Идиллия да оладьи

Возможно, Курту бы и хотелось компенсировать сполна недостаток общения с Фридой Паулем, но они были слишком разными, хотя, казалось, оба слишком не вписывались в свою семью. Если от Фриды веяло подавленной энергией и тихой яростью, которая, как Курт был уверен, еще успеет проявиться (и, возможно, именно поэтому сейчас он хотел сохранить с ней хорошие отношения), Фрида была затишьем перед бурей, неразгаданной загадкой и началом чего-то грандиозного. Она и выбрала занятие под стать себе, и теперь Курт все явнее понимал, что алхимия и Фрида были созданы друг для друга и сейчас просто наконец-то сплелись воедино, чтобы раскрыть друг друга еще сильнее. Пауль был совсем другим. Он был простым, забавным, он не подавлял в себе ничего и если испытывал какие-то эмоции, то сполна и во всей красе. Пауль мог запросто прийти к аптеке и полчаса жаловаться Курту на то, что случайно выпил с утра прокисшее молоко и до сих пор ощущал его вкус во рту. С Паулем тоже было хорошо, но нельзя было сравнивать его и Фриду, которая тянула к себе ежедневно чем-то потусторонним и необъяснимым. Она вся по себе была такой, и Курту было не разобрать, что именно в ней так нравилось, как было не разобрать, как вообще он раньше существовал без Фриды рядом с собой. Как будто она бурей ворвалась в его жизнь в тот день, когда ворвалась в аптеку, и только с этой бурей в легких появился воздух. Этот воздух пах дымом, был пропитан пеплом и чем-то аммиачным, но даже так был слаще чистого лесного воздуха.

Пауль мог вот так с Куртом дожидаться Фриду хоть до самой ночи, потому что иначе она могла и вовсе потеряться во времени. Благодаря Паулю теперь Курт узнавал, как дела обстоят дома у Бергеров, ведь и сама Фрида сейчас не особо владела этой информацией. Пауль часто жаловался на Йозефа, их частые ссоры с отцом и то, что тот ведет себя слишком несерьезно, хотя, что знать глупому мальчишке о серьезности, Курт не знал. Наверное, только в этом они с Фридой и были похожи. Пауль рассказывал обо всем подряд, не заботясь о золотом правиле «не стирать грязное белье прямо перед дверью»5, которое Фрида соблюдала с особой тщательностью. Курту, конечно же, было все равно на чужие секреты, когда из всей семьи ему были важны и дороги всего два человека. Особенно часто Пауль жаловался на новых членов семьи. Ему-то было неизвестно, что с ним когда-то возились точно так же, и поэтому сейчас Карл и Маргарет стали для него просто потрясением. Пауль, как замена сиделки-Фриды, был в ужасе от того, как с каждым годом дети становились все громче, быстрее и заполняли собой все свободное время. Курт смеялся над его словами, потому что Пауль жаловался на то, что было абсолютно нормально. Удивительно, что он вообще проводил так много времени в самой семье, а не на традиционных мужских работах, куда их отец все пытался затащить Йозефа, хоть он и тоже изворачивался. Объяснялось это все слабым здоровьем Пауля и его склонностью слишком часто и сильно болеть, поэтому его так отчаянно берегли. А вот Йозефа беречь никто не собирался, и поэтому он берег себя сам.

Когда Пауль и Фрида возвращались домой, она сразу же падала в кровать и засыпала, а Пауль продолжал ходить по комнате кругами и разговаривать с ней, хоть она уже ничего и не слышала. В один из дней они вернулись раньше обычного, потому что Господин Ягер рано закрыл аптеку и уехал куда-то по делам. В это время никто в доме еще не спал, а возле дома на старом покрывале сидели Карл и Маргарет. Пауль попытался поскорее проскочить в дом, чтобы дети снова не вцепились в него, как в заменитель матери, но Фриде вдруг захотелось посидеть с ними, пока Ида была занята стиркой недалеко от крыльца и все равно присматривала за детьми. Фрида села на покрывало и начала расчесывать золотистые волосы Маргарет, а Паулю пришлось сесть рядом с ней, потому что, как и повелось с самого детства, ему было положено и предназначено крутиться вокруг Фриды, словно ручной собачке. За это время Карл уже успел заехать Паулю в лоб деревянной лошадкой, поэтому пришлось ее отобрать и вручить ему самодельного медвежонка, которого Ида сшила для Маргарет.

– Они так быстро выросли, – Фрида посмотрела на детей и вздохнула. – Неужели я так мало времени с ними провожу, что совсем не заметила, как они росли?

– Моя дорогая, ты света белого не видишь, какие дети? – Пауль нахмурился и посмотрел на брата и сестру. – По-моему, вообще не изменились. Такие же слюнявые и шумные.

– Сам таким же был. Честно говоря, ты до сих пор слюнявый и шумный в моих глазах.

– Вот это спасибо. Нарвался на комплимент.

– Ты обращал внимание, насколько они разные? – Фрида провела рукой по волосам Маргарет. – Я думала, они вырастут одинаковыми, как две капельки воды. А они совершенно разные. Карл, кажется, совсем еще малыш, а Маргарет намного крупнее.

– Я обращал внимание только на то, что они оба очень сильно кусаются. В этом они одинаково преуспели. – Пауль снова шумно выдохнул. – Ты бы поменьше в своей коморке сидела. А то смотри, через пару лет вообще решишь, что эти двое неродные брат и сестра, а я с Идой близнецы. Вообще забудешь, как я выгляжу скоро.

– Не ворчи. – Фрида улыбнулась Паулю. – Про тебя я никогда не забуду. Ты же всегда под боком крутишься. Нет, чтобы с этими двумя помогать, ты все с Куртом трешься возле аптеки.

– Это, моя милая сестренка, называется забота о тебе же. А еще желание поговорить с кем-то, кто не плюется и кусается. Мы вообще-то скучаем по нашим совместным прогулкам.

– Разве я могу вот так все бросить и снова прохлаждаться? За эти два года я научилась лишь крупице из всего, что могла бы знать.

– Ты стала еще бледнее и сильнее похудела. Книжки от тебя никуда не убегут, а отдыхать тоже иногда надо. Давай на речку все вместе сходим, как в том году? Или на ярмарку? Фрида, ну пожалуйста. Я снова хочу гулять с вами, а не просто вертеться, как брошенная собака под дверью аптеки. И Курт тоже хочет!

– Если хочет, пусть сам об этом скажет, нечего через тебя подступаться.

– Так ты же не слушаешь его совсем. Перестала что-то рассказывать и только здороваешься и прощаешься.

– Так значит, вы меня обсуждаете? – Фрида прищурилась. – Сплетницы.

– Все, решили. На следующих выходных идем на речку. Там какую-нибудь рыбешку поизучаешь или дубовый листик тебе найду, чтобы не грустила.

– Не то сейчас время, Пауль. – Фрида улыбнулась и положила голову на плечо Паулю, а он погладил ее по волосам и вздохнул. – Как будто сейчас надо посильнее постараться, чтобы приготовиться.

– Приготовиться к чему? – Он посмотрел на Фриду, но она ничего не ответила.

У нее часто случались такие странности, когда она строила из себя бабку-провидицу, что ежеминутно предвещает какую-то опасность. И даже если эта опасность не наступала, Фриде все равно не становилось лучше. Она только сильнее хмурилась и злилась сама на себя, ведь было что-то не так. Пауль знал, что она называет это чувство «черви», и пока эти черви не уймутся, было невозможно нормально проводить с ней время. Но ему так хотелось отвлечь Фриду хотя бы на один день, чтобы она улыбнулась и забыла про своих червей. Поэтому он не оставил попыток вытащить ее на речку, повторяя раз за разом одно и то же. И Фрида в итоге сдалась. После этого Пауль, конечно, не чувствовал себя победителем, но теперь у него хотя б появился шанс одолеть этих червей.

Курт сказал, что встретит уже на речке, потому что его задержал отец по каким-то срочным делам. Фрида хотела тут же сорваться к Господину Ягеру, чтобы самой помочь ему, в чем бы там ни была нужна помощь, но Пауль чуть ли не силой удержал ее от этого. По дороге через весь город в сторону речки он повторял, что сегодня у Фриды выходной, и она должна отдохнуть. Только вот голова Фриды все равно была забита червями, которые забивали уши и не позволяли словам Пауля долететь до Фриды. А вот слова горожан, которые в выходной день столпились у старого трактира и обсуждали все на повышенных тонах запросто доходили до Фриды. И тут все было о скорой вероятной войне с Францией. Фрида уже не раз слышала от пожилой булочницы причитания о «проклятых французах» и что-то еще со времен Наполеона. Только вот еще пару недель назад ей не было никакого дела до проблем, не касающихся ее семьи. А сейчас словно все так и хотело ткнуть Фриду носом в то, над чем она была не властна.

На речке было спокойно и мало людей, несмотря на самую середину лета. Обычно Фрида не очень любила приходить сюда из-за количества других детей, но сегодня будто бы сам Господь Бог велел прийти и правда отдохнуть. Только вот Паулю это было нужно куда больше, чем Фриде, и он тут же сбросил с себя одежду и бегом забежал в реку. Пауль знал, что без него Фрида точно никуда не денется, а пока он в воде, она не сможет до него докричаться и передумать. Фрида осталась сидеть на берегу, прикрыв глаза и снова о чем-то думала. Паулю захотелось затащить ее в воду силой или обрызгать прямо из речки, чтобы сестра наконец-то повеселилась с ним, а не становилась похожей на траурную статую. Тут из-за спины Фриды внезапно появился Курт и протянул ей розу. Она тут же замерла, удивленно глядя на него, а потом улыбнулась и приняла подарок. Пауль порадовался, что хоть что-то заставило ее улыбнуться. Когда пришел Курт, Фрида даже спустилась к речке, чтобы походить по воде, и вот это, по-настоящему, стало победой.

Ближе к вечеру, когда Пауль наконец-то выбрался из воды с синими губами и стучащими зубами, он сел рядом с Куртом и укрылся полотенцем. Фрида отошла к лесополосе, чтобы набрать там коры, оставляя Курта с Паулем вдвоем дожидаться ее. Курт хмуро смотрел на воду, задумавшись о чем-то, а Пауль все ждал, когда же перестанет дрожать от холода, чтобы заговорить. Он прерывисто вздохнул, а потом наконец-то сказал:

– Роза – слишком пошло и вульгарно. Для того чтобы Фрида снова с тобой гуляла и дружила, было достаточно какого-нибудь мха ей подарить. – Пауль смахнул с волос остатки воды и забрызгал Курта. – Ну, это если, конечно, ты не собираешься на ней жениться и семью заводить.

– Нет, конечно, – Курт улыбнулся. – Я и не думал о значении. Просто увидел красивый цветок и решил подарить. В этом нет лишнего подтекста.

– Я не против породниться с тобой лет через десять. Но не уверен, что тебе оно надо.

– Не преувеличивай. Не собираюсь я на твоей сестре жениться. Обещаю.

– Ну и хорошо. Я запомнил.

На секунду Пауль и сам ощутил что-то наподобие червей Фриды, словно заразился от нее этим проклятым вирусом, в который не особенно-то и верил все это время. Это ощущалось странным углом в самое сердце и необъяснимым копошением мыслей по голове в самые разные уголки черепа, словно кто-то выпустил этих опарышей из коробочки. Пауль даже не смог распознать, с чем это связано и кто виновен, что он вдруг перенял эту заразу от Фриды. Зато теперь он мог ей точно и уверенно сказать, что понимает ее. Отчего-то захотелось подорваться с места, отыскать ее среди деревьев, схватиться в руку и убежать вдвоем домой, потому что там точно им ничего не будет страшно. Но Пауль замер и не мог пошевелиться, чувствуя только омерзительных червей и понимая, что присутствие Курта хоть немного, но замедляет их и останавливает. Может, именно поэтому Фриде с ним так хорошо? Она нашла свое противоядие от склизких и проворных животных, а Пауль сейчас просто на чуть-чуть его позаимствовал.

И все же, стоило Фриде вернуться и улыбнуться Паулю, как все сразу же стало хорошо. Еще пару минут она дала ему обсохнуть, а потом они все вместе направились в сторону города и домой. Курт рассказывал по дороге забавные истории из школы, Фрида и Пауль улыбались вместе с ним, и больше не было места беспочвенным переживаниям и страху в завтрашнем дне. Да и розу Фрида все-таки несла с собой домой, что очень радовало и Пауля, и Курта. Паулю-то всегда казалось, что Фрида настолько странная и чудаковатая, что оценила бы скорее плесень на куске хлеба, чем самый обычный цветок. Но если и в ней осталось что-то нормальное и присущее всем людям, значит, «черви» не были такой уж проблемой. Фрида даже поставила розу в стакан с водой в их комнате с Паулем, и этот ароматный запах выветрил всю гниль и затхлость, которая обычно оставалась в голове после копошения опарышей.

Только Паулю стоило бы уже запомнить, что черви у Фриды никогда не двигались в голове просто так и сами по себе. Ему пора было взять на вооружение, что предчувствие ее никогда не подводило, и это было каким-то даром или же проклятьем. И им стоило сильнее цепляться за спокойные и счастливые летние дни, потому что девятнадцатого июля началась война, которую город встретил ликованием и особым патриотизмом. Паулю и Фриде этого было не понять, и они опасливо переглядывались между собой, потому что уже знали, какое «письмо счастья» прилетит в их дом. Вся семья Бергеров прекрасно понимала, что только один из них будет призван на войну, и этим одним-единственным был Йозеф, который оказался явно не в восторге от этой новости.

16. Марта и чердак

Со временем Марта все чаще позволяла себе оставлять Клауса вдвоем с Крысом, пока они с Шершнем уходили на рынок. Несмотря на то, что эти двое несли дому только полнейший хаос и разрушение, так было намного спокойнее, чем тащить их с собой. Тогда бы Клаус вместе с Крысом уже на полпути извозились в грязи, поранились и разбежались бы во все стороны. Да, Клаус был славным ребенком, но стоило появиться Крысу на горизонте, как все его послушание улетучивалось, и он, наконец-то, вел себя как нормальный ребенок. Временами это радовало Марту, потому что она очень часто переживала, что из Клауса не получится нормальный человек, с учетом всего, через что они прошли. Но все же тишина и послушание были для нее намного спокойнее, чем опасность, что Клаус свернет себе шею, пока носится по участку. В этом сильно помогал Шершень, и словно только у него была власть контролировать Крыса. Получалась забавная иерархия: что тот, кто привел другого в этот дом всегда стоял выше. Над Крысом стоял Шершень, над Шершнем – Марта, а над Мартой – Клаус, ведь именно ради него они оказались на окраине и в этом доме.

Взяв с детей обещание, что они останутся живы и не разнесут дом, Шершень с Мартой отправились на рынок. До рынка идти было недалеко, но иногда Клаусу и Крысу хватало даже двух минут, чтобы что-то сломать и ушибиться. Обычно это случалось тогда, когда им было особенно скучно, и от этой скуки они творили всякую чушь. Поэтому сегодня, перед тем, как уйти, Марта рассказала им сказку про королевство, драконов и рыцарей, зная, что уже через несколько минут они будут играть в этих рыцарей и займут себя хотя бы этим. Шершень для этого нашел им два веника в качестве меча и надел ведра на головы, но пригрозил, чтобы они снимали ведра с голов, если будут бегать. Уже был прецедент, когда Крыс с ведром на голове предложил Клаусу посоревноваться, кто дальше пробежит. Тогда до Клауса очередь не дошла, а Крыс очень быстро врезался в стену, погнув ведро. Его после такого Шершень долго отчитывал, пока выравнивал ведро, но Крыс все равно не жалел о своем поступке и считал, что это стоило того.

Шершень убедил Марту, что в этот раз имущество дома и дети останутся в целости и сохранности, и тогда они ушли. Крыс с Клаусом не стали дожидаться, пока дверь закроется, и тут же схватили свое импровизированное снаряжение. Весь дом стал для них королевством, полным тайн и опасностей. Сама атмосфера располагала к тому, чтобы дети превратились в маленьких героев, готовых победить чудовищ, что таились в стенах этого дома. Солнечные лучи, пробиваясь через запыленные окна с подтеками, рисовали на половицах движущиеся золотые квадраты, а в воздухе танцевали мириады пылинок. Скрипучие ступени лестницы превратились в опасное ущелье, а длинный темный коридор – логово оборотня. Они скакали по комнатам, их тени – огромные и уродливые – плясали на стенах. Щитами им служили крышки от кастрюль, подобранные Шершнем на свалке.

– Сэр Клаусен, мы отбили от чудовищ весь первый этаж, – Крыс вскочил на диван и поднял веник над головой, окидывая взглядом перевернутые с ног на голову владения. – Считаю, это победа. Но теперь мы должны подняться по ущелью к небу, чтобы одолеть дракона, – он снял с головы ведро. – Жаль, в подвал не пробраться. Там по-любому что-нибудь интересное есть.

– Слушаюсь и повинуюсь, сэр Крысер, – Клаус поклонился ему. – В подвал не пробраться, а вот на чердак можно. Там хоть и замок, но все старое и можно просто так открыть.

– Сэр Клаусен, да вы проныра, – Крыс спрыгнул с дивана. – Леди Марта и сэр Шершенэр нас потом этими вениками отходят. Но это будет потом. А что там на чердаке?

– Не знаю, – Клаус пожал плечами. – Пыльно и всякие старые вещи. Марта туда все уносила, когда убиралась. Наверное, просто хлам.

– Тогда отправляемся рыться в хламе.

Как и говорил Клаус, даже несмотря на замок, им удалось попасть через старую дверцу наверх. Никогда прежде они там не бывали, и чердак оставался сокрыт от глаз детей, как и подвал, от которого Марта, как им сказала, никак не могла найти ключа. И если от подвала веяло тьмой, сыростью и чем-то опасным, то чердак напоминал легкую тоску по ушедшей памяти. Наверное, если бы здесь хранились воспоминания не прошлых жильцов, то Клаус с Крысом смогли бы сполна ощутить эту легкую печаль, но для них это были всего лишь чужие вещи. Они медленно зашли в просторную комнату под самой крышей, где время уснуло, укрытое слоями пыли, как снегом. Воздух здесь казался слишком густым, неподвижным и насыщенным одним запахом – сладковатым ароматом тления древесины, сухой плесени и старой бумаги, с едва уловимыми нотами лаванды и камфоры, застрявшими здесь с тех пор, как кто-то давно перестал заботиться о сохранности здешних сокровищ.

Света на чердаке почти не было, он проникал скупо через единственное замутненное стекло слухового окна, заросшее паутиной, словно морозными узорами. Лучи, пробиваясь сквозь него, выхватывали из полумрака бессвязные фрагменты прошлого. Они ложились на груды ящиков, похожих на гробы, на сломанные спинки стульев, торчащие, как ребра доисторического зверя, на груду пожелтевших газет, связанных бечевкой.

Повсюду царил хаос, но хаос осевший, принявший свою окончательную форму. В него уже достаточное время вмешивались и пытались изменить, но теперь чердак выглядел настоящим экспонатом, к которому нельзя было прикасаться, и было дозволено самим домом только смотреть. На полу стояла корзина для младенца, из которой торчала ножка куклы с фарфоровым лицом, покрытым трещинами. Рядом – жестяная реклама какао «Зейдель», с веселым клоуном, чьи краски поблекли от времени. В углу, накрытый простыней, будто саваном, стояло странное приспособление, напоминающее небольшую печку. Возле печки стояло несколько ящиков с пустыми бутыльками, книгами и какими-то записями, слов которых Клаус так и не смог разобрать.

Доски пола почернели от времени и сырости и были покрыты серым, бархатистым слоем пыли. На нем, как на карте, отпечатались следы былой активности: застывшие капли старой краски, жирное пятно от керосиновой лампы, оставленное, возможно, десятилетия назад. Центральное место занимал простой, дубовый, с коваными уголками, почерневшими от ржавчины сундук. Крыс с Клаусом нисколько не медлили и откинули крышку. Внутри царил полнейший беспорядок: сваленные в кучу старые платья с затертой вышивкой, несколько пар стоптанных башмаков, кипа конторских книг с колонками убытков и доходов, и пара потрепанных романов в бумажных обложках.

Клаус медленно шагал за Крысом и рассматривал каждую вещичку чердака, словно здесь хранились не воспоминания незнакомых ему людей, а его собственные. Крыс сел на пол рядом с сундуком и указал пальцем на картонную коробку, которая уже начала рассыпаться от времени. В коробке лежал старый фотоальбом в бархатном переплете, когда-то темно-зеленом, а теперь выцветшем до цвета болотной тины, а рядом – стопка фотографий на толстом картоне. Фотографии были другой эпохой. Строгие, выцветшие до сепии, они запечатлели двух молодых людей и, похоже, день их свадьбы. Молодой жених стоял в строгом, отутюженном до бритвенной кромки сюртуке, с идеальным пробором на волосах. Он мягко и словно по-отечески улыбался с фотографии, положив руки на талию своей избранницы. Невеста была в длинном платье с высоким воротником, с кружевной накидкой на волосах. Она выглядела серьезно, уверено и из-за своего холодного выражения лица казалась даже хмурой, хоть и тоже слегка улыбалась кончиками губ.

Клаус внимательно смотрел на эту фотографию и не замечал всех остальных, которые перебирал Крыс. Что-то волновало его на этой фотографии и пугало одновременно. Это чувство мешалось с мыслями, что сейчас эти люди уже, возможно, мертвы, а ведь тогда были молоды и счастливы, празднуя значимое событие. Клаус провел пальцем по лицам людей, стирая с них пыль, и сам невольно улыбнулся, повторяя за молодоженами. Крыс пытался что-то шутить, говорить Клаусу, а он не разбирал его слов и все думал об этих людях, которые казались ему очень добрыми и притягательными, несмотря на суровое выражение лица девушки. Они не нашли ни имен, ни знакомых лиц, а только безвозвратно ушедший мир, запечатленный на хрупком картоне. Эти люди улыбались, волновались, праздновали где-то далеко и давно. Их счастье, их торжественный день превратился в никому не нужный хлам на пыльном чердаке, в доме, где теперь царили совсем другие законы и жили совсем другие люди.

– Если вы сейчас где-то валяетесь двумя трупами, я вас найду и прибью! – снизу раздался голос Шершня, и Клаус с Крысом мигом подскочили на ноги. – Нет, я все-таки вас в любом случае прибью… – добавил он, когда зашел в зал и увидел погром, который оставили дети после битвы.

Клаус переглянулся с Крысом, и они бросились бежать вниз, потому что если бы их еще и обнаружили на чердаке, то точно бы наказали.

– Ты какой-то хмурый стал, сэр Клаусен.

– Все хорошо, сэр Крысер. Чердак мы освоили. Потом надо в остальном доме что-нибудь поискать.

17. Фрида и подарок

Дни после того, как Йозефу вручили повестку, протекали медленно, тягуче, и становилось тошно от каждого звука и слова. Фрида с Паулем сидели в гостиной и молча смотрели за сборами. Завтра к восьми Йозеф уже должен будет отправиться на сборный пункт у ратуши, а сегодня он сидел за столом и даже не шевелился. Пока вокруг него бегали мама и Ида, собирая рюкзак с одеждой, он просто смотрел в одну точку и не реагировал на любые вопросы. От него никто и не смел требовать большего. Хоть Фрида и видела собственными глазами, как другие соседские парни с высокоподнятой головой принимали такую обязанность, их семьи ликовали и подбадривали настоящего патриота своей страны, чтобы тот вернулся героем. Для них это было честью и настоящим призванием пойти на фронт и доказать свою любовь к стране. Все они принимали повестки с почестью, как шанс сразиться с врагом и демонстрировать свое мужество. Йозеф не был таким. Фрида не была уверена, каким именно он был, но явно видела, что война не для него. Это все больше подошло бы Филиппу и отцу, хотя бы потому, что физически они были намного сильнее и готовые к нагрузкам, только вот их призыва обошел стороной: одного из-за образования, а второго из-за возраста. И в итоге единственным членом семьи, который отправится в это пекло, оказался Йозеф, который с трудом даже дрова колол.

Фрида все никак не могла оторвать от брата взгляда и, казалось, так тщательно рассматривала его впервые в жизни. В ее голове все так и не получалось нацепить на него военную форму и пустить воевать. В ее голове Йозефу больше подходили свободные рубахи, брюки и заливистый смех где-нибудь в доме или в поле. Из него не выйдет солдат. Кто-то попросту не создан для этой роли, и как же жаль, что теперь он должен будет строить из себя того, кем не является. Они ведь либо переломят в нем все живое и такое знакомое, либо уничтожат вообще все. Им отдадут молодого и симпатичного парня, у которого вся жизнь впереди, а вернут они его по кусочкам, нарекая героем или просто хорошим солдатом, даже если Йозеф не будет таким. Это, наверное, понимали все в доме. Поэтому и малыши затихли, поэтому и Ида старалась всхлипывать не так громко, да только у Фриды чутье на ее слезы. Теперь они все тоже должны играть приторную до отвращения роль, что это все только к лучшему. Как будто это заставит Йозефа поверить, что завтра его жизнь не закончится, а и правда только начнется.

Отец бросил фразу о том, что это сделает Йозефа мужчиной, и Фриде внезапно захотелось придушить его прямо на кухне. Она никогда не была близка с братом, никогда не говорила с ним о чем-то большем, чем пара рядовых фраз, но даже так Фрида чувствовала за него ответственность, потому что у них одна кровь. Она часто представляла, что вся их семья – один большой сосуд с общей кровью, и если кто-то один, хоть за сотни километров, прольет свою кровь, то каждый ощутит это и так же будет ранен. Этого нельзя было допустить. Фрида никак не могла позволить опустеть этому сосуду хотя бы на миллилитр, ведь иначе от нее самой ничего не останется. Пока мама и Ида собирали вещи Йозефу, а Пауль пытался развлекать малышей, Фрида злилась на себя и на всех вокруг, потому что они не могут сделать ровным толком ничего, чтобы спасти Йозефа и уберечь его от этого кошмара. Если бы только она больше училась у Господина Ягера, если бы только раньше занялась действительно важными вещами, то она наверняка бы придумала, как спасти брата. Но у Фриды не было ничего. Она могла только так же глупо и сочувственно кивать, как и остальные. А это не помогало никому из них.