
Полная версия:
Тени Кассиора
Мы подошли к массивным дубовым дверям библиотеки, украшенным резными витражами с изображениями раскрытых книг и сов. Меган с усилием потянула за тяжелую бронзовую ручку и пропустила меня вперед.
Я замерла на пороге, пораженная. Библиотека оказалась не просто большой, а грандиозной. Двухъярусное помещение с резными деревянными галереями, к которым вели изящные винтовые лестницы. Высокие потолки терялись в полумраке, откуда свисали массивные люстры в стиле ар-деко, чей мягкий теплый свет отражался в полированном паркетном полу. Бесконечные стеллажи из темного дерева, до самого потолка, стояли стройными рядами, создавая целый лабиринт из знаний. Воздух был густым и торжественным, наполненным неповторимым ароматом старой бумаги, переплетной кожи и воска. Царила благоговейная, почти соборная тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием страниц и мерным тиканьем старинных часов.
В самом центре этого величественного пространства, за небольшим круглым столом под настольной лампой с зеленым абажуром, сидела женщина. И она разительно контрастировала с окружающей аурой академической строгости. Молодая, лет тридцати, с растрепанными рыжеватыми волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались живописные пряди. На ней был не строгий костюм, а мягкий свитер цвета спелой вишни, а на шее болтались очки в ярко-желтой оправе. Она что-то быстро записывала в толстый журнал, а уголки её губ были приподняты в легкой доброжелательной улыбке — словно она знала какую-то забавную тайну, скрытую в этих тысячах книг.
Возле стола стояла небольшая очередь из трех учеников. Процесс был отлажен: библиотекарша — мисс Лидия, как она представилась следующему ученику, — находила фамилию в списке, называла номер стеллажа и полки, и ученик отправлялся вглубь книжных лабиринтов, чтобы вернуться с охапкой учебников, расписаться и уйти.
Наконец очередь дошла до них.
— Меган Гловер, — бойко назвала себя подруга.
Мисс Лидия провела пальцем с изящно наманикюренным ногтем по списку, быстро нашла нужную строчку и, посмотрев на Меган поверх очков, улыбнулась.
— Ряд седьмой, полки с пятой по седьмую. Добро пожаловать в выпускной класс, Меган.
Меган кивнула и сделала шаг в сторону, давая мне возможность подойти.
— Рейчел Роквуд, — четко назвала я своё имя, чувствуя, как под взглядом библиотекарши немного нервничает.
Мисс Лидия снова углубилась в список. Ее брови слегка сдвинулись, палец медленно скользил по колонкам фамилий. Наконец, она остановилась в самом низу страницы, где чернильной ручкой была сделана приписка на полях.
— А, вот вы где! — воскликнула она, и ее лицо снова озарилось теплой улыбкой. Она посмотрела на меня, потом на Меган, и кивнула. — Рейчел Роквуд, новенькая. Правильно? Вам тоже седьмой ряд, полки с пятой по седьмую. — Она перевела взгляд на Меган. — Меган, ты здесь не первый год. Покажешь, куда идти?
— Конечно, — тут же откликнулась Меган, беря меня под руку. — Не переживай, я тебя не заберу в дебри каталогов.
Мы двинулись вглубь библиотеки, в седьмой ряд. Проход между высокими стеллажами был узким и тихим, а свет сюда проникал лишь сверху, создавая ощущение уединенного грота. Меган, явно знакомая с расположением, уверенно шла вперед, скользя пальцем по корешкам.
— Алгебра... — пробормотала она, останавливаясь и снимая с пятой полки два одинаковых толстых тома. Один она протянула мне. — Биология... — С шестой полки последовали еще две книги. — Литература и вот, эти последние.
Она передала стопку мне, и я с удивлением пересчитала книги. В моих руках оказалось шесть учебников — ровно такая же стопка была и у Меган.
— И это всё? — не удержалась я, глядя на все же довольно внушительную кипу. — Всего шесть?
— Ага. — Меган, уже развернувшись к выходу, кивнула. — Это только основные — по ним будут самые важные домашки и контрольные. Остальные, вроде трудов или ОБЖ, нам будут раздавать прямо на уроках, а потом забирать. Чтобы мы, бедные и несчастные, не таскали на себе полунедельный запас макулатуры. Гениально, правда?
Я с облегчением вздохнула. По крайней мере, в этой сфере здесь был наведен идеальный порядок.
Мы вернулись к столу мисс Лидии, расписались в журнале и наконец направились к выходу. По пути болтали о чем-то незначительном, я расспрашивала про учителей, как вдруг сзади послышался быстрый, громкий топот. Я не успела даже обернуться, как мимо промчалась тень, и Меган с легким вскриком получила дружеский, но ощутимый подзатыльник. От неожиданности она выронила книги, которые с глухим стуком разлетелись по полу.
Парень, уже проскочивший мимо, лишь обернулся на бегу, и я узнала насмешливую ухмылку и серебряную серьгу из школьного альбома.
— Чтоб тебя, Ричи! — взвизгнула Меган, уже присевшая собирать учебники.
— Увидимся через пару дней, Пухляш! — крикнул он, и его голос веселым эхом раскатился по пустому коридору.
Я тут же присела на корточки, помогая подруге собрать разлетевшиеся учебники.
— И с какой стати он тебя «Пухляшом» обозвал? — не удержалась я от вопроса, с недоумением оглядывая худенькую фигуру Меган. Та с ее тощими ногами и острыми локтями была похожа на пухляша примерно как балерина — на борца сумо.
Меган, собирая последнюю книгу, фыркнула, но в ее глазах мелькнула не обида, а скорее досадливая ностальгия.
— А это, моя дорогая, эхо моего темного прошлого, — с пафосом провозгласила она, поднимаясь. — Лет до десяти я была настоящим пончиком. Облизывалась на каждую витрину булочной, а бабушка Ирма, чтобы меня утешить, вечно приговаривала, что я «не толстая, а крепко сбитая» и что «хорошего человека должно быть много». Потом в один прекрасный день я посмотрела на свои щеки на фото и объявила войну сахару. С тех пор не съела ни одной конфетки. Вот Ричи и не может забыть мои былые подвиги.
По пути домой, проходя мимо своего дома, я жестом показала на калитку.
— Заходи ко мне. Мама, наверное, еще не вернулась, посидим спокойно.
Она с готовностью согласилась. Войдя в дом, мы скинули обувь и поднялись в мою комнату. Меган с наслаждением плюхнулась на кровать с балдахином, отчего пружины жалобно заскрипели, а легкая ткань задрожала.
— Ох, — выдохнула она, раскинув руки, словно пытаясь обнять всю комнату. — А у тебя тут по-настоящему уютно. Как в маленькой крепости.
Мы полежали так несколько минут в комфортном молчании, глядя в потолок, пока разговор сам собой не перетек на наши жилища. Меган, перевернувшись на бок и подперев голову рукой, с легкой завистью провела ладонью по мягкому покрывалу.
— Вот честно, мне нравится твой дом. В нем есть душа. А у нас на чердаке, например, кроме пыли, еще и целая колония летучих мышей обитает. Иногда по ночам так шуршат и пищат, будто там у них проходят съезды вампиров. Мама говорит, что это «атмосферно», но лично мне немного жутковато.
— Повезло, — усмехнулась я. — У меня на чердаке только пауки, засохшие мухи и старый бабушкин секретер, который никому не нужен.
— Секретер? — Меган тут же подняла голову, ее глаза загорелись любопытством. — Настоящий, старинный? Покажи! Может, там спрятано что-то ценное.
Энтузиазм подруги был заразителен. Через пару минут мы уже стояли у люка на чердак. Я дернула за шнурок — лестница с скрипом опустилась вниз, и в лицо ударил знакомый спертый воздух, пахнущий древесной стружкой и забвением.
Лестница с громким скрипом приняла наш вес, и мы оказались в царстве сумрака и тишины, нарушаемой лишь нашими шагами. Чердак был огромным, его границы терялись во мраке. В слабом свете из единственного запыленного слухового окна виднелись горы коробок — картонные, серые от времени, проседающие под тяжестью содержимого, плетеные сундуки и чемоданы с оторванными ремнями. Повсюду валялись обрывки газет, пустые рамки от картин, сломанный стул с торчащей пружиной и какой-то желтый пластмассовый пупс без одной руки, уставившийся в пустоту стеклянными глазами. Воздух был густым и сладковатым, пахнущим старыми книгами, нафталином и пылью с многовековым запасом.
— Тут хоть снимай хоррор про призраков, — прошептала Меган, и ее голос прозвучал приглушенно в этой давящей тишине. Она достала телефон и щелкнула фонариком. Луч света, словно нож, разрезал темноту, выхватывая то паутину в углу, похожую на серебряное кружево, то груду старых бабушкиных платьев, бережно упакованных в целлофан, то ящик с елочными игрушками из прессованного стекла.
Мы пробрались к секретеру. При свете фонарика он выглядел еще более величественным и таинственным. Меган, не теряя времени, принялась методично открывать все ящики один за другим. Скрип дерева оглушительно громко разносился под сводами чердака. Но все они были пусты, если не считать пары засохших мотыльков и окаменевшей мышиной поклажи в углу.
— Ничего, — разочарованно выдохнула она, закрывая последний ящик.
— Постой, — Я протянула руку и провела пальцами по боковой стенке одного из выдвинутых ящиков. — Смотри, тут щель. И эта панель... она как будто отходит.
Меган направила луч света точно на указанное место. Действительно, небольшая деревянная вставка, всего несколько сантиметров в ширину, была вставлена в основной массив и почти не отличалась по цвету, но по периметру виднелась тончайшая, почти невидимая линия.
— Надо что-то тонкое и острое, чтобы поддеть, — заключила Меган, оглядываясь вокруг. — Ищем!
Наши поиски превратились в настоящее археологическое исследование. Мы перерыли несколько коробок, набитых старыми кухонными счетами и выкройками из журналов. Меган откопала ржавые ножницы, но они были слишком толстыми и громоздкими. Я, роясь в ящике с какими-то железными деталями от давно разобранной мебели, наткнулась на длинный, узкий предмет. Это была старая металлическая линейка для черчения, прочная, с немного отогнутым и затупленным, но все еще достаточно острым краем.
— Идеально! — воскликнула Меган.
Вернувшись к секретеру, я вставила край линейки в щель. Дерево сопротивлялось, издавая неприятный скрежещущий звук. С первой попытки панель лишь качнулась. Со второй — послышался треск, заставивший обеих вздрогнуть. С третьей, после упорного нажима, маленькая деревянная панель с тихим щелчком отскочила и упала им в руки, подняв облачко пыли. За ней открылся еще один ящик. Крошечный, потайной. И на его фронтальной части виднелось аккуратное маленькое отверстие под ключ.
— Вау, — выдохнула Меган, заглядывая в замочную скважину. — Ну что, Шерлок, ключ имеется? — спросила она, хотя по ее тону было ясно, что она не надеется на положительный ответ.
Я, все еще держа в руках отломанную панель, с сожалением покачала головой.
— Нет. Но он должен быть здесь. Сто процентов валяется в одной из этих коробок, — я обвела рукой все «богатство» чердака. — Просто нужно время, чтобы все это перебрать.
— Что ж, — Меган чихнула, поднимаясь с колен и отряхивая пыль с розового костюма, превратившегося в серый. — На сегодня детективных подвигов достаточно. Я, честно говоря, уже вся чешусь и чувствую, что скоро начну кашлять шариками из пыли. Давай выбираться отсюда, пока мы совсем не превратились в экспонаты для этого музея.
Спустившись обратно в комнату, мы с облегчением вдохнули свежий воздух. Чердак оставил после себя ощущение тайны, которая была так близко, но все еще надежно спрятана.
Мы просидели в моей комнате до самого вечера. Разговор тек легко и непринужденно, перескакивая с школьных тем на музыку и обратно, и я с удивлением ловила себя на мысли, что за весь день ни разу не вспомнила о Новом Орлеане — настолько занятым оказалось настоящее. Наше уединение прервал звук ключа в замке и голос мамы снизу:
— Девочки, я дома! Рей, ты тут?
— Всё, мне пора, — со вздохом констатировала Меган, поднимаясь с ковра и потягиваясь. — А то моя мама начнет звонить в колокола.
В этот момент я машинально бросившая взгляд в окно, замерла. Снова. Тот же высокий силуэт в темном капюшоне, вырисовывающийся в сгущающихся сумерках. В руке у него снова был тот же продолговатый, тяжелый на вид предмет.
— Мег, смотри, — тихо, но резко позвала подругу, не отрывая взгляда от окна.
Меган, нахмурившись, подошла и прислонилась лбом к прохладному стеклу.
— Ну, мужик идет в лес, вижу, — пожала она плечами, ее голос не выражал ни малейшего удивления или тревоги. — И что?
— И что?! — я повернулась к ней, в ее глазах читалось недоумение. — То есть у вас тут это в порядке вещей? С наступлением темноты люди запросто идут в чащу с... с лопатой, что ли? — я пригляделась, стараясь рассмотреть что человек нёс.
В голове у меня пронеслись картины из дешевых триллеров, и холодок пробежал по спине. Для меня, городской жительницы, такое поведение было верхом странности и потенциальной опасности.
Меган фыркнула, глядя на моё озабоченное лицо.
— Ой, да перестань! — она махнула рукой, отмахиваясь от моих тревог, как от назойливой мухи. — Может, он пошел хворост собирать для камина. Или у него там шампиньоны растут в определенном месте, вот он и ходит. А может, у него собака закопала кость, вот он и роет. В Кассиоре все друг друга знают, тут не затеряться маньяку-людоеду, поверь.
Её объяснения звучали настолько обыденно и логично с точки зрения маленького городка, что я на секунду усомнилась в собственной впечатлительности. «Может, я и правда накручиваю себя?» Но образ одинокого путника, исчезающего в черной пасти леса, не хотел так просто отпускать.
Мы спустились вниз, в прихожую, где пахло уличной прохладой и мамиными духами. Меган надела куртку.
— Ну что, — сказала она, поправляя капюшон. — Увидимся завтра? На воскресной службе?
Я на мгновение застыла, мысленно лихорадочно перебирая планы. Воскресенье... Церковь...
— Точно! — вырвалось у меня, лицо прояснилось. — Я совсем забыла! Да, конечно, увидимся.
Мы попрощались, дверь закрылась за Меган, оставив меня наедине с тишиной дома и собственными мыслями. Вечер прошел как в тумане: я поужинала с матерью, отвечала на её вопросы рассеянно, а потом, сославшись на усталость, поднялась к себе. Но даже лежа в кровати, вглядываясь в узоры теней на потолке, я не могла отогнать навязчивый образ: темный силуэт, растворяющийся среди деревьев, уносящий с собой тайну, которую моя подруга отказывалась замечать.
***
Утро воскресенья началось для меня с ощущения легкого, щекочущего нервы предвкушения. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь балдахин, казался сегодня особенно торжественным. За завтраком я механически намазывала тост арахисовой пастой, когда мой взгляд упал на мать, перебирающую почту.
— Мам, — начала я, откладывая нож. — А во сколько мы идем в церковь?
Мама отвлеклась от конвертов и посмотрела на меня поверх очков.
— Служба начинается в два, — ответила она, снимая очки и откладывая их в сторону. — Так что после обеда и соберемся.
До двух часов время тянулось мучительно медленно. Я попыталась почитать новые учебники, но буквы расплывались перед глазами. Я перекладывала вещи на полках, приводила в порядок стол и десятки раз подходила к окну, бесцельно глядя на улицу. Эта вынужденная пауза лишь сильнее накручивала мое любопытство и смутную тревогу.
— Мартиша написала, что они уже выехали и займут для нас места. Пора и нам. — объявила после лёгкого обеда мама.
Дорога к собору Сан-Франческо была на удивление оживленной. По мере приближения мы с матерью удивленно переглянулись. Мы ожидали увидеть скромную группу прихожан, но площадь перед церковью была заполнена людьми. Человек тридцать-сорок, все нарядно одетые — настоящее светское событие.
Мы медленно влились в поток людей, входящих через массивные дубовые двери. Переступив порог, я замерла, а мама тихо ахнула. Если снаружи собор поражал ухоженной роскошью, то интерьер был ослепительным.
Огромное, светлое пространство. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, но весь зал заливал поток разноцветного света из гигантских витражных окон. Они тянулись от пола почти до потолка, и на них были изображены не просто узоры, а библейские сцены и фигуры ангелов в синих, багряных и золотых одеждах. Лучи солнца, проходя сквозь цветное стекло, отбрасывали на каменные плиты пола и на лица людей призрачные переливающиеся пятна — синие, красные, зеленые.
Стены были расписаны фресками. В куполе над алтарем парил седовласый Бог-Отец в окружении херувимов. На стенах боковых нефов сцены из жизни святого Франциска сменялись изображениями парящих ангелов с ликами, полными неземного спокойствия.
И в самом центре, в алтарной части, на возвышении стоял массивный крест из темного, почти черного дерева. На перекладине был распят Христос из слоновой кости, но сам крест был окрашен в яркий, пронзительный алый цвет. Он горел, как раскаленный уголь, притягивая взгляд и контрастируя с бледным телом Спасителя. Эта деталь была одновременно шокирующей и завораживающей.
Люди тихо рассаживались на темные деревянные скамьи лицом к алтарю. Шепот прихожан, приглушенные шаги, торжественная тишина — всё создавало непередаваемую атмосферу. Воздух был наполнен смесью воска, ладана и старого камня. В этом пространстве, залитом мистическим светом витражей, время словно замедляло ход. Казалось, сама вековая вера, заключенная в этих стенах, накладывала вето на суету внешнего мира. Я чувствовала, как под воздействием этого места моя тревога сменяется странным, почти физическим ощущением покоя и благоговения.
Пробравшись сквозь толпу, мы заметили на скамье в центре энергично машущую рукой Мартишу. Рядом с ней сидела Меган, которая, увидев нас, с облегчением улыбнулась. Мы пробились к ним, извиняясь, и устроились: мама рядом с Мартишей, я — рядом с Меган.
— Еле вас отвоевали, — прошептала мне Меган на ухо, пока мы усаживались.
Я кивнула в ответ, но моё внимание было уже приковано к убранству собора. Я откинула голову назад, словно пьянея от высоты сводов, и с нескрываемым восхищением принялась разглядывать фрески, на которых застыли в вечном полете прекрасные и строгие ангелы.
Меган заметила моё выражение лица и тихо, с понимающей улыбкой спросила:
— Первый раз в таком месте?
Я медленно перевела на нее взгляд и так же тихо ответила:
— Да... Раньше мне не доводилось бывать в подобных местах. Это завораживает.
В этот момент последние разговоры стихли, наступила полная, звенящая тишина. Все взгляды устремились к алтарю. Из боковой двери вышел отец Антонио.
Теперь, при ярком свете, я наконец смогла его как следует разглядеть. Вместо традиционного облачения на нем был элегантный черный костюм безупречного кроя, под которым виднелась темная водолазка. Единственными деталями, указывавшими на сан, были небольшая серебряная запонка на манжете и узкий белый воротничок-колоратка. Его лицо, обрамленное темными волосами, казалось удивительно молодым и гладким, а глаза цвета темного меда смотрели на паству с бездонным спокойствием. В его осанке и плавных движениях была какая-то неземная грация. Он действительно был очень красив, но его красота была холодной и отстраненной, как у бизнес-консультанта, готового прочесть лекцию о духовных инвестициях.
Отец Антонио поднял руки в широком приветственном жесте, и его голос — глубокий, бархатный — без усилия наполнил весь собор.
— Дорогие братья и сестры! — начал он, и его слова, казалось, вибрировали в самом воздухе. — Я рад приветствовать вас всех в этом святом месте, в День Господень. Вновь и вновь мы собираемся здесь, под этими сводами, чтобы вместе вознести наши молитвы, найти утешение и укрепиться в вере. В мире, полном суеты и сомнений, этот дом Божий остается нашей тихой гаванью, местом, где душа может обрести покой.
Он сделал небольшую паузу, обводя взглядом прихожан, и его взгляд на мгновение, казалось, задержался на мне. Может мне просто показалось?
— Сегодня я хочу обратиться к вам со словами надежды из Евангелия от Матфея, — продолжил он, и его голос зазвучал еще проникновеннее. — «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Эти слова Спасителя — не просто обещание, данное две тысячи лет назад. Это живое приглашение, обращенное к каждому из нас здесь и сейчас. Сколько тягот мы несем в своих сердцах? Сколько тревог отягощает наши души? Но Господь говорит: придите. Оставьте ваши ноши у подножия этого алтаря. Обретите благодать в смиренной молитве и надежде на Его безграничную милость. Ибо лишь в вере, истинной и глубокой, мы обретаем силы нести свой крест и видеть свет даже в самой густой тьме.
Его слова лились плавно и убедительно, окутывая слушателей, как дымка ладана. Люди вокруг внимали, затаив дыхание, а я, несмотря на все свои сомнения, чувствовала, как его речь проникает и в меня, рождая странную смесь скепсиса и невольного любопытства.
Служба длилась около полутора часов и завершилась под торжественные звуки органа. Люди начали подниматься со скамей, неспешно направляясь к выходу. Небольшая группа задержалась у алтаря, чтобы перемолвиться с отцом Антонио. Мы с матерью уже повернулись к дверям, когда Мартиша легким движением остановила нас.
— Подождите нас снаружи, у фонтана, — тихо попросила она, многозначительно кивнув в сторону священника. — Мы всего на минуточку.
Мы вышли на залитую солнцем площадь и устроились на скамейке у подножия мраморной статуи. Минут через пятнадцать Мартиша и Меган вышли из церкви. Лицо Мартиши сияло безмятежным счастьем, а Меган шла, едва касаясь ногами земли, и её глаза блестели, словно в них отражалось само небо.
— Ну вот, теперь можем идти, — объявила Мартиша, подходя к нам с видом человека, совершившего нечто очень важное.
Взрослые тут же зашагали вперед, погрузившись в оживленную беседу, а мы немного отстали.
— Ну и о чем вы там так долго толковали? — не удержалась я, глядя на сияющее лицо подруги. — Ты вся светишься, как тот витраж.
Меган сжала мою руку, понизив голос до доверительного шепота.
— Мама попросила отца Антонио исцелить бабушку Ирму.
Я остановилась как вкопанная.
— То есть как... «исцелить»? — в моём голосе прозвучало неподдельное изумление. — Он что, умеет лечить? Врачи же... — я запнулась, не желая произносить вслух жестокий приговор, который поставили медики.
— Он особенный священник, — с горячей убежденностью прошептала Меган. — У него есть дар. Все об этом знают. Я сама не все истории помню, но... миссис Хиггинс, у нее была последняя стадия рака, врачи отправили ее домой умирать. А после того как отец Антонио помолился над ней... она прожила еще пять лет и умерла от банальной простуды! А мистер Руфус, он после аварии не мог ходить, а теперь спокойно себе бегает по утрам! Говорят, он что-то тихо читает на латыни, возлагает руки... и происходит чудо. Или просто светит маленьким золотым крестом, и болезнь отступает.
— Но если он такой могущественный, почему он не исцелит всех подряд в больнице? — скептически поинтересовалась я, в голове у которой тут же выстроилась стена из логики и неверия.
— Он не может помочь всем, — с легкой грустью в голосе объяснила Меган. — Говорят, дар требует огромной силы духа. Или это должно быть угодно Богу. Не каждому дано принять такое чудо. Но он согласился помочь бабушке! Правда, он уезжает не на долго домой в Италию, но сказал, чтобы мы, подошли к нему с бабушкой, когда он приедет.
Пока Меган продолжала нестись на крыльях надежды, я погрузилась в пучину своих мыслей. Неужели это возможно? Читает на латыни, светит крестиком — и рак, этот безжалостный механизм, ломающий тела изнутри, вдруг отступает? Это звучало как красивая сказка для тех, кому больше не на что надеяться. Жизнь и смерть разве не подчиняются своим жестоким и неумолимым законам? Семя прорастает, цветок увядает, звезда затухает. Всё имеет свое начало и конец. Бабушка Ирма, её измученное тело — разве несколько слов, даже самых священных, и прикосновение рук могут переписать то, что уже вписано в саму плоть? Это было бы не чудом, а нарушением самого порядка вещей.
Я смотрела на улыбающуюся Меган, на её веру — такую хрупкую и такую сильную — и чувствовала, как в душе борются два чувства: жалость и раздражение. Мне до слез хотелось, чтобы эта сказка оказалась правдой — ради Меган, ради её бабушки, чтобы в этом жестоком мире существовало простое и красивое чудо. Но мой собственный здравый смысл язвительно шептал: чудес не бывает. «Латынь, золотой крестик... И это должно победить любую болезнь? Серьезно?» С горечью думала я. Это был не леденящий ужас, а горькое разочарование в человеческой способности цепляться за самые призрачные надежды, когда реальность слишком сурова. Вся эта история казалась мне отчаянной, почти детской игрой в спасение — такой же далекой от настоящей жизни, как библейские притчи на стенах церкви.
У дома Гловеров мама тепло попрощалась с Мартишей, договорившись о кофе. Меган, все еще сияя, обняла меня на прощание.
— Ну что, — сказала она, — увидимся завтра в школе. Не проспи!
— Постараюсь, — с улыбкой кивнула я, имы с мамой пошли дальше по своей улице.

