Шестьдесят килограммов нокаутов

Врач Гвюдмюнд навещал их через день: в перчатках и в тряпице, закрывающей нос и рот, и давал всем капли оптимизма. Малыш уже шел на поправку, сыпь у него исчезла, он начал принимать пищу и пить молоко, которые доктор привозил обитателям корабля в небольшом сундуке. О новых случаях заражения на Косе известно не было: судя по всему, инициатива врача принесла пользу. Зато Сньоулёйг как-то раскисла, болезная, и это было заметно, она засыпала с ребенком на руках, кожа у нее стала бледной, лоб весь в холодном поту. Но о том, чтоб перепоручить мальчика Гесту, не могло быть и речи: ее малыша у нее никому нельзя забирать! Но вот наконец Гвюдмюнд приказал ей лечь в постель, а потом они привели с кормы старуху и велели ей сидеть со Сньоулькой, а ребенка положили к ней на колени. На мальчугана в жару эти холодные объятья действовали освежающе, и он уверенно шел на поправку, хотя по-прежнему спал бóльшую часть суток. Престарелая Грандвёр воздерживалась от упреков, однако не проявляла ни малейшего сочувствия ни к нагулянному ребенку, ни к собственной внучке, борющейся за жизнь. Гест стоял над ними и чувствовал жалость к больной женщине и к самому себе: если она покинет их навсегда – кто тогда позаботится о мальчике?

Удивительно, но вся ее нескладность пропала: сейчас он видел лишь верную зубастую женщину на холодно-мокрой подушке, борющуюся со столетней Смертью, которая навалилась на нее в своем черном клобуке. Порой она отбивалась от нее, маша руками в воздух: это она отталкивает противника от себя, а иногда ей помогала качка, и она изблевывала на соперницу желтую желчь. Тогда ей как будто на время легчало.

В незябкий оттепельный туманный день в начале декабря, когда Гест полулежал, удобно устроившись в бухте каната на палубе вместе с собакой Папой, и вырезал на обпилке доски умерших детей, – из туманной мглы вынырнула лодка. На корме у нее стоял человек в черном, в шляпе и тряпице, закрывающей нос и рот, так что видны были только глаза – глубоко под полями шляпы; из-под одеяния поднялась рука в черной перчатке. Его фигура отражалась в морской глади, и плеск весел далеко разносился в тишине и штиле. Папе гость не понравился, и он разразился лаем. Лай далеко разнесся под туманным сводом. Гребец не был виден за спиной таинственного гостя, но, когда он перестал грести и поднял весла, они стали торчать за спиной того, в маске, словно бесперые одеревеневшие крылья. Это Смерть приплыла?

– Гест, – позвал посетитель. – Гест!

Наш герой поднялся и свесился через борт.

– Да?

– Вы поедете с нами.

– А зачем?

– Еще раз будете посыльным. Еще одно письмо.

– В Оудальсфьорд?

– Вот именно.

– А как же дифтерит? Мне же нельзя никуда, мне нельзя…

– Вы – единственный, кто может туда сходить, – произнес посетитель.

Казалось, его низкий голос отдается эхом в тумане, но это впечатление было обманчивым. Пространство вокруг корабля и лодки было настолько тщательно окутано туманным пухом, что акустика была такова, будто эти суда стояли в четырех стенах, в огромном зале с начищенным до блеска полом.

Гест соскочил по лесенке в каюту и объяснил семье ситуацию, приласкал мальчика, в последний раз мысленно сфотографировал свою Сньоульку на случай, если она уже покинет их, когда он возвратится. Затем задержался, окинул изможденную женщину взглядом и подумал про себя: «Ничего себе, она и с кровати-то встать едва может, а ей, чего доброго, придется отправиться в самый дальний путь, уготованный человеку!» И вдруг, как при вспышке, он увидел конечную точку этого пути – в невероятной дали в потемках мыслей: эта женщина стоит на самом последнем этапе своей жизни, где всем положено оставить тело, – и он увидел, как душа вылетает из своей клетки. Тяжкие взмахи крыльев – и вот замелькали нездешние цвета: белый, черный, рыжий. Из ее груди вылетела утка-мандаринка.

Гест очнулся и взглянул Сньоульке в глаза: два черных закатных солнца.

Потом он вскочил; его перевезли на сушу, как можно дальше от жилья, на глиноземы перед устьем Перстовой реки. Человек в маске вручил ему письмо и котомку с провизией, шапки, варежки и огромную зимнюю куртку из овчины, а кроме того, 50 крон тремя купюрами, а также немного скильдингов на дорогу и на уплату телеграфисту. Гест перепрыгнул через борт, вышел, промочив ноги, на тун в Лощине и зашагал к горам.

Глава 15

Любовь – отрава

Стояла оттепель, и его поход складывался удачно. Он то поднимался из тумана, то вновь опускался в туман, а шел тем же путем, что и в прошлый раз, делал привал, чтоб перекусить, на том же самом месте, но сейчас никого по дороге не встретил. В верховьях Бараньей долины он решил не заглядывать к старику со старухой и успел пройти через хейди до темноты, сочинив пятнадцать разных пьес о том, как придет в жилище Красы Ангельской.

Или на хутор Красы Ангельской ему нельзя? Ему же надо где-то переночевать! Но вдруг болезнь до сих пор гнездится там в каждом углу? Хотя – что мне терять! Я так и так носитель болезни! Но вдруг я притащу домой еще бóльшую заразу? Но ведь виной тому не я, а другие? Это ведь преподобный Ауртни проявил полнейшую безответственность, повторно послав меня во фьорд, где свирепствует дифтерит? И все из-за каких-то неприятностей на любовном фронте у подруги пасторской четы – женщины, которая когда-то была прекраснейшей на земле и по сей час остается красивейшей женщиной фьорда, – но ведь это само по себе не дает ей власти отправлять человека куда попало?

Хотя, возможно, и дает. Красивым людям не надо подчиняться правилам, им все сходит с рук, пока безобразные отчаянно борются за жизнь в зловонной каюте, – и все из-за прихотей и велений красавцев!

Гест шагнул вон из тумана собственных мыслей и вдруг очутился во дворе хутора Красы Ангельской. Из коридора с лаем выбежала собака – светло-бурая кубышка исландской породы. Она презрительно подняла переднюю лапу: «А ты здесь что забыл?» За ней появился носатый человек с блестящим мазком нюхательного табака на верхней губе и побуревшим платком в руке.

– Ну, ну, Боец! – тягуче проговорил он, и пес тотчас угомонился. – Ну, друг любезный, вы путь держите из фьорда или во фьорд? – спросил мужик Геста. Это был мужчина во цвете лет, крепкий, хорошо сложенный, совсем как звезда национальной сборной новых времен, – а вот подбородок у него был необычайно мал для такого носача; и эту его черту носила и его дочь со своей неказистой красивостью. В его голосе звучали громадное спокойствие, громадная уравновешенность, а все же в глубине – как на жестком дне – там слышались и нотки горя: за истекший месяц этот человек потерял троих детей.

Гест объяснил, куда идет, и поинтересовался, можно ли здесь переночевать. Он сказал, не подумав – этот вопрос оказался неожиданностью и для него самого. Здесь заговорил его фаллос, а ему было наплевать, к каким последствиям привела прошлая ночевка в этом доме. И следующая фраза уже была готова: «Мне так хочется переспать с вашей дочерью, она ведь еще жива?» Но тут мозг одержал верх над обитателем ширинки и заставил его умолкнуть.

– Я на телеграф иду.

За спиной у паренька день испускал дух, гора за долиной впитывала его свет как губка, у этих гор все внутренности были набиты днями, неделями, веками. Как удивительно: эта земля поглотила уже столько угасающих зорь – и все равно человек называл каждый день «новым», ведь их так мало было отпущено на его долю, что он привечал их все таким образом, даром что речь шла о самом древнем на земле явлении.

Гестово сердце трепетало от нетерпения и страха, когда хозяин привел его в бадстову к своим домочадцам. Хозяйка, повернувшись к нему спиной, склонялась над асками на передней кровати, чуть дальше вглубь помещения сидели работники: женщина с общипанными волосами и двое мужчин – молодой и постарше, которые пересмеивались сквозь поломанные зубы; а в самой глубине бадстовы сидели пожилые супруги – и оба вязали. Красы Ангельской было нигде не видать, но здесь находились они все – хуторяне, которых не было дома, когда он ночевал в этом доме в прошлый раз. Хозяйка взяла с подноса еду и подала ему; ее лицо было черно от дыма, как это часто бывало у тех, кто трудился в очажной кухне, а здесь, вдобавок, на нем оставило отпечаток горе.

Гест осторожно осведомился о том, как распространился дифтерит – из уважения к людям, давшим ему кров, он назвал его просто «болезнь».

– На хуторах в передней части долины детей почитай что вовсе не осталось, – ответил хозяин, положив конец дальнейшим разговорам на эту тему.

Гест ничего не стал говорить о своей семье, а о походе его больше не расспрашивали. Когда он насытился, показалась девушка – та, которую он мысленно окрестил Красой Ангельской, – в свитере землистого цвета, и уставилась на него с неописуемым равнодушием. Она уселась возле работника постарше, взялась за вязальные спицы, а после этого на гостя уже не глядела. Она была вовсе не ангел, теперь он видел ясно, а просто самая что ни на есть обыкновенная девушка из народа, носатая, с маленьким подбородком, но от ее безучастности ему стало больно: она вела себя так, словно между ними ничего не было! И тут Гест принялся обвинять самого себя в том, что на самом деле просто выгрезил это все из своих мечтаний, да-да, когда он бродил в этих местах, его ощущения были искажены, а значит, он и не обладал ею, то была игра воображения! Любовь – отрава, ей сопутствуют бред и галлюцинации. И шестьдесят зеленых гляделок в зале.

Ему стало стыдно: он убедился в своем заблуждении, – а работник постарше, со сломанным передним зубом, недобро посмотрел на него из-под мохнатых бровей, и этот взгляд говорил: «Тебе не понять этой семьи!» Но потом он принялся вязать, так же, как и молодой работник, и наконец работница поднесла вязание и Гесту. Вошла хозяйка, закончившая прибирать после ужина, а за ней и добряк-хозяин с табачным мазком под носом, и вскоре здесь уже сидели девять человек, и все молча вязали. Может, это самый лучший способ оплакать детей?

Под передней кроватью вздыхал пес Боец.

Глава 16

Амур в сугробе

На следующий день наш герой находился уже в часе ходьбы от хутора, когда она выскочила из-за камня, сунула ему в руку крошечную бумажку и умчалась домой, без слов, немая, как прежде. Гест проводил ее взглядом сквозь легкий снегопад, ее волосы развевались, как и полы юбки. Она напоминала ангела, который еще не полностью овладел искусством полета и которому необходим длинный разбег, как курице. Насколько он мог видеть, она поднялась и исчезла в небесах. Это все еще сон? Да, любовь – сильная отрава! Снежинки таяли у него на лбу и смешивались с выступившим потом. Он заглянул себе в ладонь и прочитал на бумажке: «В Гребенном Угоре» – было написано там печатными буквами, это явно был обрывок газеты, потому что на обороте бумажки тоже было что-то печатное.

Интересно, как ее зовут? И почему она выбрала его? И почему она все так быстро делает? Немые женщины более порочны, чем остальные? Во всяком случае, они приступают к делу без лишних слов.

Он стал спускаться вниз по долине, к поселку. На последних метрах пути повалил густой снег: дома виднелись словно лодки среди белоснежного прибоя, телеграфные столбы – как мачты полузатонувших кораблей. К счастью, Корнелиус оказался в своем телеграфном сарае, вместе с черным псом, и вид у него был весьма радостный. Правда, повел он себя так, словно раньше не видел Геста, и обслужил его словно человека из миллионной толпы в большом городе. Пока он отстукивал морзянкой слова, чтоб передать их по проволоке, Гест глянул на карту местности на стене и увидел, что «Гребенный Угор» – это хутор в середине долины, идущей от фьорда, к северу от реки. Это был не ее родной хутор: тот стоял к югу от реки в начале долины и, если верить карте, назывался Малый Угор.

Рядом с картой висело некое подобие зеркала, и он посмотрелся в него: он превращался в широколицего юношу. Его приятель Скафти еще осенью побрил его, и для обоих это бритье было первым, и совершилось оно в честь потери Гестом невинности: о своем сегюльнесском похождении он разболтал своим друзьям – Свенни с Молочного Хутора и Скафти из Гвендовых домов.

В те годы такие вещи, как дружба, ценились низко, она была роскошью из будущего, а часы бодрствования были сплошь заняты подо всякие хлопоты и добычу пропитания. Гест лишь изредка мог позволить себе праздношатание с этими своими собратьями-лачужниками, но порой они все-таки встречались на углу склада и завязывали разговор с местными зубоскалами или делили между собой бутылку в роскошную побоищную ночь в самое горячее время.

Свенни был самый что ни на есть божественный малый, из крепкого лавинного рода в соседнем фьорде – Хейдинсфьорде. Вся его родня там сгинула в губительном обвале, когда ему было пять лет от роду, лишь он один спасся, оставшись единственным отпрыском своего семейства, и обрел приют у Эммы с Молочного хутора. Свейнн был светловолос, большеглаз – как будто он до сих пор удивлялся, как это он избежал ранней смерти, кожа у него была молочного цвета, тело мягкое, голос высокий.

Зато Скафти обладал резкими чертами лица, был чернобровым, темноволосым и явно самым симпатичным из всех троих. И натурой он был более сложной: на каждую фразу, сказанную вслух, у него приходилось пять в уме, и в голове у него постоянно проходили судебные процессы над каждым его действием, и он вечно ставил под сомнение все, что знал, а другого знать не хотел, потому что его ум обгладывал до костей каждый факт. Его отец, Гвенд, был одним из двух учителей в школе и по этой причине поднялся в обществе выше уровня лачужника-земляночника и выстроил себе небольшой деревянный домик перед старой дерновой постройкой. Иные поговаривали, что он нажил себе этот домик, подторговывая с норвежцами, и эти слухи тяжелым бременем ложились на душу парня; Гвенд же в юности два года провел в Норвегии, где учился и работал, так что он был одним из немногих жителей фьорда, кто говорил по-норвежски безупречно.

Гест все еще стоял перед зеркалом на телеграфной станции в Оудальсфьорде. Нижняя часть лица у него была вся испещрена новыми щетинками, мелкими и тонкими, а красные прыщики на лбу уже почти исчезли. Нос у него был небольшой, но, если так можно выразиться, его главным качеством была прямота. Словом, своим отражением наш герой остался доволен и нахмурил брови – темные под светлой шевелюрой.

А сейчас ему предстояло свидание с девушкой… крылатой…

В этот раз Корнелиусу было угодно, чтоб паренек дождался ответа. Но Гест решил лучше зайти завтра: если судить по карте, до этого Гребенного Угора был всего час с небольшим ходу, а прождать здесь ответа он мог до темноты. Но, когда он открыл входную дверь, его встретила белесая пронзительная слепая непогодь. Ветер заметно усилился. Пес принюхался к бушующей метели и, поскуливая, попятился назад. Гест внял голосу разума, закрыл дверь и уселся. И не пошло и четверти часа, как пришел ответ из Норвегии. Гест увидел, как Корнелиус нахмурился над сообщением, прежде чем перевел его с морзянки на язык букв, записал в надежном укрытии от глаз нашего героя, затем сложил листок пополам и упрятал в конверт, который, в свою очередь, запечатал: наложил красный расплавленный воск и шнурок, опоясывающий весь конверт. Гест подождал, пока воск застынет, заплатил за телеграмму, взял конверт и засунул к себе под белье. Черный пес и Корнелиус изумленно смотрели, как он открывает входную дверь и исчезает в белопенных бурунах – отвесной пучине.

«Гребенный Угор», «Гребенный Угор» – эти слова были как райская перина счастья и согревали его в пути. Она назначила ему встречу в Гребенном Угоре. Она все продумала. Она – девушка, у которой есть план. Он вышел из поселка, ориентируясь по телеграфным столбам, и буран кусал его в правую щеку: он дул с севера. О, да, он родом с севера, как и почти все остальное в этой стране холода, думал Гест, а внутри у него все было горячо от томления по девушке и желания повторить самый красивый момент своей жизни. Он продвигался сквозь студено-белый вой, словно ароматно-теплый пряничный человечек. Телеграфные столбы завели его слегка в сторону от дороги, но следовать им было все-таки надежнее всего, и, когда он наконец добрался до лагуны, начало помаленьку проясняться; метель вилась всего на высоте двух человеческих ростов от земли, а над ней небо уже почти не хмурилось. Но это зрелище было обманчивым: постепенно кромка гор над его головой стала все больше смурнеть, и, когда он миновал лагуну, непогода вконец разбушевалась и показала юноше, на что она горазда. Не успел Гест Эйливссон оглянуться, как стал ползти на четвереньках, как когда-то его отец: заблудился в диком месте и дико растерялся.

О да, путь к женскому лону порой тернист!

Но пареньку было не до таких сентенций, потому что сейчас он начал на чем свет стоит ругать своих начальников, которые гоняют его с поручениями, словно какого-то Амура треклятого со стрелами в кармане, причем посреди зимы, велев поразить неверное сердце на норвежском берегу. По Косе уже разнеслась новость, отчего прекрасная Сусанна вернулась в Исландию; об этом ему написал его друг Скафти в письме, которое прислал в карантин: она разводится с капитаном Мандалем. А почему Гест на это согласился? Гнуть спину и ложиться костьми ради чужих чувств, лебезить перед этой чертовой знатью из деревянных домов, прислуживать упрямой брошенной женщине… Что это вообще за деньги? А Ольгейр из-за этих дел чуть не помер, и моя Сньоулька… Он сник и зарылся лицом в сугроб, давая бурану лупить себя по спине, превратился в гору.

Он больше не мог. Значит, несмотря ни на что, никуда он не продвинулся. Вот он ползет на четвереньках, тем же путем и в том же направлении, что когда-то и его отец, и погода точно такая же.

И тут она явилась ему: сказка всей жизни, миг блаженства вне ее, голубые плечи и русые волосы, пикшебелая кожа и мягкость плев, совокуплявшаяся перед тридцатью терпеливыми овцами – ласколюбителями старой закалки. Девушка – немая, и он не знал, как ее зовут, дочь людей, про которых он тоже не знал, как их зовут, потерявшая трех братиков с одной доски, умевшая летать между хуторами, она… И вдруг он встал на ноги и зашагал, перегоняя буран.

Тринадцать часов спустя он очнулся в незнакомой овчарне, где делил ночлег с восемью овцами. Он слышал, как одна из них мочится в углу.

Метель улеглась, на улице было светлым-светло, вся земля усыпана длинными белейшими копнами снега, а над горами голубизна. Никогда Исландия не бывает прекраснее, чем на следующий день после такого неистовства: просто воплощение невинности, как будто ничего и не было, только белоснежный горный зал, кажется, никого не способный погубить, царство мира и красоты, жаждущее лишь одного – стать декорацией для безмолвной истории любви.

Сориентировался он не сразу: он в середине долины, а значит, за полсуток продвинулся лишь на расстояние, равное примерно часу ходьбы. Он спустился к разделяющей долину надвое реке, которая сейчас текла подо льдом, если вообще текла, и обнаружил, что за ней стоит хутор самого что ни на есть гребенноугорного вида.

Он осторожно прошел по льду реки и зашагал к хутору, увязая в сугробах, из которых иные доходили ему до бедер, постучался и спросил, не найдется ли глоточка молока. Экономка была щекастая женщина со строгим лицом, она прищурилась от белизны снегов, стоя перед хутором, словно великанша-ледниковладелица, пристроив руки на бедрах. Она отошла от входа в дом на много шагов, ругая погоду, и заявила, что дифтерит отнял у нее двенадцатилетнюю девчушку, прекраснейший на свете свет в окошке, зато остальных пятерых пощадил, а стало быть, сегодня путник не переступит ее порога. Однако она сходила в дом и вынесла ему черпак молока, которое с большой ловкостью перелила в его бутылку, не касаясь, и оно вдруг потекло из-под ее сильных рук подобно тончайшей белой нити. Он решил заплатить за молоко скильдинг, но великанша попятилась, сказала, что, мол, зачумленных денег не возьмет, и движением подбородка велела ему идти прочь. Гест послонялся вокруг дома, кинул взгляд на хозяйственные постройки, но немая девушка не появилась оттуда и не выскочила из сугроба, точно джинн из лампы Аладдина, и не прилетела из-за реки, словно торопящийся сладострастный ангел. Так что Гест пошел своей дорогой.

А когда перед ним замаячил последний хутор в долине, притулившийся на склоне к югу от реки, скрытый в сугробах, – маленькая хижинка, которую он мысленно окрестил Хутором Красы Ангельской, а на самом деле звалась Малый Угор, – то она вдруг примчалась, развевая юбку, от реки, которая здесь, в верховьях, в основном не замерзла. Он перешел через нее на цыпочках по намерзшим краям да ледяным коркам, сорвал с себя шапку-балаклаву, и они оба долго дышали в лицо друг другу, пока у них не родились две красивые улыбки – единственные, за всю зиму появившиеся в этом траурном краю. А потом их языки сплелись, и оба опустились в низину – в мягкий сугроб под высоким берегом. Она торопилась, как и прежде, и не успел он оглянуться, как лучшая часть его тела полностью скрылась в ее сокровенности. Наслаждение пело свою арию, шум реки аккомпанировал, а ария была короткая, звонкая и завершалась протяжной высокой нотой. И, как и в прошлый раз, Гест понял, что это соло, а не дуэт, для нее наслаждения в этом было мало – лишь обременительный труд, от которого лицо само кривится.

Она проворно накинула на себя юбки, и они оба стали сидеть рядышком на прибрежном сугробе словно невинные любовники белоснежным летом, – и вдруг над ними раздался оклик. Она притворилась, что не слышит, но, когда Гест оглянулся, она вскочила и взглядом попрощалась с ним. На намерзшем снегу, возвышающемся над ними, стоял тот густобровый работник в грязном буром свитере, посверкивая сломанным зубом. Из глубоко посаженных глаз сквозь пар от дыхания постреливали гневные искры, он сильно запыхался. Едва девушка показалась из сугроба и вылезла на твердую кромку, работник отвесил ей звонкую пощечину: руки у него были голы. Она скорчилась, а работник повернулся к Гесту и собрался было спрыгнуть к нему в сугроб, но наш сегюльфьордец уже успел перебраться через реку и отбежать от нее на приличное расстояние. Он увидел, как его ангел бежит вверх по склону домой, а следом плетется работник.

Глава 17

Телеграмма от норвежца-капитана

Ночевал он на «хуторе Гвюдмюнда», как он его прозвал. Там все было по-прежнему: тот самый скильдинг все еще лежал на перегородке, куда он сам его положил, а старуха по-прежнему через каждые десять минут кричала: «Гвюдмюнд!» Но все же он поспал и вышел вон раньше, чем теленку удалось уронить на него лепешку.

Так что на этот раз он не стал платить за ночлег и даже задумался (по его собственным меркам, чересчур надолго), а не забрать ли и ту монетку с перегородки, но не стал. Постепенно Гест обнаружил, что за пределами их фьорда все еще царил старинный обычай: люди путешествовали по своей стране бесплатно. Его отцу никогда не приходилось платить за ночлег или обед. Хуторские жители не понимали ценности денег, их платежным средством было живое слово, хорошее слово, слава, добрая слава, ведь на это золото люди были скупы. На хуторе Красы Ангельской наш герой и помыслить не мог, чтоб открыть кошелек (кто же платит отцу за ночь, проведенную с его дочерью!), а на двух других хуторах от платы фактически отказались – на каждом своим способом.

Сейчас туман спустился до середины горных склонов, и все сугробы превратились в масло. Исландская зима – как малое дитя, которое попеременно то смеется, то плачет, и с этим нашему народу приходится жить и любить это. И хотя погода трое суток без перерыва трудилась, чтоб облечь страну в зимние одеяния, с роскошью сугробов и метельностью, – сейчас она вдруг передумала и принялась кричать: «Нет, нет! Оттепель хочу! Дождь и слякоть!»

Температура воздуха стала – целых семь градусов тепла, совсем как в погожий летний день в этих краях. С гор и скал струился пот белопенными ручьями, а вскоре пошел и дождь. Сначала морось, затем ливень. Хутор Потопы полностью оправдывал свое название. Когда Гест возвысился над низменностью, поднявшись к Перевалу, земля по большей части стала пуста, песчаники рассыпчаты, а склоны так хорошо залили за ледник, что не могли стоять. Навстречу нашему герою двигались обломки скал: они пролетали своим путем вниз по склону и зарывались в дно ближайшего ущелья. Ну и страна! Здесь даже тучи на небе участвуют в создании ландшафтов.

Так как было жарко, свое полупальто ему пришлось снять, а по его свитерам струились вперемешку дождь и пот. Он изо всех сил старался уберечь переднюю часть трусов, куда спрятал послание от норвежского капитана, телеграмму, – и поэтому нес котомку на животе, но его это утомило, и в конце концов он поступил так: конверт заткнул в полупальто, а его затолкал в котомку. Чем выше к Перевалу, тем гуще становился дождь и хуже – видимость.

Он укрылся под скальным поясом, уселся на темно-мокрый камень, проверил предмет, составлявший смысл его похода: развернул свое полупальто и вынул конверт. Письмо так намокло, что едва не расползлось у него в руках. Печать из красного воска отвалилась. В отчаянии он отделил конверт от самого листка, и его глазам открылось сообщение: три простых слова. Он сглотнул, в горле у него тотчас образовался комок, и он на миг забылся: не доглядел, и с его шевелюры на телеграмму шлепнулась капля. Подглядывание в чужие амурные дела всегда вызывает чувство стыда, смешанное с презрением к себе: «Ах, как же я скучно живу!»