, а я пошел дальше обычного и оказался здесь. – Он широко улыбнулся и раскинул руки в стороны. – Тут тихо и почти не бывает людей. Идеальное место, чтобы собраться с мыслями и прогуляться. Давай наберем растений, про которые уже читали? Засушим и устроим свои припасы полезного.

– Давай. – Фрида отбежала на пару шагов. – Нашла зверобой и шалфей. Ты себе что-нибудь другое собирай. На мое не заглядывайся.

Курт нашел душицу и еще решил собрать колокольчиков, мало ли, у него получится сохранить им форму в сухом виде. Сначала Фрида то и дело путалась у него под ногами, но потом осмелела и подошла к речке. Вода была прозрачная, с легким зеленовато-золотистым оттенком от солнца и отражающихся водорослей. Было видно галистое дно, местами покрытое скользкими темно-зелеными лентами водорослей, колышущихся в такт течению. Вода мягко облизывала камни на берегу и будто бы шептала о том, как речка рада встрече с Фридой. Захотелось зайти в воду, лечь в нее прямо в платье и закрыть глаза. Казалось, вода могла унести прочь любые мысли и переживания. Надо бы сюда Иду привести. Ей как никому другому нужно было смыть все переживания и печали, утопить их в речной воде и начать новую и счастливую жизнь. Курт пошел следом за Фридой и сел на траву, наблюдая за тем, как Фрида мочит в воде кончики пальцев: все-таки в мокром платье домой ее не пустят, еще и нагрузят вопросами.