Идиллия да оладьи

До прихода Марты Клаус просидел в комнате, думая над тем, что сказал им Шершень. После разговора на диване Шершень увел куда-то Крыса и явно высказал ему за все, что тот тут устроил. Клаус даже не знал, радоваться или расстраиваться, что ему в итоге придется слушать нотации именно от Марты, а не от Шершня. Может, было бы проще выслушать разочарование от Шершня и потом делом загладить вину? С Мартой было сложнее. С ней всегда и во всем было сложнее, и Клаус не всегда ее понимал. Иногда, когда он только просыпался, то смотрел на Марту и думал, что совершенно ее не знает или же знает, но какую-то другую Марту, которой сейчас с ним в комнате нет. Клаус даже не мог понять, почему вдруг обозлился на Муху, ведь недостатка во внимании и любви Марты он явно не ощущал. Как будто это было просто слепое ревностное желание, чтобы она принадлежала ему одному.

– Расскажешь, что такое сегодня было? – Марта зашла в комнату.

– Ничего не было.

– Правда? А вот мне тут рассказали, что вы с Крысом вздумали Муху обижать и обвинять в том, что ее любят больше. – Марта села рядом с Клаусом. – Что скажешь?

– Нечего сказать.

– Почему ты так поступил? Ты, правда, думаешь, что я люблю Муху сильнее?

– Не знаю.

– Ты же понимаешь, что это неправда? Мухе сейчас нехорошо и поэтому я должна о ней заботиться чуть больше. Но в обычное время я же не выделяю кого-то одного. Почему ты так поступил?

– Может, мне мало? Может, я хочу, чтобы ты выделяла? Например, меня.

Марта отшатнулась и удивленно посмотрела на Клауса, отчего-то пугаясь его слов. Ей захотелось сказать ему, что это неправильно. Она впервые подумала о том, насколько они с ним разные. В свое время они оба были окутаны любовью и купались в ее лучах, так сильно, как только могли. И если теперь сама Марта хотела разделить это чувство с теми, у кого никогда не было и не будет такой возможности, то Клаус решил, будто ему мало. Ей даже захотелось указать, что Клаус никогда не был обделен любовью и всегда имел ее столько, о чем остальным детям стоило только мечтать. И как сейчас он смеет говорить, что ему мало? Как же жаль, что он все равно этого не помнит и любое ее слово будет пустым звуком. Марта нахмурилась, вздохнула, а потом все равно обняла Клауса подрагивающими руками. Она любила своего маленького Клауса так же сильно, как и остальных детей. А еще она сильно боялась и опасалась того, кем в итоге станет ее маленький Клаус, ведь сколько бы она ни старалась воспитать его по-своему, Клаус все равно не сгибался и проявлял свою истинную природу.

– Смотри, что у меня есть, – Марта достала из кармана пальто леденец и протянула его Клаусу. – Гостинцы от тетушки.

– У меня есть тетушка? – Клаус непонимающе посмотрел на Марту, но леденец взял.

– Нет. Мы с тобой только вдвоем друг у друга, – она снова обняла его и уткнулась носом в макушку. – С каждым днем все больше.

23. Йозеф и язвы

К концу октября Йозефу начало казаться, что это все просто затяжной кошмар, где каждый день повторялся заново и менялась лишь одна незначительная деталь. В этом кошмаре их поднимали ранним утром, или же они совсем не спали; иногда были сражения, которые, к сожалению, уже перестали казаться чем-то особенным, а страх за свою жизнь стал ежедневным сопровождением. Менялись в этих кошмарах не события и места, не мысли и ощущение неизбежности разрушения, которое снаружи постепенно начинало перебираться внутрь. Менялись люди. Йозефу казалось, что изменились все, кроме них с Эрихом. Йозеф смотрел в лица парней, которых везли вместе с ним: они были молодыми и напуганными, а теперь за несколько месяцев будто бы постарели и озлобились друг на друга. Все чаще стали происходить драки и ссоры между солдатами, которые, конечно, пресекались, но совершенно не меняли состояние. Менялись и прожженные офицеры, которые с самого прибытия Йозефа были скупыми на эмоции и обожженные огнем фронта. Теперь их лица выглядели пустыми, словно война выбила из них даже тот стержень, который они за годы воспитали в себе, а вся храбрость и уверенность в правильности действий превратилась просто в механическое желание спустить в могилу любого вместо себя. Внезапно стало страшно не просто умереть. Стало страшно потерять себя прежде, чем пуля или снаряд выбьет из тела жизнь. Если выживет эта пустая и озлобленная оболочка, в которой не осталось ничего от настоящей личности, то такая жизнь казалась хуже бессмысленной смерти. В такие моменты Йозеф думал просить Эриха самому всадить пулю ему в лоб, если однажды Йозеф перестанет ужасаться жестокостью войны или вдруг сам присоединится не к вынужденному, а к осознанному насилию.

Но о таком Йозеф все же решил не просить. Он решил, что если произнесет это вслух, то сделает шаг навстречу этим кошмарным трансформациям и полной потере контроля собственных действий. Йозеф был уверен, что его намерение отказаться от бессмысленной жизни в вечном ужасе было намного правильнее, чем перестать видеть разницу между справедливостью и насилием. Война для него всегда была не справедливостью, а лишь концентратом жестокости, куда запихали неповинных людей, чтоб высасывать из них все живое. Она превращала людей в одичалых животных, которые, сбившись в послушную стаю, шли перегрызать своих сородичей, будучи уверенными в собственной правоте. Война не щадила, пробиралась под кожу и варварски выгрызала все остатки человеческой души, оставляя рубцы, в которые забивалась только злость и грубость. Йозеф чувствовал на себе это влияние, ее вяжущие следы в голове, от которых было не избавиться и не стереть. Он понимал, что эти следы будут с ним на протяжении всей жизни, они уже вросли под кожу, уже оставили там язвы, и Йозеф мог только постараться не допустить еще большее распространение этих язв.

Вечерами Йозеф сидел у костра и чувствовал это ядовитое жжение внутри, чувствовал, как гной заполнял открытые язвы, а черви ворошили воронку, устраивая себе гнездо. Он не мог остановить этот процесс, но мечтал содрать с себя кожу и наживую вырезать каждую язву, оставленную войной. Йозеф надеялся, что пока он чувствовал и ощущал инородность этих язв, пока противился их распространению и все надеялся сохранить хотя бы большую часть своего прежнего рассудка, то победил. За все это время у него была своя война – не сойти с ума и остаться человеком, а не стать героем и солдатом. В такие моменты ему особенно важно было видеть Эриха рядом с собой, увидеть в его глазах ту же борьбу и почувствовать немую поддержку, что он не один. Йозеф не один боролся внутри себя с напором, который так и намеревался его одолеть и переломать. Йозеф не один цеплялся за кусочки прошлого, чтобы хотя бы в воспоминаниях посмотреть на себя прежнего. Йозеф не один мечтал вытравить из головы все кадры и картины с того самого момента, как он прибыл на войну и стал солдатом.

Помимо Эриха, Йозефу помогали держаться за самого себя письма. Раньше, когда он только оказался на фронте, то был убежден, что не станет в любую свободную минуту писать полотна текста. Йозефу казалось, что это излишки для тех, кто не может существовать без своей семьи, кто убивается от тоски. Лишь им необходимо постоянно доказывать самим себе, что они все еще нужны где-то за пределами войны. Но перед первым же сражением Йозеф написал письмо Фриде, с которой никогда не был так близок, как могли быть близки братья и сестры. Тогда впервые за все время Йозеф почувствовал себя спокойно. Так он начал писать письма домой в любое время, когда была возможность.

Писал он исключительно Иде и Фриде, и содержание этих писем колоссально различалось. Иде Йозеф всегда писал, что все хорошо. Он рассказывал об успехах и просил ее побольше писать в ответ что-то о доме. Йозеф знал, что Ида читала эти письма вместе с мамой на кухне, а заставлять их обеих нервничать было неправильно. Ида много писала о детях, о родителях и говорила о том, как сильно скучает и поскорее бы ее брат был рядом с ними. Читая письма Иды, Йозеф снова мысленно перемещался в родной город и проживал все события вместе с ними, хоть и был далеко. Но спустя дни все равно поедал себя ощущением, что все они больше никогда не увидят его. Возможно, потому что завтра Йозефа могут убить. Возможно, потому что вернется он затравленным и озлобленным парнем, который сохранил в себе столько, сколько получилось. И никто из семьи не оценит этот подвиг, в котором Йозеф боролся с самим собой. Никто не поймет, как язвы разрастаются, как бы сильно Йозеф ни пытался заставить их затянуться. Никто, кроме Фриды.

Сам не понимая почему, но Йозеф писал Фриде обо всем, что чувствовал. Из-за того, что все письма проходили цензуру, Йозеф не мог писать в открытую, как ненавистна ему эта война и как сильно он боится остаться жестоким, безликим солдатом, а не человеком. Такие письма сжигались, а над ним насмехались, как над наивным дурачком. Но Фрида ведь была чудаковатой. И сам Йозеф это понимал, поэтому знал, что и она поймет его. Он находил обходные пути, писать о чем-то, совершенно не связанном с войной, но полностью передающим его отношение к ней. Йозеф знал, что Фрида поймет это и ответит на эти письма чем-то таким же бессвязным, чтобы поддержать его. Он писал о сюжетах несуществующих книг, о которых, якобы, ему рассказал Эрих, где персонажи умирают от смертельной болезни, а главный герой всячески старается вырезать на своем теле гниющие язвы, лишь бы продержаться подольше. Йозеф присылал ей свои рисунки с увядающими садами и лесами и блеклым огоньком где-то вдали, который вот-вот потухнет из-за жестокости человека, погубившего эти места. Он писал о раздавленных птенцах кожаными сапогами, которые даже не замечали мертвых птиц под своими ногами и двигались только вперед. После таких писем становилось проще. Ровно до момента, пока не приходил ответ, в котором Фрида рассказывала, что уже читала эти истории. И в финале этих историй главный герой покидает очаг вируса, а его язвы затягиваются спустя годы; огонек разгорается сильнее, когда добрая рука переносит его в тихое место, не тронутое жестокостью человека, а птенец выживает, когда летит на поломанных крыльях против толпы к родному гнезду. Йозеф читал ее письма, и его снова начинало тошнить, ведь тошнота так никуда и не исчезла спустя время.

В конце октября была зачистка в Ла-Шапель, откуда, по данным разведки, велся огонь. Это небольшая деревушка, казалось, совсем не испачкалась войной, и лишь небольшие кусочки этого кровожадного зверя разметались по деревне. Кровожадным зверем теперь стали они сами. Йозеф с группой других солдат врывались в дома и грубо их обыскивали, пока старики и женщины тихо плакали, стараясь не смотреть в лица солдатам. Йозефу хотелось броситься к ним, успокоить и убедить, что все в порядке, и они никому не причинят вреда. Он и сам пытался верить, что все они делают доброе дело и то, что происходило сейчас, – просто мгновение жестокости для вершения благородной миссии. А потом Йозеф постарался улыбнуться маленькому ребенку на руках матери, чтобы тот не заливался слезами и не смотрел на них так, словно они их сейчас убьют. Йозеф именно постарался, потому что давно разучился это делать в условиях войны. И когда он улыбнулся этому ребенку, его мать закрыла малышу лицо и отвернула к стене. Тогда-то он и понял, что совершенно неважно, будет он обыскивать дом или просто стоять в дверях – его все равно будут бояться, потому что теперь Йозеф – часть безжалостной машины. И, возможно, только в его голове Йозеф еще сохранил в себе часть прежней жизни. Возможно, со стороны в нем уже давно не осталось ничего стоящего, и остальные бездушные солдаты давно приняли его за своего, за очередного живого мертвеца и пушечное мясо, в котором ничего не осталось. После этого Йозеф старался не смотреть в невинные лица, которые еще не запятнала война, чтобы самому не стать тем, кто оставит на этих людях отпечаток. Он уже заражен, а у гражданских еще был шанс спастись от этой смертоносной бури.

Йозеф стал на шаг ближе к тому, чтобы причислить себя к тем, кого уже не спасти. Не было никакой разницы от того, что он видел влияние войны на других, ведь, возможно, таким образом, он просто не позволял самому себе заметить ее влияние на себя. Единственное, в чем был уверен Йозеф, – Эрих все еще чист и свят, несмотря на то, что успел замарать руки. Его взгляд все так же горел огнем, когда солдаты причиняли вред тем, кто невиновен, а кулаки сжимались, когда нужно было убивать. Йозеф подумал, что, пока жив Эрих, то и самому ему можно попытаться выжить. В этом была призрачная надежда на то, что у них все еще есть шансы.

Все изменилось, когда они оказались на поле после сражения. Это было широкое поле под Парижем, еще не успевшее остыть после боя. Земля, изрытая воронками, напоминала поверхность луны, заполненную мутной, красноватой водой. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным едкой смесью запахов: гари, разрывного заряда, пороха и сладковатого, тошнотворного душка разложения. Повсюду, в самых немыслимых позах, лежали тела в синих французских и серо-голубых немецких мундирах. Кое-где дымились обгоревшие остовы повозок и лафеты разбитых орудий. Словно гигантский ураган прошелся по этому месту, вырвав деревья, переломав технику и людей, а потом ушел, оставив после себя гниющую тишину, нарушаемую лишь далекими орудийными раскатами. Рота Йозефа получила приказ пройти через это поле и занять позиции на другой стороне. Но как только солдаты вступили на эту землю смерти, стройность колонны рассыпалась. Йозеф не сразу понял, что произошло. Сначала это выглядело как невинная забота об остатках после мертвецов. Солдат поднял с земли французский штык-тесак, сунул за пояс. Другой стащил с убитого офицера кожаный планшет. Но очень быстро это переросло в нечто иное, системное и методичное.

Йозеф увидел, как унтер-офицер, их собственный командир отделения, подошел к телу молодого французского лейтенанта. Без какой-либо ненависти или злобы, а с полной уверенностью и спокойствием он взял голову мертвого за волосы, откинул ее назад, засунул пальцы в рот, нащупал то, что искал, и резким движением вырвал золотой зуб, который блеснул на тусклом свете. От короткого и хрустящего звука по спине Йозефа пробежали мурашки, словно это ему в рот залезли грязные перчатки офицера и бесцеремонно лишили его зуба. Офицер бросил голову, и она глухо стукнулась о землю. Он протер трофей о мундир и бросил в кожаную суму, висевшую у него на поясе. Йозеф оглянулся. Унтер-офицер не был единственным, кто решил осквернить тех, кто уже пал в этой битве. Другие солдаты, словно рабочие на конвейере, обшаривали карманы, вытряхивали на землю письма, фотографии, носовые платки, вынимали кошельки, часы. Все, что не представляло ценности – личные, сокровенные вещи, – летело под ноги. Йозеф наступил на портрет молодой женщины, которая с улыбкой смотрела на него с промокшей и грязной карточки. Один из солдат снял с убитого каску и, придерживая голову коленом, быстрыми движениями стал срезать прядь густых и русых волос с виска. «На портянки», – хрипло пояснил он, встретив взгляд Йозефа. Рядом двое солдат ожесточенно дергали с ног мертвеца сапог. Труп, уже начавший разлагаться, был тяжелым и неподатливым, а солдаты все не унимались, словно не грабили, а боролись за жизни. Раздался отвратительный, влажный звук, и сапог, наконец, поддался, а нога в грязном носке неестественно вывернулась. Они перебрасывали карманные часы, как яблоко. Самое ужасное было в том, что он смотрел, но не видел лицо того, с кого они только что сняли эту вещь, ведь оно было обезображено шрапнелью. Солдаты словно пришли на рынок, а не оказались на кладбище других таких же солдат.

От этой картины тошнило и выворачивало наизнанку. Теперь это была не просто жестокость. Война превратила этих людей в безжалостных и жадных животных-падальщиков, которые набрасывались на трупы врагов и соотечественников, лишь бы поживиться. Они обирали мертвых людей, будто бы попали на пиршество, а не шли мимо уничтоженных земель и разлагающихся тел. Солдаты крали так обыденно и спокойно, словно в этом не было ничего предосудительного, а все происходящее вокруг давно стало рутиной. Йозеф обернулся на Эриха, надеясь встретить тот же ужас, что испытывал сам, но было пусто. Эрих смотрел на солдат отрешенно и спокойно, будто бы и сам поверил в рутинность этого. Йозеф не сразу поверил, понадеялся, что Эрих просто устал, всего лишь устал, а не потерял ту часть себя, которая мечтала о крахе этой системы. Именно эта часть Эриха помогала Йозефу выжить, именно благодаря ей он до сих пор дышал и частично сохранил рассудок. Но чем дольше Йозеф смотрел в пустые глаза Эриха, которые раньше внушали доверие и уверенность, тем сильнее понимал, что больше не узнает человека рядом с собой.

– Видишь? – тихо, хрипло и без единой эмоции произнес Эрих. – Цивилизация. Это ее истинное лицо. Мы сдираем с себя шкуру культурных людей, и под ней оказывается это. Голодное, жадное животное, которое видит в другом человеке лишь набор полезных вещей.

– Они ведь наши? Как они могут творить такое… – прошептал Йозеф.

– Наши? – Эрих горько усмехнулся. – Нет. Они – продукт этого. – Он обвел рукой все поле, усыпанное остатками людской жестокости. – Война не создает монстров, она лишь дает им законное право выйти на свет. И самое ужасное… – он наконец посмотрел на Йозефа, и в его глазах была бездонная пустота и холод, – что, проживи мы здесь достаточно долго, мы станем такими же. Это лишь вопрос времени.

В этот момент Йозеф понял, что Эрих, его последний оплот и надежда на светлое будущее, сломлен окончательно. В нем не осталось борьбы и осуждения, которые раньше разжигали пожар внутри Йозефа и дарили смысл нелепой жизни. Эрих просто говорил о том, что видел. И пусть это зрелище было омерзительным, Эрих был слишком пуст, чтобы злиться. Он лишь констатировал чудовищный, неопровержимый факт, и это осознание было страшнее, чем все увиденные до этого ужасы.

Теперь Йозеф ежедневно вглядывался в лицо Эриха, надеясь отыскать там хоть какие-то отголоски прежнего человека, который еще не продавился под натиском этой жестокости и кровожадности. Но ему так и не удалось найти того светлого парня, который читал Йозефу Шопенгауэра, словно Йозеф сам выдумал себе Эриха, а теперь столкнулся с суровой реальностью. Теперь ночами он думал не о том, как бы вырезать свои язвы, а о том, что, вероятно, скоро все станет еще хуже и Эрих сам станет одним из тех мародеров, которые грабили трупы. Верить в это не хотелось, но в голове сами по себе вырисовывались картинки. Йозеф ужасно сильно хотел поговорить с Эрихом, убедить хотя бы самого себя, что он просто устал, а не окончательно потерялся. Ведь если потерялся Эрих, то Йозефу останется совсем недолго.

Поговорить все никак не получалось из-за затяжных сражений около Парижа за деревню Бюзенваль. Три дня они вели бои за каждый дом и улицу, неся большие потери. Солдаты сражались на автоматизме, отодвинув эмоции и переживания еще дальше, но даже так были ужасно измотаны. Когда шквал непрекращающегося огня поутих, Эрих, Йозеф и еще несколько солдат их отделения получили приказ зачистить главную улицу деревни. Они двигались от подвала к подвалу, от проема к проему, под огнем снайперов. К полудню им удалось выбить французов из каменной фермы, превращенной в опорный пункт. Враг отступил, оставив на улице несколько тел. Наступила звенящая, ненадежная тишина, нарушаемая лишь далекими взрывами и стонами раненых. Йозеф кивнул Эриху на узкий переулок между двумя двухэтажными каменными домами. Их стенки покрыты шрамами от пуль и осколков, а под ногами валялся битый кирпич, щебень, гильзы.

– Что с тобой произошло? – Йозеф шел рядом, осматривал дома, но чаще поглядывал на Эриха. – Больше не говоришь о книгах и даже в свободное время перестал читать.

– Книги для мирной жизни. Здесь все иначе.

– Не говори так, словно я не понимаю, каково здесь. Раньше ты говорил, что нужно держаться за разум, иначе ничего больше не останется. А теперь становишься таким же, как и они. – Йозеф махнул головой в сторону, где были остальные солдаты, и все еще велось сражение.

– Может, это и не так плохо? Не питать больше иллюзий и отключиться на время, пока все не закончится. Зепп, иногда так проще пережить этот кошмар. Иногда нужно поумерить чувства, чтобы не сойти с ума.

– Если не питать иллюзий, то больше ничего и не останется. Разве мы не сходим с ума, когда в нас не остается человечности? Разве стать пустым подобием человека лучше, чем до последнего цепляться за остатки своей человечности и личности?

Эрих остановился и посмотрел на Йозефа. Казалось, в нем еще осталось что-то от прежнего Эриха, и этот замечательный и умный человек еще не совсем потерялся в кошмарах. Йозеф чувствовал, что нужно говорить и дальше, нужно дожать, чтобы откопать Эриха обратно себе, а не отпускать все на самотек, чтобы однажды не увидеть его одним из тысячи солдат с пустыми лицами и гнилым сердцем. Он готов был вцепиться в плечи Эриха, вытрясти из него весь этот бред и вернуть себе человека, который верил в него и верил в лучшее будущее, которое начнется следом за прекращением огня. Эрих долго смотрел на Йозефа, обдумывал очередную умную мысль, которая разом заткнет его и отвадит любое желание пытаться достучаться. Он смотрел снисходительно, даже по-отечески, а потом вздохнул, переводя взгляд за спину Йозефа.

– Ты прав. – Эрих положил руки на плечи Йозефа. – Здесь каждому нужно сделать выбор, что умрет раньше: физическое тело или душа, которая еще может чувствовать. Надеюсь, я успел принять правильное решение.

Он грубо толкнул Йозефа в сторону калитки, а потом раздалась череда выстрелов. Йозеф инстинктивно вжался в землю и закрыл лицо руками от осколков и пыли, поднявшейся из-за стрельбы. Все происходило слишком быстро, и он даже не успел сообразить, чтобы и самому схватиться за винтовку. Йозеф снова почувствовал себя ребенком, который прячется под столом в грозу, словно это могло бы решить все его проблемы. Даже когда все стихло, а до Йозефа дошло осознание случившегося, он боялся встать с земли. Было слишком много стрельбы. Было слишком тихо. На ноги он поднялся только через минуту, но тут же чуть не упал обратно из-за полученного ушиба. Губы треснули, и рот залило кровью. Йозеф медленно хромал туда, где раньше стояли они вдвоем с Эрихом, надеясь, что все обошлось. Ему только и оставалось думать о том, что это все обошлось. Всегда ведь обходилось и удивительным образом получалось выжить им обоим. Каждый раз Эрих буквально вытягивал Йозефа из смертельной пучины и выводил их двоих к свежему воздуху. Йозеф оперся на каменную стену и посмотрел наверх, откуда стреляли. Там, в разбитом оконном проеме, свесилось тело французского солдата со штыком наперевес. А на земле напротив окна лежал Эрих, точнее сидел, оперевшись на каменную стену. Йозеф посмотрел на его грязное, молодое и красивое лицо, на губы, залитые кровью.

Йозеф подошел к нему, хотел помочь подняться и отвести его в безопасное место, чтобы там Эриху помогли, словно это было еще возможно. Он так сильно хотел игнорировать осознание происходящего, что верил, будто Эрих просто устал и сидит, изрешеченный десятками пуль. Йозеф опустился перед ним на колени и взял Эриха за руку, которая была еще совсем теплой, будто внутри этого тела еще что-то осталось. Его лицо было таким же безмятежным и спокойным, словно война не успела запятнать его своими длинными и колючими пальцами. Йозеф заглянул в пустые глаза, а потом уперся лбом в грудь Эриха, питая слабую надежду еще услышать бьющееся сердце. Но было тихо. Было пусто. Йозеф сидел рядом с Эрихом, не в силах двинуться, заплакать, закричать и хоть что-то сказать. Сейчас бы Эриху поднять свою тяжелую руку и положить ее на плечи Йозефу, чтобы у того появилась хоть какой-то толчок покинуть переулок, в котором запросто могут расстрелять еще и Йозефа. Но рука Эриха больше никогда не поднимется, а Йозеф, похоже, так и не сможет уйти оттуда, позабыв об обещании жить.

Йозеф не помнил, как покинул переулок, но явно помнил, как до последнего держал Эриха за руку, пока та не выскользнула. Оттащили оттуда Йозефа обратно в лагерь, а Эрих так и остался в переулке между двух домов, где его и оставил Йозеф. Солдаты долго не покидали мест, в которых их настигла смерть. Йозеф не помнил, чем закончилось то сражение, и как он оказался со своими солдатами. Он мог помнить только пустые глаза Эриха, которые так неуместно смотрелись на безмятежном и молодом лице.

Потеря Эриха ощущалась так, словно Йозеф лишился одной из частей тела. Каждую секунду он чувствовал недостаток Эриха и его отсутствие, которое раньше казалось невозможным. Казалось, Йозеф даже слышал его тихий и вкрадчивый голос, который становился фантомной болью. В день, когда погиб Эрих, он забрал с собой еще и Йозефа. Он злился, что ни один другой солдат не проживал тот же траур, что и Йозеф. Эриха перечислили с сотней других фамилий павших солдат, и просто почтили минутой молчания. Йозеф не мог этого выносить, потому что Эрих никогда не был одним из них. Он всегда был больше и лучше их всех, потому что до последнего старался остаться человеком. Сначала Йозеф хотел, чтобы остальные скорбели по Эриху так, как он этого заслуживает, хотя бы больше, чем одну минуту. А потом забрал из вещей Эриха тот несчастный томик Шопенгауэра, благодаря которому они подружились. Только этот томик и скорбь достались Йозефу в память об Эрихе, только эти вещи сохраняли особенность их отношений в этих отвратительных условиях. Остальные не поймут, почему Йозеф прижимает к себе эту старую книжку и перечитывает некоторые страницы. Это стало ритуалом почтения, молитвой и исполнением глупого обещания жить дальше. Сейчас это обещание казалось Йозефу абсурдным. Как он мог жить дальше, когда здесь погиб даже Эрих? Он ведь до этого выживал лишь благодаря Эриху. А сейчас от него осталась лишь старая книжка. После гибели Эриха Йозеф чувствовал, что язвы внутри начали сильнее кровоточить и разрастаться по органам и мышцам, они забивались все новыми опарышами и гноились. После гибели Эриха Йозеф чувствовал себя на шаг ближе к пустоте и потере. И больше не было вокруг тех, кто мог убедить его в обратном. Больше не было Эриха, который внушал веру в будущее. Он был прав, когда сказал, что люди делают выбор, какая их часть умрет первой. А Йозеф вообще не хотел умирать. Он хотел домой.