Идиллия да оладьи

– Кого видишь ты?

– До нашего знакомства, в контратаке под Гравелотом. Мы столкнулись лицом к лицу, и я действовал на автомате. Он был намного старше меня и уже седел. Я успел среагировать быстрее и проткнул его штыком. А он посмотрел на меня с таким удивлением, словно встретились мы не на войне, а на рынке. Я до сих пор помню звук, с которым он умирал, и этот его взгляд. Его лицо я вижу до сих пор.

Йозеф внимательно смотрел на Эриха, как подрагивают кончики его пальцев и брови сдвигаются над переносицей. Он был уверен, что руки Эриха чисты, что сам он – образ мирной жизни, которую не успела запятнать война. Но она оказалась беспощадна и уже успела прикоснуться к этому светлому и чистому лику, в котором Йозеф уже успел отыскать опору и поддержку. Но во всем этом рассказе его зацепил не столько сам факт убийства, сколько дрогнувший образ Эриха, как непробиваемого разума. Наверное, за последние дни Йозеф все чаще стал видеть в нем обычного человека, равного себе, а не возвышенный идеал, который читает философию в землянке. Только вот даже обычный и настоящий Эрих все равно был ближе к вымышленному идеалу и чистоте, чем любой из остальных солдат.

– И как ты с этим живешь? Как другие с этим живут?

Эрих наконец повернулся к нему, и в тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня.

– Не живут. С этим существуют, как с хронической болезнью. Иногда она затихает, иногда – обостряется. Ты не забываешь, ты просто учишься носить это в себе, не давая этому себя съесть. Как ноша за спиной. С ней тяжелее идти, но идти можно.

– А разве это правильно? – голос Йозефа дрогнул. – Просто носить? Как будто ничего и не было?

– Нет, – Эрих сказал это просто и честно. – Это не правильно. Это – необходимо. Другого выхода нет. Либо ты несешь этот груз, либо ты ломаешься и идешь на дно. Либо… – он запнулся, – либо ты становишься как тот офицер, и тогда груза для тебя вообще не существует. Ты предпочитаешь какой вариант?

Йозеф молча покачал головой. Он снова посмотрел на звезды. Мелкие светлые крапинки рассыпались по небу, напоминая о родном чистом небе дома. Оно там всегда было таким. Небо было таким же и в детстве, и Йозеф до ужаса любил ночью выйти на крышу и разлечься на ней, чтобы рассмотреть каждую крапинку. Небо не изменилось, а вместо крыши родного дома под Йозефом теперь грязь и кровь. И только звезды напоминали ему о том, что его не всегда окружала война.

– Я просто не понимаю, – прошептал он. – Как все это вообще возможно? Как люди могут делать это друг с другом? И как потом просто жить?

– Никто не знает, Зепп. Никто. Ни генералы, ни философы. Все книги мира не дают ответа на этот вопрос, когда ты сидишь в окопе и помнишь лицо человека, которого убил. Единственное, что мы можем… – он обернулся к Йозефу, и в его глазах не было готовых ответов, только общая, разделенная усталость, – это помнить. И не дать этому миру сделать из нас таких же. Держаться за тех, кто помнит то же самое.

Эрих последовал за его взглядом. Он видел что-то свое в этом небе и звездах и, может, вспоминал что-то особенное, связанное с этим. Но это точно было что-то хорошее. Такие чистые и ясные звезды просто не могли хранить в себе плохих воспоминаний, и Йозеф понадеялся, что сотрется и это воспоминание об убийствах и смертях. Он бы хотел запомнить что-то приятное, связанное с небом, хотя бы просто Эриха.

– Ты часто зовешь меня Зепп. Почему? – захотелось переключить диалог куда-нибудь в другую сторону, чтобы оставить после себя что-то хорошее, а не только воспоминания о болезненности войны.

– Это ведь сокращение от твоего имени. Тебя так не называли? – Эрих удивленно посмотрел на него. – Я могу называть тебя полным именем.

– Не нужно. Пусть будет Зепп.

Ночь была длинной, но за разговорами пролетела в одно мгновение. Йозеф рассказывал Эриху, что как только все закончится, он сожжет эту чертову форму на костре и никогда не наденет ничего тяжелее легкой рубахи. А еще обязательно купит горячего хлеба с рынка и будет наслаждаться им, как самым лучшим деликатесом, чтобы забыть этот отвратительный и черствый кусок, которым их кормят здесь. Йозеф говорил, что как только вернется домой и его руки заживут от мозолей, он нарисует самую бредовую и смешную картину безо всякого смысла на огромном холсте, чтобы повесить его дома в знак напоминания о том, что всякий ужас заканчивается. Эрих улыбался этим рассказам Йозефа, смеялся вместе с ним, а потом попросил изобразить его в виде карикатуры в уголке этой картины, а Йозеф пошутил, что нарисует его с усами еще длиннее и гуще, чем сейчас.

Эрих тоже рассказывал Йозефу о своих планах. Говорил о том, как пойдет в кофейню, закажет там свой любимый кусок яблочного штруделя и будет сидеть там несколько часов в полной тишине. Эрих согласился с Йозефом сжечь чертову форму и больше никогда не вспоминать о ней, но навсегда напомнить лица тех, кто пал в этой войне, и беречь память о них.

В ноябре поступил приказ атаковать и захватить укрепленную ферму «Ла-Гранж», занятую французскими морскими пехотинцами, известными своим упорством. Солдатам не дали никакого тактического хитроумия. Прямая лобовая атака через открытое поле. Они молча слушали, понимая, что это – смертный приговор, но оспаривать приказы было нельзя. Разве позволили бы оспаривать приказ биомассе, пушечному мясу, которое должно было одним днем превратиться в фарш? Утром, перед наступлением, им выдали двойную порцию шнапса, видимо, в качестве компенсации за угробленную жизнь. Йозеф выпил залпом, но жидкость не согрела, а лишь усилила тошноту. И снова, перед шагом в неизвестность, он вспомнил про Фриду и ее оберег. В этот раз писать он ей не стал. Она и так знала, что нужно было делать в случае гибели. Она и так получила слишком много писем и регулярно отвечала на них, подбадривая Йозефа. Удивительно, но младшая сестра оказалась нормальной и даже милой, а не странной девочкой, которой всегда считал ее Йозеф. Ему даже захотелось пообщаться с ней ближе, когда все закончится. Если это все закончится.

Поле, на котором должно было проходить сражение, после осенних дождей превратилось в сплошное месиво. Вместо золотистого цвета и обилия трав оно стало глубокой и вязкой грязью, перемешанной с навозом с ближайших ферм. Его всюду избили воронки от снарядов, заполненные мутной и маслянистой водой, а редкие островки пожухлой и вытоптанной травы совершенно не спасали. В этом месте не было укрытий, и было нереально быстро двигаться. Стоило только раздаться команде «атаковать», первая волна рванула из окопа, но сразу же начала тонуть в этом болоте. Сапоги с чудовищным чавканьем вытаскивались из грязи и тут же снова погружались в нее. Бежать было невозможно. Можно было только бездумно брести, склонив головы, под беспощадным огнем.

Французские шрапнельные снаряды рвались над головами, разбрасывая вокруг сотни свинцовых шариков, а частый и хлесткий треск винтовок казался в несколько раз интенсивнее немецкого огня. Как бы сильно немецкая артиллерия ни пыталась подавить огневые точки, но снаряды часто ложились коротко, разрываясь среди своих же цепей. Ужасал теперь не звук взрывов и выстрелов, а крики и мольбы о помощи людей вокруг. Вместо патриотических кличей в ушах звенели животные вопли ужаса, боли и отчаяния. Кто-то кричал о помощи в пустоту, кто-то звал санитаров, а некоторые просто звали маму.

Йозеф брел по этому месиву, спотыкаясь, надеясь укрыться от огня и, желательно, выжить. Его винтовка давно покрылась грязью и стала бесполезна. Он видел, как впереди упал солдат, раненный в живот. Он полз к воронке, но грязь не отпускала его, и он медленно, на глазах у Йозефа, тонул в луже, захлебываясь жижей, окрашенной его собственной кровью. И самое отвратительное чувство – отсутствие удивления или шока от увиденного, потому что люди гибли вокруг десятками и сотнями. В этом месиве невозможно было сожалеть каждому, и смерть сослуживцев стала обыденностью. Рядом разорвался шрапнель, Йозеф вздрогнул, а затем увидел, как слева упал солдат, у которого отсутствовала половина лица, а глазное яблоко повисло на щеке. Атака захлебывалась. Цепь залегла. Все, кто еще был жив, кинулись в воронки от снарядов. Йозеф кубарем скатился в одну из них, падая в ледяную воду по пояс. Рядом с ним оказались еще трое солдат. Один сразу же начал бешено, истерично кричать, пока товарищ не ударил его по лицу, чтобы заткнуть.

В воронке творился еще больший кошмар. Труп немецкого солдата, раздувшийся и посиневший, плавал рядом, касаясь Йозефа своей холодной, мягкой рукой, а вода розовела от крови. Не осталось места даже тошноте, или же она стала такой ежедневной рутиной, что Йозеф перестал обращать на нее внимание. Его уже несколько месяцев ежедневно окружали трупы, гниль и смерть. И самое страшное во всем этом было однажды привыкнуть и перестать видеть во всем этом что-то неправильное. В эту же воронку буквально залетел Эрих. Он тяжело дышал и закрыл глаза, чтобы прийти в себя, а Йозеф тут же бросился к нему, чтобы убедиться, что тот не ранен. Эрих открыл глаза и подмигнул Йозефу, словно они сейчас находились не в эпицентре ада и не рисковали быть убитыми. Пули продолжали щелкать по краю воронки, сбрасывая комья глины. Подняться – верная смерть. Остаться – медленное сумасшествие.

Это была самая настоящая ловушка. Неизвестно, сколько им пришлось бы сидеть в этой очередной зловонной луже с трупами, но по ним продолжали стрелять, не прерываясь ни на секунду. Солдаты сидели в воде, смотрели на мертвых товарищей и слушали непрерывный трек винтовок. Невозможно было выдержать эту пытку, и несколько бросились бежать из западни. Стоило им подскочить и броситься бежать, как Йозеф подскочил следом, но Эрих вцепился в его шинель и бросил обратно в воронку. Только Йозеф хотел возмутиться, как выбежавшие солдаты попадали замертво, а обстрел продолжился.

– Я тебя искал для того, чтобы сейчас ты решил смертником сделаться? – закричал Эрих. – Спокойно. Надо продержаться до темноты. Главное, дыши и не думай задыхаться, как тогда, под Мецом.

– Искал?

– Конечно. Если за тобой не присматривать, ты же натворишь дел. – Эрих тяжело вздохнул. – Все хорошо будет. Надо дождаться темноты. А пока даже не думай высовывать голову.

Йозеф кивнул и опустился на корточки перед одним из трупов. Из этой воронки невозможно было даже отстреливаться, потому что с выгодных позиций французы замечали любое движение и сразу пресекали любые попытки побега из ловушки. Эрих был прав. Оставалось только ждать и смотреть на тела, которые добрались до темноты раньше, чем она наступила. В воронке время тянулось отвратительно долго, а за пределами все еще было слышно крики, стоны и вопли умирающих. За пределами воронки все еще не прекращалась стрельба. Несмотря на их рисковое положение, Эрих периодически поднимался на локте и делал один выстрел в сторону французских позиций. Йозеф, хоть и не знал, попадал ли Эрих в цель, но почему-то был уверен, что все было именно так. Его поражало и восхищало это хладнокровие и уверенность в кошмарных условиях. Даже будучи не в лучших позициях, Эрих умудрялся доказывать Йозефу, что они все еще живы, а значит, опасны. Это хладнокровие сильно контрастировало с тем, каким Эрих был в мирные часы: он спокойно говорил о своем страхе, о своих кошмарах и желании поскорее выбраться из этой бесконечной мясорубки. Но на поле боя, как будто в нем не оставалось страха и слабостей, а разум мастерски переключался в режим выживания, который еще и успевал искать и спасать Йозефа.

– Пожалуйста. Если меня убьют, отошли все мои рисунки семье. Я сестре обещал показать. Будет некрасиво, если обещание не выполню, – сказал Йозеф через несколько часов пустой перестрелки.

Эрих бросил на него быстрый взгляд, поджал губы и сделал несколько выстрелов из воронки. Когда он снова лег в липкую и вязкую грязь, то посмотрел на Йозефа с сочувствием и какой-то неясной нежностью.

– Обещаю, – Эрих нахмурился. – Но ты тоже мне пообещай кое-что. Если убьют меня, ты выживешь. Выберешься отсюда любой ценой, вернешься домой и нарисуешь все это. Изобрази суку-офицера в образе свиньи, например, – он улыбнулся.

– Нет! Я…

– Обещай! Я не так много прошу. Пусть это будет твоей местью за нас всех. Памятью о реальной войне, а не о долге и героизме, про которые будут говорить.

Йозеф долго смотрел на Эриха, надеясь, что тот сведет этот разговор на нет. Но Эрих никогда не заканчивал все недосказанностью, ему нужна была точка, и Йозефу пришлось кивнуть. Все это казалось таким странным и неправильным. Эрих взял на себя ответственность за память о Йозефе. Йозеф взял на себя ответственность за жизнь ради Эриха.

Когда стемнело, дождь усилился, пришел приказ «отходить». Но отходить – не значило встать и пойти. Это значило ползти. Ползти по грязи, под свист пуль, цепляясь за трупы, как за вехи. Они выбрались из воронки и начали долгий, унизительный путь назад. Эрих полз первым, прокладывая путь, оглядываясь, чтобы Йозеф не отстал. Они ползли по колено в кровавой жиже, их форма, лица, оружие – одно сплошное месиво из грязи, крови и человеческих останков. Йозеф смотрел на все это, и единственным его желанием было поскорее добраться до спокойного и безопасного места. Никакие мысли о доме больше не казались реальными, и война начала превращать его в пустое существо, которое могло думать только о жизни и смерти, дышащей в затылок. Они кое-как добрались до своих окопов, и их вытащили за шиворот. Они упали на дно траншеи, не в силах пошевелиться. Атака провалилась. Потери – катастрофические.

Йозеф лежал и смотрел в глиняную стену окопа. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал только леденящую пустоту и всепроникающую, тошнотворную грязь. Он больше не человек. Он – кусок грязного мяса, который чудом уполз с бойни. И единственное, что напоминало ему, что он еще жив, – это тяжелое дыхание Эриха рядом. Эрих, который нашел его и снова спас. Йозеф задыхался от мысли, что Эрих в очередной раз сделал это ради него, а не для того, чтобы прослыть героем. В этом аду бессмысленной бойни их дружба становится единственным осмысленным и нужным шагом. И потерять Эриха будет равносильно потере самого себя.

22. Марта и Муха

Всю ночь после убийства мужчины и женщины Марта просидела у кровати Мухи. Бешенство сменилось бессилием, и Муха вела себя так, словно оказалась в прострации. Даже во сне она скулила и выла, словно раненная собака, и Марта все никак не могла ее успокоить. Муха ужасно дрожала и была насквозь мокрая, словно попала под дождь. Она все еще была ужасно бледной и в засохшей крови и слюнях. Марта была уверена, что действовала девочка неосознанно и поэтому не хотела, чтобы с утра она увидела грязную одежду и окровавленные руки. Марта взяла таз с теплой водой и протирала Муху от грязи, крови и пота. Это оказалось не так просто, потому что периодически у Мухи случались судороги, и она внезапно хватала во сне Марту за руку и снова что-то бубнила под нос. Сколько бы Марта ни приговаривала, сколько бы ни пела колыбельные, Мухе это не помогало. Она успокаивалась сама по себе, но затем это все повторялось, и Марте оставалось лишь ждать. Шершень принес кувшин воды и поставил его на подоконник, чтобы у Мухи не было обезвоживания, когда она проснется. Сложнее всего оказалось вымыть кровь из спутанных волос и грязь из-под ногтей, и Марта сделала все, что могла, чтобы девочка с утра не увидела ужасающую картину. До самого рассвета Марта сидела над Мухой, как бы сильно Шершень ни уговаривал ее пойти спать. Марта все отказывалась, боялась, что Мухе станет хуже. В конце концов, Шершень ушел, а Марта уснула прямо на полу, держась за руку девочки и уложив голову ей на кровать.

Марта проснулась от шевеления на кровати и тут же подскочила. Муха склонилась с кровати, и ее тошнило, но желудок был пуст, и все сопровождалось просто спазмами. Она прижала колени к груди, легла обратно на кровать и заскулила от боли. Ее карие глазки были красными и опухшими от слез, а в уголке губ засохла слюна и кровь от того, что во сне Муха прокусила язык. Марта приподнялась, чтобы проверить температуру у Мухи, но та мигом вздрогнула и забилась в угол кровати. Если вчера Муха была дикой зверушкой, спущенной с поводка, то теперь напоминала забитую дворнягу. Марта взяла кувшин и налила в стакан воды для Мухи. Девочка осушила его мигом, и Марта налила еще ей воды. Муха выпила несколько стаканов, потом зажмурилась, и ее снова вырвало желчью и слизью. После нескольких таких циклов она нашла в себе силы посмотреть на Марту и прохрипела:

– Я умираю?

Марта поджала губы и протерла тыльной стороной ладони лоб Мухи. Сейчас она казалась еще меньше и могла бы сломаться от любого неловкого прикосновения. Муха бросилась в объятия к Марте, надеясь спрятаться от всего в ее теплых руках. Марта еще раз погладила Муху.

– Не умираешь. Я не дам тебе умереть, хорошо? Ты сильная девочка. Просто немного заболела. Ну ничего, поправишься.

– Мне снились родители, – Муха посмотрела на Марту. – Я делала им больно.

Марта вздрогнула. Она тут же вспомнила дикие глаза и то, как маленькая девочка вгрызалась в шею мужчины. Марта снова увидела перед собой животное, которое не различало ничего и не чувствовало ни жалости, ни сочувствия, а только жажду крови. Она вспомнила, как Шершень подошел к ней, и Муха начала рычать. Вспомнила, как они вдвоем завернули ее в старую куртку и кое-как унесли домой, пока Муха продолжала рычать, скулить и вырываться. А еще она вспомнила два изуродованных тела взрослых людей, которые, как оказалось, были Мухе родителями. От этих воспоминаний начало тошнить, но Марта улыбнулась Мухе и поцеловала ее в лоб, укачивая на руках, словно совсем маленького ребенка.

– Расскажи мне про родителей. Почему ты от них сбежала?

– Я хотела кушать. Дома еды не было. Они думали, что это из-за меня. Из-за моего голоса. Сам дьявол говорит моим ртом и приносит семье несчастье, – Муха прокашлялась и прикрыла глаза. – Все кружится. Голова болит.

– Отдыхай, моя дорогая. Если что-то будешь нужно, я рядом. Можешь просто постучать. Я заварю тебе зеленого чая. А ты постарайся еще поспать, – Марта укрыла Муху одеялом, задернула шторы и вышла из комнаты.

Она чувствовала себя ужасно уставшей и вымотанной за всю прошедшую ночь, но впереди ждал еще день, полный дел и обязанностей. Марта только сейчас опомнилась, что она даже не приготовила завтрак детям. Ей стало до жути стыдно. Было несправедливо и неправильно жертвовать благополучием других детей, ради одного. Было неправильно забывать о Клаусе и уделять больше внимания остальным. Марта прикрыла глаза и вздохнула. Ей нужны были силы, чтобы пережить этот день на ногах, а ночью, если Мухе не станет хуже, Марта сможет отоспаться. Она спустилась вниз и замерла в проеме, когда увидела происходящее на кухне. Шершень, Клаус и Крыс сидели за столом и держались за руки, молясь, а перед ними на столе стояли небольшие плашки с кашей на пятерых. Марта даже боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть такую идиллию, и просто молча стояла и улыбалась.

– Все, закончили молиться. Теперь быстро едим и за работу. Кто последний из-за стола выйдет, тот моет посуду. – Шершень хлопнул в ладони, а потом заметил Марту и улыбнулся. – Что стоишь? Садись давай, пока каша не остыла.

– Сам готовил? – Марта села на свое место за столом.

– А какие еще варианты? Критикуй мои кулинарные навыки.

Марта попробовала кашу. Она была слишком водянистой и совершенно несоленой, овсянка скаталась в комочки, а еще она немного подгорела. Но Марта ничем не выдала специфичный вкус, а посмотрела на Шершня и одобрительно кивнула.

– Да у тебя талант. И что ж ты раньше ничего нам не готовил? – Она заметила, как Шершень довольно улыбнулся, но тут же опустил голову. – Неужели и слова молитвы запомнил?

– Эта чушь мне ни к чему. Но я запомнил, сколько секунд нужно сидеть с закрытыми глазами перед едой, – сказал он это тихо и, наклонившись к Марте, чтобы не подрывать ее авторитет перед Крысом и Клаусом. – Ты же приучила их к нормальной жизни. Я не стану отучать.

– Спасибо, – одними губами прошептала Марта, и они вернулись к завтраку.

Если еще вчера или сегодняшним утром Марте казалось, что все пошло под откос и теперь ей точно не справиться со всеми навалившимися неприятностями, то теперь, когда она увидела, что ее окружает такая поддержка, все было не так плохо. Шершень был уверен, что Марта знает, что делать, и именно поэтому вслепую следовал за ней и поддерживал каждое ее решение. Наверное, он бы несколько раз подумал, стоит ли это делать, если бы видел чуть дальше той картинки, которую демонстрировала ему Марта. А, может, он бы все равно оставался верен и предан ей, поскольку Марта была единственной, кому Шершень смог довериться.

Через пару дней Марта нашла небольшую подработку в саду, не так далеко от дома. Какая-то пожилая дама неплохо платила за то, чтобы кто-то выдернул ей все сорняки и полил участок. Марте это было всего на пару часов, а денег хватило бы на новую ткань для детской одежды. Она помнила, что никогда не любила шить, сколько бы мама ее ни обучала, а теперь жалела, что не слушала внимательнее ее наставления, потому что сейчас Марте приходилось обучаться всему с нуля. Благо, дети были неприхотливы, и подопытных на разные размеры у нее было достаточно. Первые минуты Марта сомневалась насчет этой подработки, потому что Муха все еще себя неважно чувствовала, а Крыс с Клаусом снова могли устроить бардак, но Шершень убедил ее, что сам вернется через час и все будет в порядке. И Марта ему поверила. Она наказала Крысу и Клаусу присматривать за Мухой, держать дом в порядке и не выходить из него, пока не вернется Шершень. Сколько бы дети ей ни кивали и ни соглашались, она все равно не верила, что в итоге дом останется целым.

Как только Марта вышла из дома, Крыс с Клаусом переглянулись. Каждый раз, когда они оставались дома одни, у них сразу же появлялись грандиозные планы, что можно учудить и как себя развеселить. Сегодня особо веселиться не хотелось, ведь в доме еще была Муха, которая не симпатизировала ни Клаусу, ни Крысу. На цыпочках они пробрались к ее комнате и прислушались – Муха спала. Крыс пихнул Клауса в плечо и предложил задушить ее подушкой, пока она спит, а Клаус в ответ на это только закатил глаза. Смерти Мухи он не хотел, ведь это бы ничего не дало. Марта уже любила и заботилась о ней, как о самой маленькой и хрупкой. Раньше для нее Клаус был самым маленьким и любимым, но стоило появиться этой девочке, так все сломалось. Он всего лишь хотел донести Мухе, что она не особенная, и особенных в этом доме явно нет. Поэтому ей не стоит привлекать к себе лишнего внимания Марты и выпрашивать любовь, когда все дети в равной степени претендуют на это.

Клаус с Крысом вошли в дверь и увидели, как Муха свернулась калачиком на кровати и сладко спала. Они оба мигом поморщились и закатили глаза. Даже спящая Муха выглядела как маленькая потерянная принцесса, которую все вокруг только и хотели, что любить и оберегать. В такие моменты они чувствовали себя двумя дракончиками, способными посягнуть на счастье принцессы. Клаус уже несколько раз возмущался Крысу, что не стоило им приводить Муху в дом, а Крыс лишь пожимал плечами, убеждая, что никакого права голоса у него в этом вопросе не было. Ситуация достигла апогея, когда Марта всю ночь провела у постели Мухи и так и не пришла уложить остальных, как всегда делала в другое время.

– Проснись, – ткнул пальцем Крыс в Муху.

Муха не просыпалась, а только нахмурилась и что-то невнятно пробормотала. Тогда Крыс еще раз ткнул пальцем ее в щеку, а Клаус потряс за плечо. Муха непонимающе разлепила свои большие глазки и удивленно уставилась на мальчиков. Стало мигом странно и некомфортно, когда они вдвоем склонились над ее кроватью и хмуро смотрели, как она просыпается. Спросонья у Мухи не хватило сил и голоса, чтобы спросить у них, в чем дело, и поэтому она просто изумленно смотрела, надеясь, что они и сами ответят ей.

– Ты не особенная. Мы жили здесь задолго до тебя. То, что ты девочка, не делает тебя особенной, – сурово сказал Клаус. – Не будь воровкой.

– Да! Подумаешь, заболела. Я вон тоже чуть не сдох, но не ныл тогда, чтобы со мной всю ночь сидели. Ты не единственная, кого нужно любить.

Муха все еще не понимала, о чем они говорят и что от нее требуют, поэтому просто периодически смотрела то на одного, то на другого. Клаус наклонился над Мухой и поморщился, переводя взгляд на Крыса. От Мухи несло рвотой, потом и кровью, а сама она выглядела как маленькое животное, загнанное в угол двумя хищниками. Это прошлой ночью она сама была опасным зверем, теперь в ней этого не осталось. Теперь она снова была маленькой и напуганной девочкой.

– Вы что тут устроили? – за спиной раздался голос Шершня.

Клаус и Крыс вздрогнули и тут же захотели бежать, но он перегородил им путь, взял за руки и молча повел вниз.

– Это было отвратительно. Она болеет, ей плохо, а вы тут вздумали угрожать, – Шершень усадил их на диван и хмуро посмотрел сверху вниз. – Когда кому-то в доме плохо, он становится приоритетом. Это нормально. Почему вы ведете себя так грубо? – Он вздохнул, а потом устало добавил: – Я не стану отчитывать Клауса, у него есть на это Марта, а вот с тобой, мой дорогой Крыс, мы серьезно поговорим вечером.