Идиллия да оладьи

– У тебя было такое чувство, когда внутри словно копошатся черви? С каждой секундой они начинают шевелиться все быстрее. Как будто они повсюду: в горле, в груди и в животе. Они шевелятся, двигаются, а мне кажется, что совсем скоро они разорвут меня. Мне кажется, что они обязательно разорвут меня, и тогда произойдет что-то ужасное.

Курт слушал Фриду и внимательно наблюдал за ней. Она говорила это так буднично и спокойно, словно эти черви стали для нее рутиной, и это вовсе не что-то новое или необычное. Как будто Фрида каждый день просыпалась с ощущением движения под кожей и сейчас просто искала кого-то похожего на себя. Курт нахмурился, разглядывая Фриду уже не как просто маленькую девочку, которая была его соученицей, а скорее как нечто большее. Во Фриде всегда было больше, чем казалось на первый взгляд, словно это что-то огромное и могущественное было заперто в теле ребенка и теперь рвалось наружу подобными разговорами и червями. Или Фрида просто сама по себе всегда была такой несуразной, странной и интересной.

– Тебя что-то беспокоит? – Курт подошел к ней и сел рядом на корточки.

– Иногда слишком много.

– Как часто?

– Каждую минуту.

– И как ты еще успеваешь учиться и со мной гулять? Нужно же очень много сил, чтобы беспокоиться обо всем. Откуда ты их находишь? – Курт посмотрел на Фриду.

– Не знаю. Может, уже и не так много осталось.

– Попробуй выделять своим червям время, когда они могут копошиться. Как, например, ты приходишь к моему отцу и ровно два часа читаешь там книгу. Так вот пусть и твои черви копошатся под кожей только один час в день, после завтрака. А в остальное время нельзя. В остальное время у тебя другие дела.

– Думаешь, я им приказываю, а не они мне? – Она засмеялась.

– Думаю, червей под кожей ты уж точно в силах подчинить. Мой отец всегда говорит, что ты можешь больше, чем думаешь, и я ему верю. Так вот, докажи, что это так.

Фрида повернулась к Курту и улыбнулась. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, а вместе с медленным выдохом замедляла всех опарышей и личинок, которые дергались, двигались и извивались внутри. Внезапно стало так тихо и спокойно, что Фрида чуть не упала назад, на мягкую траву. Солнце начало припекать сильнее, а корзинка наполнилась душистыми стеблями. На обратном пути по тропинке Фрида несла ее особенно бережно, как сокровище. Курт шел рядом, довольный, что смог показать ей что-то свое, настоящее и прекрасное, и хотя бы капельку помочь против проклятых червей. Этот луг был теперь их маленькой тайной, а засушенные цветы в комнате Фриды и на полке Курта – немым напоминанием солнечного утра и приятной прогулки в компании друг друга.

Фрида сильно постаралась делать так, как посоветовал Курт. Он был прав: что собой представляет Фрида, если не может подчинить собственных червей? Если она стремилась к силе и знаниям, то должна была контролировать не только все вокруг, но и собственную голову. И это даже помогало. Фрида стала спокойнее засыпать и быть более сосредоточенной на уроках, а червям уделяла время только лишь по дороге до школы. Ни минутой больше, ведь они этого были недостойны. Так и продолжалось до момента, пока ночью Фрида не услышала голоса. Это был скорее поздний вечер, и вот уже мама должна была прийти к ним с Паулем и затушить лампу, но на кухне завязалась ссора чуть ли не до утра, и про Фриду и Пауля все забыли. Фрида сама уложила Пауля, а потом села у двери и стала вслушиваться в чужие голоса. Она разобрала, что на кухне ругались родители с Идой. Сразу стало невыносимо страшно: мало ли, Фрида где-то прокололась и из-за нее родители узнали об отношениях Иды и Ганса. Она изо всех сил старалась вслушиваться в каждое слово, но так ничего и не слышала. Фрида больше не могла контролировать своих червей, и они закопошились с новой силой, надрывая тонкую кожу. Она так и уснула, свернувшись комочком у двери.

На утро Фрида подскочила как ужаленная. Она сразу же выбежала на кухню, но там были только мать, Йозеф и Грета. Отец уже был на работе, а Пауль еще спал в комнате. Все было не так. На кухне не было Иды. Обычно она всегда была подле матери и самая первая помогала ей с завтраком, даже если этим занималась Грета. Фрида попыталась восстановить по кусочкам вчерашний разговор, но ничего не получалось. В ее маленькой, лохматой голове металось слишком много вариантов произошедшего, но ни один из них не отвечал на вопрос, что же на самом деле произошло. Фрида заглянула в лицо Йозефу, но не увидела там ни крупицы знания о вчерашней ссоре. Грета тоже вела себя так, как обычно. И лишь мама, которая была не просто свидетельницей, но и участницей произошедшего, с непониманием смотрела на мечущийся взгляд Фриды. Мама вздохнула, протерла сонные глаза и подозвала Фриду к себе. Она пригладила выбившиеся пряди волос и сказала, что Иду отвез отец к тете в Берлин. Она стала сильно болеть, и ей нужна помощь по дому, а Ида прекрасно с этим справится. Мама сказала, что Иде не помешало бы сменить обстановку и, вероятно, подыскать себе хорошего мужа в новом городе. А еще мама приобняла Фриду и сказала, что скоро у нее появится еще один младший брат или сестра.

Фрида слушала эти объяснения, и ей казалось, что все черви прорвались наружу. Они ждали именно этого. Они копошились внутри, потому что уже предвидели подобные изменения и пытались всего лишь предупредить Фриду. А Фрида не слушала, она заглушала их всем остальным. А нужно было слушать. Нужно было ожидать подвоха ото всех и всегда. Фрида не понимала, что произошло вчерашней ночью, если сегодня утром Иды нет дома, а мама решила объявить о пополнении. Хотя Фрида могла бы и сама заметить увеличивающийся живот, если бы была достаточно внимательна. Она поступила так, как сделала на поле рядом с Куртом. Фрида глубоко вздохнула, а потом очень медленно выдохнула. Все к лучшему. Иде пойдет на пользу уехать из этого города. Может, именно об этом она вчера ругалась с родителями? Может, она просила, чтобы ее пустили на волю и разрешили попытаться найти себя? Может, там, в Берлине, Ида найдет кого-то, кто поможет ей забыть Ганса? Фрида не верила в Бога, но будет молиться об этом. Она будет надеяться, что Ида найдет свое счастье спустя столько пережитых событий. Фрида вздохнула еще раз и улыбнулась маме. Хорошо, что у них появится еще один маленький брат или сестра. Теперь-то с ним будет возиться Пауль, а значит, все справедливо. Ей все-таки хотелось, чтобы это была сестра. Тогда Фрида смогла бы стать лучшей старшей сестрой, чем была Ида. Но даже ее, такую грубую и непутевую, Фрида ужасно сильно любила. Фрида присела на стул и закрыла глаза. Это все к лучшему. Ее предчувствие ошибалось. Ида освободится и будет счастлива. А новый член семьи принесет свет в эти мрачные дни.

10. Марта и встреча

Марта вышла на крыльцо и тихо попросила Шершня и Клауса зайти в дом и не выходить, пока она не вернется. Шершень непонимающе посмотрел на нее, но голова Марты была забита другим, чтобы сейчас разъяснять ему все мелочи и нюансы. Она не вынесла бы, если бы сейчас пришлось еще и объяснять Шершню, что лучше послушаться и просто переждать эту бурю, которая надвигалась на их дом. Но Шершень беспрекословно выполнил поручения Марты, схватил Клауса на руки и занес его в дом. Он прекрасно понимал и представлял, что сейчас будет приоритетом защитить ребенка, который был дорог Марте, а не выяснять отношения, особенно когда Марта была так воинственно настроена. Но оставлять без внимания такой поворот событий Шершень тоже не собирался. Пока Марта еще не успела скрыться за оградой, Шершень вбил наполовину несколько гвоздей в табуретки, а сам прильнул к окну, чтобы рассмотреть человека, который так сильно повлиял на настроение Марты.

Она запахнула шаль и бодрым шагом направилась навстречу человеку, надеясь не дать подобраться еще ближе к дому. Сейчас Марта самой себе напоминала птичку, которая сама кидалась в пасть хищнику лишь бы отвести его подальше от родного гнезда. Только бы хищник не приблизился к ее детям и не раскрыл клыкастую пасть ради веселья и реакции напуганной птички. Пусть лучше ей все перышки вырвет, но Клаус и Шершень останутся за закрытыми дверьми. Марта остановилась на перекрестке и посмотрела на женщину в чистом и деловом пальто, которая стояла перед ней так непринужденно, словно вышла на прогулку, а не специально подбиралась к Марте.

Она была немного старше Марты, но выглядела моложе благодаря сытой жизни и уходу за собой. Женщина слегка улыбнулась при виде Марты. Она была правильной, почти холодной красоты, с высокими скулами и тонкими бровями. На матовой, белой коже без следов загара или труда на ветру показался легкий румянец. Ее волосы цвета темного меда были убраны в элегантную, но неброскую прическу где-то на затылке, подчеркивая строгий овал лица. Ни одна прядь не шелохнулась под порывами ветра – лишь аккуратные завитки на висках колыхались, будто она сошла с картины, а не ехала сюда несколько часов.

– Здравствуй, Марта, давно не виделись. – Женщина склонила голову набок и протянула руку в кожаной перчатке до запястья цвета хаки Марте, а та замешкалась: стоит ли прикасаться снова к этому человеку?

– Катарина, – Марта сдержанно ей кивнула. – Зачем ты здесь?

Она окинула взглядом Катарину. Ей всегда удавалось хорошо выглядеть, и Марте стоило бы в свое время поучиться у нее этому. На Катарине было однобортное пальто из тонкой, но плотной верблюжьей шерсти благородного темно-сержевого, почти графитового цвета. В отличие от поношенного шерстяного пальто Марты, которое ужасно нелепо висело на ней, пальто Катарины идеально сидело по фигуре, подчеркивая талию. Из-под полы ее пальто виднелось темно-синее платье из качественного сукна, с высоким воротником, отделанным тонким кружевом. Словно одним своим видом Катарина приехала, чтобы посмеяться над Мартой.

– Как же? – Катарина искренне удивилась. – Я скучала, голубушка. По тебе и по Клаусу. Ты ведь даже не попрощалась, когда уходила. Надеялась, что не найду?

Ее фигура, одежда и осанка кричали о мире порядка, финансовой стабильности и строгих социальных норм. Ветер, который трепал платок Марты и заставлял ее ежиться, Катарину лишь слегка освежал и добавлял в глаза огня. От нее пахло дорогим мылом, ландышевыми духами и свежестью – разительный контраст с запахом дыма, дегтярного мыла и влажной земли, который окружал Марту. Она сама выбрала все это, точнее, была вынуждена все это выбрать, и Катарина об этом позаботилась. Катарина сделала все, чтобы Марта сама усложнила себе жизнь, а в итоге не справилась.

– Надеялась больше никогда тебя не видеть.

– Мечты не сбываются. – Катарина прищурилась. – Пригласишь? А то ветер такой холодный.

– Не приглашу. Уходи. – Марта нахмурилась. – Зачем ты пришла? Ты-то теперь свободна. Можешь идти на все четыре стороны и забыть.

– Не могу, голубушка. Как бы это прискорбно ни звучало, но я должна убедиться, что ты хорошо справляешься. Но, глядя на тебя, я все сильнее убеждаюсь, что ты совершенно не справляешься.

Марта инстинктивно куталась в свое поношенное шерстяное пальто, пытаясь защититься от ветра. Ее платок трепетал, и она прижимала его концы рукой. Башмаки были в осенней грязи, а руки без перчаток, красные от холода. Она казалась еще более худой, бледной и хрупкой на фоне этой уверенной в себе, ледяной женщины.

– У меня все нормально. – Марта окинула взглядом Катарину. – Не тешь себя иллюзиями. Твой контроль больше не нужен. Ты сделала все, что от тебя требовалось. Больше ты не нужна. К чему сама выдумываешь себе обязанности, когда в итоге ты оказалась не нужна? Смирись уже. И оставь меня и ребенка в покое.

Катарина поморщилась. Казалось, еще одно слово Марты, и эта дрессированная хищница кинется на птичку, потому что хозяина уже давно не было рядом. Но, похоже, самообладанию Катарина все же научилась. Она прикрыла глаза, а затем снова мягко и легко улыбнулась Марте, будто они добрые подруги, а не те, кто когда-то надеялись, что второй больше не будет существовать. Катарина протянула руку, чтобы поправить волосы Марте, и та дернулась по привычке. Это сильно развеселило Катарину, но она все же заправила прядь волос Марте за ухо.

– Голубушка, ни к чему меня бояться. Я всего лишь хочу позаботиться о тебе и о Клаусе. Но тебе я тоже дам добрый совет по старой дружбе, – Катарина наклонилась к Марте и прошептала ей на ухо. – Не забывай, что это принадлежит не тебе, и ты просто исполнитель чужой воли. Не забывай, что в итоге у тебя все отберут. Не забывай, что ты должна очень сильно постараться, чтобы выполнить договор. Я за этим прослежу.

– Самонадеянно говорить все это мне, – Марта отдернулась от Катарины. – Особенно, когда с тебя давно сняли ошейник и выбросили, как второсортную шавку.

– До встречи, Марта. Меня так просто не выбросить, ты уж об этом знаешь, – Катарина опустила руку в небольшую кожаную сумочку-ридикюль с металлической застежкой и достала оттуда несколько конвертов. – Не благодари. Все для тебя, голубушка.

Катарина развернулась и пошла прочь, а Марта жадно вцепилась в конверты и долго провожала Катарину взглядом. Ужасно сильно хотелось поскорее вернуться домой и запереть все двери, чтобы уберечься от этого урагана, который все-таки выцепил Марту и теперь уже точно не отстанет. Но Марта знала, что ни в коем случае нельзя было отворачиваться, пока Катарина совсем не скроется из виду. Пусть ее отдаляющийся образ запечатлится в памяти и вытеснит собой ее лицо и улыбку. Одной встречи с ней хватило, чтобы Марта снова вспомнила время, когда Катарина была рядом каждый день. Думая о тех днях, Марта понимала, что лучше проживет в заброшенном доме и бедности до конца своих дней, чем еще раз встретится с Катариной. Ни в коем случае она не была самым страшным кошмаром, с которым пришлось столкнуться Марте в прошлом, но именно Катарина стала толчком к побегу в нищету. Именно Катарина скалилась и кидалась на Марту, когда в итоге они обе остались без попечительства хозяйки, которая так добродушно стравила их между собой, а потом растворилась. И если от хозяйки Марта еще могла скрываться до определенных моментов, то от Катарины ей было не скрыться, потому что вторая все еще была жива.

Марта посмотрела на конверты и прижала их к груди. Даже добрым и милосердным поступком Катарина умудрилась причинить боль Марте, принося ей письма, на которые Марте нельзя отвечать. Она вспомнила, как ночами порывалась написать ответ, за что получала по рукам и слушала долгие угрозы, благодаря которым выработалась привычка даже без тяжелого взгляда за спиной. Марте до ужаса сильно хотелось поскорее распечатать конверты и предаться иллюзиям, что все хорошо, да только в таком случае она снова выпадет из жизни на несколько часов и будет без устали рыдать над потертой бумагой. Дома ее ждали дети. А с детьми она должна быть сильной и не показывать, как ей может быть тяжело.

Шершень встретил Марту настороженным взглядом, а Клаус бросился показывать, как он умело забивал гвозди в ее отсутствии. Может, Клаус тоже замечал, как от одной встречи Марта стала выглядеть намного хуже, словно ее успели пережевать на улице и переломить все косточки, но все равно не показывал этого, а пытался развеселить своими успехами. Она обессиленно рухнула на старый диван, убрала письма за пазуху и протерла лицо руками. Сегодня ей удалось отвадить хищницу от их гнезда, но стоило Катарине почувствовать запах крови, как она больше не отстанет и только чаще начнет наведываться, надеясь окончательно извести Марту и забрать лакомую косточку от хозяйки себе.

Она поблагодарила Шершня за то, что тот присмотрел за Клаусом, пока ее не было, а потом снова потерла уже теплые конверты за пазухой. Одновременно ужасно хотелось их распаковать и так же сильно не хотелось их видеть, чтобы потом снова себя не изводить бессмысленными страданиями. Шершень что-то шепнул Клаусу, и тот убежал на второй этаж, а сам Шершень подошел к Марте и сел на спинку дивана.

– Кто это был? – как бы невзначай спросил Шершень.

– Человек из прошлого, – шепотом ответила Марта.

– Дерьмовое у тебя прошлое.

– Что поделать. – Марта так и не подняла на него взгляд, а все пыталась убедить себя, что Катарина ей попросту привиделась.

– Ты боишься? – Шершень нахмурился. – Она может навредить тебе и Клаусу?

– Поверь, Клаусу она не навредит. А меня за все это время у нее пока что так и не получилось извести. Дай бог, еще протяну.

– Протянешь. – Шершень вздохнул. – Ты сильная. И больше не одна. Я вас не кину. – Он обернулся на Клауса, который уже спускался с лестницы. – Я с ним еще повожусь. А ты отдохни, приведи себя в порядок и настраивайся на то, что все будет хорошо.

– Спасибо, – Марта обернулась на Шершня, но тот уже ушел к Клаусу, который все это время искал новые гвоздики в комнате Шершня.

11. Фрида и друг

Без Иды и без Филиппа дома стало так тихо и пусто. Фрида иногда даже переставала ощущать это место домом, потому что от прежней семьи почти ничего не осталось. Вечерами она бродила по коридорам в полном одиночестве и не понимала, что чувствует. Ей всегда нравилось, когда дом был полон людьми, когда каждый был занят своим делом, и совершенно не было тишины. В такие моменты старшие братья и Ида громко смеялись в гостиной, мама с Гретой готовили ужин, отец читал газету в кресле, а Фрида с Паулем сидели на ковре у камина и играли в деревянные игрушки. Теперь ничего этого не осталось. Филипп уже второй год не появлялся дома, Ида уехала, и не было от нее никакой весточки, а Йозеф перестал смеяться в одиночку. Родители тоже стали более суровыми, еще чаще молчали. Лишь бедная Грета пыталась подбадривать Фриду и Пауля, но у нее плохо получалось. Одна замечательная служанка не могла заменить столько незамечательных людей. Фрида хоть и изредка писала письма Филиппу, но тот отвечал на них не скоро, и ответы его были сухими и короткими, а адрес Иды Фриде вовсе не дали. Поэтому она по вечерам закрывала глаза и представляла, что мысленно переговаривается с Идой и рассказывает ей о том, что учится у Господина Ягера. Вот так, мысленно, Ида не осудила бы ее и не сказала бы ничего против. Вот так, мысленно, Ида улыбалась и внимательно слушала Фриду. Только так она понимала, и только так Фрида могла рассказать хоть кому-то, что она вместе с Куртом уже дистиллировала воду и пробовала сжигать магний. Получалось пока что не очень хорошо, но это был первый небольшой шаг к большому достижению цели.

Как-то раз Фрида представляла, что похвасталась обо всем родителям. Только вот они ее не поддержали и назвали ее увлечения глупостью. Они сказали, что порядочная девушка не должна заниматься подобными вещами и должна быть сдержанной в своих увлечениях. Даже Филипп, который помогал Фриде учить первые слова на латыни, в одном из писем написал, что гордится смиренною и остепененною Фридой. В том письме он сказал, что помнит, какой неугомонной и неуемной Фрида была раньше, и теперь он рад, что она больше не рвется прочитать как можно больше книг и наконец-то успокоилась. Фрида долго вчитывалась в это письмо и хотела разорвать его и сжечь. А лучше написать в ответ, что она совсем не рада тому, в кого превратился ее брат, который раньше укладывал ее спать, помогал учиться, а сейчас не может хотя бы на день приехать домой. Но она не стала этого делать. После этого Фрида больше не писала ему писем. Если Филипп рад тому, что Фрида успокоилась, то он, наверняка, будет разочарован, когда это все окажется неправдой. Дом опустел, и Фрида вместе с этим чувствовала себя пустой и брошенной.

Отдушиной и местом, где Фрида была счастлива, оставалась аптека Господина Ягера. Там Фрида была любима и нужна даже в самый плохой день. Господин Ягер был рад видеть Фриду когда угодно, а Курт с удовольствием проводил с ней любое свободное время. Эти два человека стали Фриде второй семьей. Как бы сильно Фрида ни любила своих родителей, как бы сильно она ни готова была жертвовать ради них всем, чем угодно, но именно Господин Ягер помогал Фриде с домашним заданием, именно он иногда кормил Фриду после школы, когда она долго не хотела уходить домой. Они обедали в небольшой комнатке за аптекарским складом простой, но сытной едой. В такие моменты Господин Ягер иногда рассказывал какие-то увлекательные истории и городские легенды. Фрида слушала его и сразу же забывала о еде, хоть и понимала, что все это просто сказки. Господин Ягер рассказывал, что где-то в Баварском лесу растет шестисотлетний дуб с огромным черным дуплом. Люди говорили, что если оставить в этом дупле в полнолуние нож и попросить у духа дерева силу волчью, то он наделит просящего способностью превращаться в волка, но взамен заберет первенца. Когда Господин Ягер уходил из кладовки, Курт с Фридой придумывали, кто из жителей города мог бы оказаться оборотнем. Они смеялись и хихикали, когда вспоминали какого-нибудь бездетного торговца с особенно густой бородой. Курт продолжал эту историю тем, чтобы Фрида представила, как этот торговец бегает по ночам на четвереньках и заглядывает в окна тем, кто покупал у него товар, а Фрида только громче смеялась. Когда возвращался Господин Ягер, они тут же замолкали, потому что тот не любил шуток на эту тему и ко всему относился серьезно, но с долей скептицизма.

Вечерами все эти сказки и легенды Фрида рассказывала Паулю. Она добавляла им чуть больше веселого и убирала все страшное, потому что ей ужасно нравилось, как он улыбается и смеется. Пауль слушал ее с удовольствием, а потом удивлялся, откуда она такого набралась, но Фрида лишь пожимала плечами и все обещала, что такие легенды им будут рассказывать в школе, когда Пауль будет постарше. Может, благодаря таким легендам, у Пауля будет еще больше мотивации учиться. Но младший брат и так радовал Фриду своими успехами в школе. Ему, конечно, все еще нужна была помощь в каких-то вещах, но он довольно быстро все схватывал, и Фрида была этому очень рада. Особенно ей было приятно, что Пауль обращался за помощью именно к ней, а не к Йозефу, который был старше и, как казалось, умнее. Но в свои шестнадцать Йозеф был полнейшим дураком и разгильдяем. Конечно, по-доброму, ведь Фрида не могла думать иначе о своей семье.

Учиться дальше Йозеф не пошел. И даже если бы у родителей были средства, чтобы дать ему образование, оно бы просто не пригодилось. Но он не был плохим. Йозеф устроился учеником к какому-то мастеру-ремесленнику и приносил небольшие деньги в дом, пополняя семейный бюджет. И, несмотря на то, что ученик из него всегда был неважный, целый год он там как-то продержался. Иногда Фрида смотрела на него и все никак не могла понять. Он был для нее мальчиком-загадкой, которого ей никогда не прочитать. Он не был слишком близок с другими членами семьи и лишь в детстве любил дурачиться с Филиппом, пока тот не уехал. Казалось, что с Идой у Йозефа было намного больше общего, чем просто черты лица, но Фрида не могла знать этого наверняка. И Фрида все равно любила его так, словно у нее не было никого ближе. Йозеф никогда не был с ней груб или зол. Он вообще никогда не был с Фридой. А со стороны сложно разобрать, что собой представляет человек. Фрида об этом не переживала. У нее был Пауль, который души во Фриде не чаял и с удовольствием глотал каждое ее слово. Он был еще одной ее маленькой семьей.

Теплым днем Фрида взяла Пауля под руку и пошла гулять вместе с ним. Несмотря на их небольшую разницу в возрасте и то, что теперь Пауль уже не был молчаливым малышом, а вполне себе разумным ребенком, Фрида все равно чувствовала себя скорее его наставницей и няней, чем сестрой. Она бы с удовольствием сидела на крыльце и болтала с Паулем обо всем неважном, только вот в первую очередь Фрида должна была позаботиться о том, чтобы он был сыт, не замерз и не испачкался. Когда Пауль рассказывал Фриде о своих одноклассниках и о том, как он с друзьями нашел лягушку на болоте, она только смотрела, как бы он не наступил в грязь и не споткнулся о камни на дороге. Фрида даже не задумывалась, что можно иначе относиться к нему, а не как к человеку, за которого она несла ответственность. Она даже не представляла, что можно с ним вместе бегать за лягушками и прыгать в лужи, а не оттирать его ботиночки от пыли. Фрида посмотрела на Пауля и улыбнулась. И все-таки он был самым замечательным родственником, которого она любила сильнее всех.

Они остановились у прилавка на рынке, и Фрида протянула монеты торговке, чтобы купить Паулю леденец. Пока Фрида стояла в очереди, Пауль крутился рядом и пинал небольшой круглый камешек носком чистого ботинка. Из-за этого клубилась пыль, и вот ее брат уже снова был весь грязный. Фрида вздохнула. Она бы никогда не стала прилюдно его отчитывать за неаккуратность, она отведет его в сторону, а потом с укором попросит быть аккуратнее. Фрида забрала большой сахарный леденец и протянула его Паулю, чтобы тот наконец-то перестал возиться в пыли. Это отвлечет его и даст Фриде несколько спокойных минут, где она не будет волноваться о том, что Пауль сделает что-то не то. Фрида обернулась и издалека заметила Томаса. Она не сразу узнала его, потому что он выглядел мрачнее обычного и, казалось, на нем не осталось и следа той беззаботности и озорства, которые всегда были ему присущи. Фриде стало невыносимо его жаль. Ей даже показалось, что она может понять его боль, потому что сама чувствовала, что потеряла своих старших брата и сестру. Впервые за все время, что она сталкивалась с Томасом, Фриде захотелось сделать что-то хорошее, поэтому она сама подошла к нему.