
Полная версия:
Тени Кассиора

Кэтрин Ли Джой
Тени Кассиора
Пролог
Воздух в комнате стоял густой, тёплый, с привкусом пыли и типографской краски — пахло старыми книгами и прелыми половицами, как в чулане, где годами не проветривали. Я укладывала их в коробки. Сборник стихов от лучшей подруги — ей было пятнадцать, как и мне тогда, потрёпанный учебник физики, который мы ненавидели всей школой, и на каждой обложке оставался невидимый след: чьи-то пальцы, чья-то улыбка, чьё-то «до завтра», которого больше не будет. Я старалась двигаться механически, не давая себе задерживаться на деталях, потому что стоило замереть — и острая, тёплая тяжесть поднималась откуда-то из груди, подкатывала к горлу, мешала дышать. Завтра от всего этого останутся только выцветшие фотографии и неловкое молчание в трубке. Не будет воскресных утренних завтраков, когда солнце резало глаза сквозь огромные кухонные окна. Не будет дивана цвета шампанского с продавленными подушками, на котором мы спорили до хрипоты о сериалах и дурацкой музыке. Не будет моего окна — выхода в бестолковую, шумную, прекрасную жизнь Нового Орлеана, где каждый фонарь казался свидетелем какого-то маленького чуда.
Из-за тонкой стены, словно из погнутой консервной банки, доносились голоса родителей. Сначала неразборчиво; потом — отчётливо, с тем металлическим скрежетом, который появляется, когда люди перестают слышать друг друга и начинают только говорить. Я замерла с раскрытым фотоальбомом в руках, невольно затаив дыхание. Не подслушивать — не получалось. Толстые стены старого дома не спасали, когда ссора переваливала за ту грань, где слова становятся ядовитыми и рублеными, как битое стекло.
— …и ты в самом деле решила, что я отпущу её в эту дыру? — Голос отца звучал глухо, с тем усилием, с которым люди стараются держать себя в руках, но уже не могут. — Как, чёрт возьми, называется это место? Кассиор? Что она там будет делать? Досиживать в школе, где одни фермеры и святоши? Ты закапываешь её будущее, Салли. В прямом смысле.
— Я хочу, чтобы она просто могла дышать. — Мать ответила без резкости, даже слишком спокойно, и это спокойствие было хуже любого крика. — Нам нужна передышка, Андрэ. Иначе мы разобьёмся окончательно. Я ещё готова верить в то, что люди меняются… но вера имеет свойство заканчиваться ровно в тот момент, когда понимаешь, что ждать уже нечего.
— Мы могли бы попробовать сначала. Вместе. — Голос отца сел, потерял злость, стал почти умоляющим.
— Нет. — Просто, без жестокости, но без надежды. — Вместе уже не получится. Знаешь, что самое страшное? Ты промотал не деньги. Всё, что мы строили — всё, ради чего не спали по ночам — ты промотал безвозвратно. Одним мгновением. Даже не заметив.
Слово «Кассиор» ударило как щелчок взведённого курка. Мать нарочно не произносила его при мне. Я отложила альбом, открыла ноутбук и вбила название в поиск.
Результат — скупой, серый, официальный. Маленький город на севере Луизианы. Население — чуть больше трёх тысяч. Школа одна. Единственное, что выделяло его среди прочих: река, огибавшая окраины, и старый собор Сан-Франческо. Построен итальянцами. Заброшен после наводнения, которое местные до сих пор называли не иначе как «божья кара».
Тихая гавань для беглецов и клетка для тех, кто ещё не понял, что бежать не от чего.
Я закрыла крышку ноутбука и положила ладони на колени, глядя в пустоту. Тяжесть в груди больше не была тёплой и острой. Она стала другой — холодной, плотной, идеально гладкой, как речная галька, которую держишь во рту, боясь проглотить.
Ссора за стеной перестала быть просто разговором — она свернула в ту точку, когда люди уже не слышат слов, а только собственное дыхание и звон в ушах.
— Я не отпущу вас. Просто так. — Голос отца сорвался на хриплый полукрик, в котором от злости осталась только бессильная тоска.
— Ты уже отпустил, Андрэ. — Мать ответила почти шёпотом, но этот шёпот был страшнее крика. В нём не было ни боли, ни обиды. Только пустота. — Всё, что мы считали дорогим, осталось где-то по дороге. Без тебя. Без меня. Без нас.
Тяжёлые шаги, короткая пауза — и входная дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла в буфете. Он ушёл. Снова.
Я не двинулась с места. Зачем? Прощаться с тем, кто уже давно отсутствует в твоей жизни физически, — только тратить последние силы, которых и так почти не осталось. Горло сдавило горьким, солоноватым комом. Обида на отца — за слабость. На мать — за то, что не остановила этот поезд раньше. На весь этот грёбаный мир, который решил, что одного Нового Орлеана мне мало, и надо добить меня этой дырой под названием Кассиор.
Я снова взяла фотоальбом. Вот мы на пляже — отец подбрасывает меня в воздух, мама смеётся, прикрывая лицо рукой. Вот выпускной: дурацкие наряды, чужие родители за кадром, а мы, пацаны и девчонки, которые клялись дружить вечно. Сейчас эти клятвы казались смешными и жестокими одновременно.
Слёзы пришли не сразу. Сначала глаза просто защипало, потом картинка поплыла, и на пластиковую страницу упали первые капли — горячие, тяжёлые, бессмысленные. Я вытирала их рукавом, но они всё текли и текли, оставляя мокрые следы поверх наших лиц. Я прощалась не с домом. Дом — это стены, их можно построить новые. Я прощалась с той собой, которая ещё умела верить в «хэппи-энд».
Стук в дверь — короткий, неуверенный, как будто человек на пороге не был уверен, что его вообще хотят слышать. Я вздрогнула. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась мама.
Она выглядела старше. Не так, как бывает после бессонной ночи, — по-другому, глубже. Будто кто-то внутри неё перегорел, но вместо пепла осталась чистая, холодная решимость. Глаза сухие, под ними тени, губы сжаты в тонкую нитку.
— Рей. — Голос севший, с хрипотцой, будто она долго молчала или пыталась не закричать. — Поможешь мне на кухне? А потом… — она запнулась, на секунду отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня. — Потом закажем ту самую пиццу с пепперони. Как раньше. Идёт?
Это не было обещанием, что всё наладится. Не было сладкой ложью, которой кормят детей, чтобы они не боялись. Это было признанием: «Я тоже сломана, я тоже не знаю, что будет завтра, но сейчас — я здесь, и я с тобой». Белый флаг, поднятый не перед врагом, а перед самой жизнью.
Я медленно подняла голову. Глаза саднило, лицо горело, и каждое движение век давалось с трудом — слёзы высохли, оставив после себя противную липкую корку на ресницах. Я кивнула. Говорить не стала — голос всё равно бы дрогнул, разбив этот хрупкий, только что заключённый мир на куски.
Последняя коробка с фотоальбомами ушла в общий ряд, закрытая и перетянутая скотчем так, будто от этого зависела её сохранность на века. Я поднялась с пола, колени затекли. Мама протянула руку — не в попытке утешить, а просто чтобы помочь встать. Я замерла на секунду, потом взяла её ладонь. Прохладная, шершавая от картона, с едва заметной мозолью на указательном пальце — вечная дань подписям и документам. Но рукопожатие было твёрдым, уверенным, почти мужским.
Мы пошли по коридору молча. Коробки громоздились вдоль стен, образуя узкий проход, похожий на лабиринт. Пахло пылью, старой тканью и тем особым запахом пустоты, который появляется в доме, когда из него выносят жизнь.
Кухня встретила нас зоной тихого апокалипсиса. Шкафы стояли распахнутыми, как рты умерших великанов. На столешнице сиротливо лежали три кружки — последние, непокорные. Мама остановилась у окна, окинула взглядом поле боя и указала подбородком на верхний шкаф:
— Остался последний бастион. — Она даже попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Готовься к битве с контейнерами. И крышками, которых всегда на одну меньше.
— Только если ты не будешь орать, когда я снова не попаду крышкой по размеру, — ответила я. Улыбка получилась вымученной, почти судорожной, но — живой. В отличие от всего, что происходило здесь последние месяцы.
— Дорогая, я твоя мать. Орать — это моё священное право, — фыркнула она, и в этом звуке на секунду проскользнуло что-то настоящее, тёплое, давно забытое. — Это, считай, единственное преимущество в моём положении.
Она протянула мне рулон пузырчатой плёнки и с едва заметным озорством в глазах добавила:
— Так что давай, пузырькуй, а я потом покричу для пущего эффекта.
Я принялась за работу — стаканы один за другим уходили в пузырчатую плёнку, превращаясь в бесформенные коконы. Мама молча доупаковывала столовые приборы, и каждое её движение было отточено до автоматизма: вилка к вилке, нож к ножу, ложка поверх ложки. Я ловила её взгляды, пытаясь выбрать момент. Может, сейчас? Нет. Не сейчас. Она орудовала на кухне с той сосредоточенной жестокостью, с какой командир расставляет последних солдат перед атакой — понимая, что часть из них не вернётся.
Я помнила: мама никогда не любила говорить о городе, где выросла. Всегда уходила от темы, переводила на другое, отшучивалась или просто замолкала с таким видом, будто вопрос был неприличным. Но сейчас, в этой полупустой квартире, среди коробок и лопнувших надежд, старые уловки казались неуместными. Может быть, именно здесь и сейчас, за последним общим делом, она даст мне настоящий ответ?
— Мам… — Голос хрустнул, как сухая ветка под ногой. Я кашлянула. — Про этот… Кассиор. В интернете почти ничего. Только три тысячи человек и одна школа. Звучит как конец света, если честно.
Мама замерла. Нож так и остался в её руке — она смотрела сквозь него, сквозь меня, сквозь стену, в какое-то своё, недоступное мне пространство.
— Я бы не сказала, что конец, — ответила она тихо, почти без интонации. — Просто другое место. Тихий уголок. Без суеты, без этого вечного шума. Иногда тишина нужна, чтобы наконец услышать себя.
У мамы всегда была эта привычка — выдавать фразы, которые хотелось записывать в цитатник. Красиво, правильно, ровно. Только сейчас мне была нужна не поэзия. Не абстракции под соусом мудрости. А ответы — чёткие и ясные.
— И что там делать? — Паника прорвалась наружу, я даже не пыталась её спрятать. — Чем, чёрт возьми, занимаются люди в такой дыре? Кофейни, парки, кинотеатр — там есть хоть что-то живое?
— Кое-что есть, — спокойно ответила мама, снова берясь за упаковку. — Река, например.
— Река? — Я не сдержала усмешки. — Да, звучит захватывающе. Прям уже собираю чемоданы.
Мама даже не повернула головы. Только бросила быстрый, тяжёлый взгляд из-под опущенных век. Молчаливый, но очень точный: «Может дашь договорить?».
— И лес, — продолжила она, как будто ничего не случилось. — Летом купались, загорали. Мы с подругами пропадали там с утра до ночи. — Пауза, короткий вздох. — А ещё есть старая библиотека. И пекарня миссис Мэтти. Она печёт лучшие черничные пироги в штате. Это я тебе как уроженец говорю.
— Три тысячи человек, — повторила я с нажимом, вцепившись в эту цифру как в соломинку. — Это же размер нашей школьной трибуны. — Я помолчала, переваривая. — Ты, наверное, знала всех?
— Почти всех, — кивнула мама без ложной скромности. — И все знали меня. В этом есть своя защищённость… и своя духота. — Она подняла на меня глаза. — Но сейчас, думаю, самое то.
— А дом… — Я сделала осторожный шаг на неизвестную территорию. — Бабушкин дом. Какой он?
Лицо матери переменилось. Не резко, нет — словно кто-то включил невидимый свет изнутри. Улыбка тронула уголки губ, разгладила морщины вокруг глаз.
— Небольшой. Деревянный, двухэтажный. Крашенный в бледно-персиковый — представляешь? Во дворе огромный старый дуб. Мы с подругой часами на нём сидели, болтали ногами, сплетничали. — Она понизила голос до заговорщического шёпота. — А на чердаке… там целый склад. Настоящие сокровища. Винтаж, старьё, вещи с историей. Ты же всегда такое любила. Ещё спасибо мне скажешь за это приключение.
— «Сокровища» — это сервиз с трещинами и коллекция засушенных бабочек? — уточнила я, ловя момент, когда она склеивала очередную коробку скотчем.
— Среди прочего, — улыбка не сходила с её лица. — Там есть кое-что серьёзнее. Прадедушкин секретер, например. Я всегда подозревала, что внутри есть потайные ящики.
— Ладно. — Я выдохнула, отпуская последнее сопротивление. — Звучит убийственно скучно, но уже не так катастрофично. Главное, чтобы в твоём секретере не оказалось чьих-то засушенных ушей.
— Я обещаю. Только бабочек, — ответила мама с притворной, почти церемонной серьёзностью.
И в этот момент что-то переменилось.
Не воздух — он оставался таким же пыльным и сладким от старых обоев. Не свет — лампочка под потолком всё так же тускло освещала горы коробок. Переменилось нечто другое, то, что копилось, между нами, последние месяцы: невысказанные обиды, опущенные взгляды, ложь во спасение, которую мы обе упрямо называли «тактичностью».
В этой дурацкой, почти детской угрозе про уши и такой же дурашливой клятве вдруг проступил древний ритуал. Мы заново учились разговаривать — не словами, а интонациями, полувзглядами, короткими смешками, которые смывают напряжение, как вода смывает песок. Мы нащупывали опору, и этой опорой оказалось не расписание переезда и не финансовые расчёты, а банальное «я тебя слышу, и ты не одна».
Это не было победой. Никакой катарсис не случился, оркестр не заиграл, занавес не упал. Это была передышка. Хрупкая, не обещающая ничего, кроме нескольких спокойных минут. Но после долгой осады, когда за стенами — потерянный дом, а впереди — чёрт знает что, даже короткое перемирие ощущается как чудо.
И, возможно, в этом уже скрывалась та самая победа, о которой не пишут в учебниках истории. Негромкая, незаметная, но настоящая.
ГЛАВА 1
Тишина, которая наблюдала
Солнечный свет, бледный и безразличный, пробивался сквозь щели в жалюзи, рисуя на запыленном полу полосы. Десять утра. В комнате всё ещё пахло одиночеством. Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как тикают часы, отсчитывая последние секунды моей старой жизни. Мне не нужно было просыпаться — я и не спала. Но это состояние было совсем другим — не подвешенным, а наполненным тихим, растущим ожиданием. Как перед началом большого путешествия, когда чемодан уже собран, и осталось только сделать первый шаг. «Было» уже упаковано в картонные коробки, а «будет» пахло черничным пирогом и речной прохладой. И это «будет» стало гораздо интереснее. Размышления прервал стук в дверь, мягкий, но настойчивый.
— Рейчел? Ты проснулась? — в дверь осторожно заглянула мама.
— Да, — мой голос прозвучал хрипло. — Я встаю.
Мама вошла в комнату. Она была уже одета — темные джинсы, простая футболка, волосы убраны в тугой хвост. Легкий макияж — ровный тон, чуть подведенные глаза — скрывал следы усталости и добавлял лицу собранности, даже решительности. Она выглядела так, будто провела утро в битве с хаосом переезда — и явно побеждала.
— Иди завтракать, — мягко сказала она. — Я нажарила оладий. И кофе свежий сварила. Нужно подкрепиться перед дорогой.
Я молча кивнула и поднялась с кровати. На ощупь нашла на стуле свои любимые джинсы-клеш и винтажный корсет песочного оттенка. Одежда легла на меня с привычной, почти утешительной легкостью, даже если сегодня мне было не до стиля. Основная часть моего гардероба уже ждала в машине.
Я вышла в коридор и замерла. Пустота меня оглушила. Исчезли не только коробки, но и сама жизнь, что кипела здесь еще вчера. Полы были чисто вымыты, а мебель, которую мы оставляли новым хозяевам, стояла на своих местах, но это лишь подчеркивало опустевшее пространство. Воздух был неподвижным и звонким, как в музее после закрытия, а каждое движение, каждый шорох отзывался гулким эхом. Дом, который еще вчера был полон вещей и воспоминаний, сегодня стал просто скорлупой. Чужим и холодным местом.
На кухне пахло сладкими оладьями и горьким кофе — знакомый уютный запах, который сегодня казался предательским и временным. На столе, одиноко, стояла одна тарелка с аккуратной стопкой оладий и кружка кофе. Я всегда просила наливать в кофе апельсиновый сок вместо молока — эксцентричная привычка, над которой часто подшучивали друзья, но без которой утро теряло свои краски.
Я села, машинально отломила кусок. Он был теплым, вкусным, но комом вставал в горле. Я наблюдала за матерью, как та перепроверяла документы на столе, поправляла идеально ровную штору, ее движения были точными и собранными, будто она мысленно уже проходила последний пункт в длинном списке дел. Она была готова. Абсолютно.
— Мы уезжаем прямо сейчас? — наконец спросила я, отодвигая почти полную тарелку.
— Да. — Мама обернулась, опершись о столешницу. — Машину я уже загрузила. Осталось только позавтракать и вымыть эту посуду. Больше ничего.
— Погоди. — я посмотрела на нее с внезапной тревогой. — Ты хочешь сказать, что сама таскала все эти тяжеленные коробки?
Вопрос повис в воздухе. Мама отвела взгляд, вытирая уже сухую ложку.
— Нет, — тихо сказала она. — Андре... он заходил сегодня утром. Помог погрузить самое тяжелое.
Имя отца прозвучало как гром среди ясного неба. Я резко подняла глаза на маму. Так он был здесь. Помогал. И даже не зашел. Не попрощался. В горле запершило, но я лишь сжала вилку чуть крепче. Типично. Очень на него похоже — сделать что-то практичное и удобное для себя, избегая всего сложного и эмоционально затратного. Несколько коробок оказались проще, чем одна прощальная фраза с дочерью. Я медленно выдохнула, отодвинула тарелку.
— Понятно, — все, что я смогла выдавить.
— Он просил передать, что любит тебя, — добавила мама, и ее голос впервые за все утро дрогнул. Она резко повернулась к раковине, делая вид, что что-то там поправляет. — Собирайся, пора ехать. Кассиор ждет.
Звучало так, будто город был живым существом, которое терпеливо сидело у дороги. Что ж, посмотрим, чего он стоит.
Внизу у подъезда нас уже ждал отцовский пикап, груженный под завязку. Высокая, темно-бордовая машина с потертостями на бампере и следами былых поездок выглядела как верный пес, готовый к долгой и невеселой дороге. Коробки, затянутые в брезент, напоминали огромный горб какого-то мифического существа.
Мама решительно запрыгнула в кабину, повернула ключ зажигания, и двигатель отозвался низким, мощным рычанием. Я же забралась на пассажирское сиденье, захлопнула дверь, и привычный мир остался за стеклом, уступив место тесному пространству салона, где пахло бензином, старой кожей и дорогой, которая только начиналась.
— Можно я подключусь? — Не дожидаясь ответа я быстрым движением подключила телефон к автомобильной системе и принялась листать плейлисты, стараясь выбрать что-то подходящее для долгой дороги.
— Только давай что-то не нудное, — вздохнула мама, глядя на дорогу перед собой. — У нас путешествие, а не похоронная процессия.
—В этом мы странным образом солидарны, — загадочно улыбнувшись я тыкнула на плей в своем плейлисте.
Через секунду салон грузовика взорвался мощными, узнаваемыми с первых аккордов звуками. Энергичный рифф гитары, бойкие барабаны и хриплый, полный адреналина голос провозгласили "Living easy, living free..."
Мама на секунду замерла, потом медленно, очень выразительно закатила глаза к потолку машины и тихо, будто сама себе, прошептала:
— О боже... Дай мне сил.
Но я всё же заметила, как уголки ее губ дрогнули, сдерживая улыбку. Она сама прибавила громкость, и вот мы уже неслись по улицам Нового Орлеана под крики Бона Скотта, оставляя позади пустую квартиру, долги и старую жизнь. Возможно, это и вправду была дорога в ад. Но по крайней мере, мы ехали по ней с отличным саундтреком.
Примерно через час, шоссе, что сначала было широкой, уверенной в себе лентой асфальта, уносившей нас прочь от душного смога Нового Орлеана, начало меняться почти незаметно. Сначала просто стало на полосу уже. Потом исчезла разметка — стертая до призрачных, угадываемых лишь по памяти линий. Асфальт под колесами пикапа сменился старой, в заплатах и волнах, бетонкой, которая гудела на стыках плит глухим, похоронным барабанным боем.
По краям дороги, где раньше теснились заправки, закусочные и придорожные киоски с сувенирами, теперь стояли лишь скелеты цивилизации. Ржавый остов грузовика, поросший снизу вьюнком; заброшенный мотель с выбитыми глазами-окнами и выцветшей вывеской «VACANCY», мигавшей последней лампочкой, как нервный тик; одинокий плюшевый мишка, лежащий в грязи на обочине. Казалось, сама жизнь здесь пошла на убыль, сжалась, отступила вглубь, оставив после себя лишь этот выцветший, потрескавшийся фасад.
Воздух, хлынувший в открытые окна после того, как кондиционер сдался с тихим всхлипом, был не просто влажным. Он был плотным, телесным, как пар из скороварки. Он пах не просто прелью и стоячей водой. В его ароматическом букете угадывалась сладковатая вонь гниющих на болотах кипарисов, едкий дымок от сожженного где-то пластика и под всем этим — тяжелый, металлический привкус.
— Три часа. Три часа мы едем, чтобы вдыхать этот коктейль из дерьма и печали? — Я с силой выдохнула, смотря в потолок. Все тело затекло и ныло от бесконечной тряски.
— Не драматизируй. Это просто болото, обычное для этих мест, — голос матери звучал уставшее, чем три часа назад, выдавая ее собственное напряжение. Она прищурилась, вглядываясь в дорогу. — Должны быть уже близко. Кассиор как раз где-то за этим лесом.
Пейзаж за стеклом медленно сползал в сумрак. Яркая зелень поблекла, сдавленная наступающей стеной леса. Чаща подступала к самой обочине, непроглядная и плотная, как черный бархат. Солнечный свет, и без того жидкий, с трудом пробивался сквозь переплетение крон, превращаясь в узкие, пыльные лучи, которые выхватывали из полумрака причудливые корни и стволы, покрытые толстым слоем мха.
Дорогу теперь обрамляли не поля, а бесконечные колонны деревьев, уходящие вглубь, в неподвижную, зловещую тишину. Воздух стал еще гуще, наполнившись запахом влажной земли, гниющей хвои и чего-то древнего, дикого. Испанский мох свисал с ветвей не седыми прядями старухи, а скорее как бледные, развевающиеся саваны, скрывающие то, что прячется в глубине. Лес молчал, но это была не мирная тишина, а напряженное, выжидающее молчание. Казалось, он не просто рос здесь — он наблюдал. Влажно поблескивающие в сумерках стволы напоминали мокрую кожу невиданных существ, а перекрученные ветви складывались в узоры, которые хотелось разгадать, но которые тут же забывались, ускользая, как сон.
Радиоприемник стал главным индикатором нашего приближения к Кассиору — и это приближение было тревожным. Сначала уверенный сигнал из Нового Орлеана начал сдавать. Затем веселый голос диджея сменился хриплым, задушевным блюзом из какой-то местной станции. Мужчина пел о потерянной любви и реке слез, и его голос, пробивавшийся сквозь легкий треск, звучал удивительно к месту.
Чем глубже мы уезжали в чащу, тем отчаяннее боролся радиоприемник. Блюз начал захлебываться, слова тонули в нарастающем море статики и шипения. Мама автоматически потянулась к ручке настройки, покрутила ее, но из динамиков доносились лишь обрывки фраз, поглощаемые белым шумом. Казалось, сама местность глушила любые внешние сигналы, отрезая нас от остального мира.
И вдруг, сквозь этот хаос, на полную громкость прорвался чей-то голос. Это не была музыка. Это был оглушительный, истеричный крик проповедника, визгливо вещавшего о грехе и очищении огнем. Звук был настолько резким и чужим, что мы обе вздрогнули. Он прозвучал всего пару секунд — и затем с резким щелчком мама выдернула ручку выключения.
В салоне воцарилась абсолютная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь воем ветра в окнах и зловещим стуком колес. Эта тишина была хуже любого шума. Она означала лишь одно: связь с нормальным миром окончательно прервалась. Мы были в зоне действия Кассиора.
Проехав еще с километр по темнеющей дороге, мы наконец увидели его. Знак «Добро пожаловать в Кассиор» был больше похож на надгробие. Деревянная доска почернела от времени и влаги, краска с букв почти вся облупилась, оставив лишь призрачные следы. Одна сторона знака просела в землю, отчего он стоял под углом, словно кланяясь каждому въезжающему с горькой иронией. Население — «~3000» — кто-то зачеркнул и вывел сверху кривыми цифрами «3112». Машина медленно проползла мимо, и эта кривая цифра, почему-то, впечаталась в мою память.
За знаком мир снова переменился. Мрачный лес отступил, уступив место аккуратным, но неброским домикам с верандами. Это был маленький жилой квартал. Трава на лужайках была подстрижена, кое-где виднелись скульптурки гномов, поблекших на солнце. На крыльце одного из домов сидел старик в кресле-качалке и неподвижно смотрел на проезжающий пикап. Он смотрел не враждебно, а с безмолвным изумлением, словно видел призрака. На крыльце следующего дома женщина поливала герань и, услышав звук мотора, просто на секунду подняла глаза и дружелюбно кивнула проезжающей машине.
— Ну вот, — в голосе матери наконец послышались нотки настоящего, а не наигранного облегчения. — Смотри, совсем не так плохо, правда? А вот и та самая пекарня! Я тебе рассказывала, какие у них были круассаны!

