Помню ради тебя

Я молча переваривал её слова, чувствуя, как внутри нарастает странное, глухое упрямство.

— Знаешь, Поль… А это ведь даже лучше, — глухо отозвался я, поднимая на неё взгляд своих потемневших голубых глаз. — Если с чистого листа — значит, я с самого начала смогу всё сделать правильно. Не буду кретином. Не буду давить, как этот придурок Морковин из её прошлого. Начну с нуля.

— Очень смешно, — фыркнула Полина, но в её глазах проскользнуло уважение. — Ладно, Ромео. Будем надеяться, что твой рукописный статус парня на полях её не напугает.

Входная дверь моей спальни тихо щелкнула, и в коридоре показалась массивная, грузная фигура отца. Он тяжело прошествовал на кухню, где мы с Полиной сидели за столом над остывшими чашками, и сразу же сделал знак рукой. Полина мгновенно подорвалась с места, готовая бежать к сестре, а я рванулся следом за ней.

Но отец резко выставил вперед свою огромную ладонь, упираясь мне прямо в грудь, и с силой впечатал меня обратно в стул. Мне он даже встать не дал.

— Она тебя не помнит, сын, — глухо, без привычного пафоса и криков проговорил он, и от этих его слов у меня внутри всё просто рухнуло в бездну. — Полина, иди туда, осмотри её. А ты, Максим, пока что посиди здесь. Не надо её лишний раз пугать. Ей сейчас и так несладко.

Полина сочувственно зыркнула на меня, перехватила свою медицинскую сумку и пулей вылетела из кухни в коридор. Захлопнулась дверь спальни. Мы остались с отцом вдвоём в залитой полуденным солнцем комнате.

— Совсем не помнит? — с трудом выдавил я из себя, чувствуя, как горло перехватывает мертвой хваткой, а пальцы до хруста сжимают края деревянного стола. В голове набатом застучали её ночные сообщения про дуэль, аварию и брата. Сука, неужели всё стерлось? Весь наш книжный спор, её улыбка, её признание на полях?

— Нет, — как-то непривычно печально и тихо он покачал своей седой головой, глядя на меня сверху вниз. Батя впервые не орал, и от этого его спокойствия становилось только страшнее. — Сказала, что сейчас помнит, что ехала к какой-то подруге, и больше ни хера. Твою физиономию она точно не признает. Отца твоего она вспомнила, а тебя — нет. Так что остынь, Макс.

— Дерьмово… — мертвым голосом отозвался я, откидываясь на спинку стула и тупо уставившись в потолок.

Внутри всё выжигало от дикой, удушливой беспомощности. Дерьмово — это еще мягко сказано. Это был полный, тотальный пиздец. Я всю ночь выворачивал душу наизнанку, пробивал её прошлое, нагло накорябал в её ежедневнике «МОЙ ПАРЕНЬ», надеясь, что смогу защитить её от Туманова и стать её единственной стеной. А она проснулась в моей постели и даже не знает, кто я такой.

17.

Алексия

Я приоткрыла глаза, и меня тут же ослепил резкий, безжалостный дневной свет, бьющий из огромного окна. Голова раскалывалась так, словно по ней прошлись тяжёлым молотом. Я попыталась сфокусировать взгляд и обнаружила, что лежу в совершенно незнакомой, просторной и дорого обставленной спальне. Но самым пугающим было то, что прямо надо мной нависали трое мужчин. Один из них — пожилой, седовласый человек в белом халате, скрупулёзно поправлявший какую-то трубку. А рядом с ним стоял мужчина, чья массивная, мощная фигура показалась мне до смущения знакомой. Он был огромным, плечистым и властным — один в один как мой собственный отец.

— Матвей Александрович?.. — хрипло, едва ворочая сухим языком, проговорила я.

Память выдала его имя откуда-то из глубин подсознания. Строительный партнёр папы. Я испуганно дёрнулась, пытаясь резко сесть на постели, но врач в халате тут же мягко, но настойчиво прижал меня обратно за плечо.

— Лежите, лежите, Алексия, не делайте резких движений, у вас капельница стоит, — строго, по-медицински остановил он меня.

— Верно, Алексия, — негромко усмехнулся Матвей Александрович. Его суровое лицо немного разгладилось. Он тяжело опустился на самый край кровати, бесцеремонно, но как-то по-отцовски бережно беря мою ледяную ладонь в свою огромную, мозолистую руку.

— Что вы тут… э-э… Или я… Где я вообще? — я растерянно оглядывала чужие стены, чувствуя, как внутри нарастает липкая, удушливая паника.

— Ты у меня дома, девочка, — ровно отозвался Романов-старший, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Как чувствуешь себя?

— Нормально… — я выдохнула и свободной рукой судорожно схватилась за левый висок. Кожа там отозвалась резкой, пульсирующей болью. — Болит только немного. Голова.

— Конечно болит, — понимающе качнул онголовой. — Помнишь, что вообще случилось? Как ты здесь оказалась?

— Матвей, ну ты загружаешь её слишком сильно, она ведь даже до конца не проснулась! — недовольно подал голос врач в халате, поправляя очки на переносице.

— Завались, Антон, я сам прекрасно знаю, как правильно, — грубо и резко отрезал Матвей Александрович, даже не повернув к нему головы.

От этого его громоподобного баса и внезапной, первобытной мужской агрессии я в ту же секунду испуганно вздрогнула, сильнее вжимаясь в подушку. У него был страшный, тяжёлый характер. Но мужчина тут же перевёл взгляд обратно на меня, и его лицо удивительным образом снова подобрело.

— Так что ты помнишь, милая? — тихо спросил он.Я замерла, вглядываясь в его лицо. Его яркие, пронизывающие глаза были смутно на чьи-то похожи… На чьи-то очень близкие и одновременно пугающие. И это его раскатистое слово «милая»… В голове отчаянно, до тошноты зазвенело. Стены перед глазами на мгновение поплыли, а рваные картинки в памяти закружились, отказываясь складываться в единое целое.

— Помню… — я судорожно сглотнула, пытаясь зацепиться хоть за какую-то деталь. — Помню, к подруге поехала. С… не помню с кем. И всё.

Больше в голове не всплыло абсолютно ничего. Ни университет, ни лица друзей, ни то, как я здесь оказалась — полная, глухая пустота. Моя память снова решила сыграть со мной в прятки, заблокировав огромный пласт жизни после сильного удара.

Матвей Александрович внимательно посмотрел на меня, и его суровое лицо на удивление смягчилось. Он слегка сжал мою холодную ладонь, ободряюще похлопав по ней сверху.

— Ну ничего, милая, пройдёт, — негромко, успокаивающе проговорил он, и в его глубоком басе больше не было той пугающей резкости. — Отдыхай пока, не нагружай голову. К тебе сейчас сестра зайдёт.

— Спасибо, — судорожно выдохнула я, чувствуя, как паника в груди начинает понемногу уступать место сильной усталости.

Романов лишь улыбаясь кивнул мне на прощание. Он плавно поднялся с края кровати, сделал знак врачу, и они оба направились к выходу из спальни.

В ту же секунду дверь пошире распахнулась, и мужчины вышли в коридор. Вместо них в комнату стремительно зашла Полина. Её встревоженное, родное лицо тут же вернуло мне хоть какое-то чувство безопасности.

— Ну что, герой асфальта, как дела? — тихо проговорила Полина, с грустной улыбкой глядя на меня сверху вниз.

— Болит всё… — прошептала я, чувствуя, как на глазах снова закипают горькие, жгучие слёзы.

— Ну ты чего, глупенькая? — она тут же забралась с ногами на эту огромную, роскошную кровать Романовых, улеглась по другую сторону от меня и крепко, бережно притянула в свои тёплые объятия. — Ну подумаешь, память опять отшибло. Первый раз, что ли? Прорвёмся. Там ничего важного не пропало, обещаю тебе. Так, двое парней крутились вокруг, точь-в-точь как из твоего этого дурацкого любовного романа. Но и это вспомним, ежедневник твой при нас.

И тут в тишине комнаты оглушительно зазвонил телефон сестры. Полина тут же подскочила на матрасе, мгновенно хмурясь и вытаскивая трубку из кармана.

— Мама звонит… — одними губами одёрнула она меня.

В итоге Полина быстро отошла к окну, судорожно и очень тихо отвечая в трубку лишь короткие «да», «нет» и «я поняла». Её плечи напряглись, а лицо с каждой секундой бледнело всё сильнее. Когда она наконец нажала отбой и повернулась ко мне, её взгляд был полон паники.

— В общем, Лесь… Сюда твой отец едет. Попов-старший лично вылетел, как только узнал. Походу, получим мы сейчас все по первое число…

— Это всё из-за меня… — я разревелась ещё больше, утыкаясь лицом в ладони. Паника накрыла меня с головой. — Всё из-за меня!

Страх того, что меня сейчас насильно запрут, лишат крошечной свободы и увезут обратно в Городец, заставил меня действовать на чистом адреналине. В каком-то полубезумном порыве я зажмурилась и просто со всей силы вырвала иглу капельницы из своей вены. На белую простыню брызнула пара капель крови.

— Полина, а если он заберёт меня домой?! — испуганно закричала я, прижимая пальцем место укола. — Если он заставит меня вернуться?!

— Эй, тихо, ты с ума сошла?! Зачем выдернула?! — ахнула Полина, бросаясь ко мне и зажимая мою руку ватным тампоном. Она строго посмотрела на меня, но в её глазах не было злости, только глухая защита: — Ну и что, если заберёт? Побудешь там, успокоишься и всё равно вернёшься ко мне. Я тебя не оставлю, слышишь? Успокойся, Леська, дыши!

Я начала судорожно, прерывисто дышать, пытаясь справиться с подступающим приступом паники. Полина действовала молниеносно: она тут же достала из сумки антисептическую салфетку, обработала вену и ловко наляпала на мою руку широкий пластырь, прижав его пальцами.

— Раз чувствуешь себя нормально, значит, подбираем хвосты и быстро потопали отсюда, — решительно и тихо скомандовала сестра, закидываярюкзак на одно плечо и помогая мне окончательно подняться с постели. — Не будем подставлять эту семейку, они и так нам крупно помогли, вызвали своего врача и не бросили тебя на дороге. Меньше всего хочется, чтобы твой отец устроил им тут погром из-за нас.

Я послушно кивнула, на ходу поправляя одежду. В голове всё ещё немного шумело, но пластырь на руке приятно холодил кожу, а страх перед скорым визитом отца придавал сил.

— Я тебе потом всё-всё расскажу, ладно? Подробно, до мельчайших деталей, — шепнула Полина, крепко держа меня под локоть и ведя к двери. — Как только приедем на нашу квартиру и начнём потихоньку восстанавливать твою память с помощью ежедневника… Глядишь, к тому времени ты и сама уже всё вспомнишь, без моих подсказок.

— Хорошо, — выдохнула я, искренне надеясь, что этот туман в моей голове рассеется так же быстро, как и появился.

Мы быстро вышли из комнаты и поспешно спустились по широкой лестнице вниз, в просторный холл особняка. Но стоило нашим шагам эхом разнестись по дому, как из кухни с грохотом судорожно вылетел тот самый голубоглазый парень, задев и с шумом уронив деревянный стул. Он замер посреди коридора, тяжело дыша и в упор разглядывая нас диким, испуганным взглядом.

— Мы, в общем, это... пойдём, — быстро и немного взволнованно проговорила Полина, крепко обнимая меня за плечи и настойчиво подталкивая к входной двери. — А то тут у нас некоторые проблемы возникли домашние. Не хотим, чтобы и вам из-за нас досталось.

Я послушно перебирала ногами, едва поспевая за сестрой. Мой взгляд словно магнитом приковало к этому парню. Я смотрела на него и совершенно не понимала, почему он так странно, так отчаянно и с такой щемящей болью на меня смотрит. В его пронзительных глазах читалась целая буря эмоций, которую моя пустая голова сейчас была просто не в состоянии расшифровать. Кто он мне? Почему его пальцы так сильно сжимаются в кулаки при виде моего пластыря на вене?

— Спасибо... спасибо вам за помощь, — тихо, но искренне проговорила я, обернувшись у самого порога.

Парень от звука моего голоса вздрогнул. Он ничего не ответил, лишь молча, едва заметно кивнул мне в ответ, не сводя с моего лица своего пронизывающего взгляда.

— Макс, я тебе попозже напишу, ладно? — бросила Полина через плечо, открывая входную дверь и увлекая меня на прохладный уличный воздух. — Сейчас у неё пока всё глухо. Вообще ничего не помнит.

— Полин, кто этот парень? — прошептала я сестре, оборачиваясь назад.

Мы уже спустились с крыльца, но он всё равно вышел вслед за нами на улицу — босиком прямо по прохладному асфальту, неотрывно провожая нас глазами. Сердце почему-то болезненно заныло от этой картины.

— Полин! Давай я вас подвезу? — громко крикнул он нам в спину, кутаясь от вечерней прохлады.

— Давай! — так же громко крикнула в ответ сестра.

Парень тут же развернулся и судорожно скрылся в доме, чтобы обуться и взять ключи. Полина вздохнула, полезла в мой рюкзак и протянула мне пухлую, потрёпанную тетрадь:

— Это Максим. На, держи свой ежедневник. Почитай, пока едем, раз тебе так нетерпится всё узнать.

Максим вылетел из дома буквально через минуту, на ходу накидывая на плечи тёмную спортивную куртку. Он стремительно подошёл ко мне и, не говоря ни единого слова, очень бережно и аккуратно снял с моих плеч разорванную после падения кожанку. Вместо неё он набросил на меня свою вторую, тёплую куртку, которая пахла чем-то терпким, цитрусовым и безумно приятным.

— Спасибо… — прошептала я, укутываясь в огромные рукава.

— Садись вперёд, Лесь, — мягко скомандовала Полина, обходя машину, и Максим тут же предупредительно открыл передо мной пассажирскую дверь своего мощного чёрного автомобиля.

Мы ехали по вечерним городским улицам в полной, звенящей тишине. Салон машины мягко подсвечивался, а я, затаив дыхание, судорожно листала страницы своего ежедневника. Строчки, написанные моим собственным почерком, казались чужими, но внутри от них всё равно что-то испуганно трепетало.

— Прости… — я несмело повернулась к нему боком, разглядывая его чёткий, волевой профиль в полумраке. — Скажи, как тебя зовут ещё раз?

Он тепло, как-то очень грустно улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги, и тихо повторил:

— Максим Романов. 21 год. Третий курс. Я судорожно закивала, вернулась к тетради и принялась перелистывать страницы ещё быстрее, пока наконец не нашла страницу, посвящённую ему. Стоило мне вчитаться в первые строчки, как в голове странной, мимолётной вспышкой пронёсся глухой рокот мощного мотора и отчетливый скрип кожаной оплётки руля этой самой чёрной машины. Я сильно нахмурилась, абсолютно не понимая, что за странные, противоречивые вещи я вообще здесь понаписала.

— Полин, а это что обозначает? — я потянулась через кресло назад, разворачивая ежедневник к сестре и тыкая пальцем в жирную, размашистую строчку, оставленную её рукой.

Полина лениво взглянула на страницу, хмыкнула и понимающе усмехнулась:

— Это значит, Алексия, что ты вовремя передумала.

— То есть он не плохой?.. — совсем тихо, едва слышным шёпотом пробормотала я, но в замкнутом пространстве салона Максим, видимо, всё равно всё услышал.

— Ой, милая моя, он очень плохой! — тут же ядовито отозвалась Полина с заднего сиденья, качнув головой. — Такой плохой, что ты посвятила ему целую страницу, да ещё и одну маленькую в придачу. Читай давай, просвещайся.

Я послушно отвернулась обратно к блокноту. Но на город стремительно опустились сумерки, а в следующую секунду чёрная машина свернула с шоссе, и мы въехали в густой, тёмный лес. Из-за кромешной темноты за окном строчки перед глазами начали мгновенно расплываться, и я перестала что-либо видеть.

Максим заметил, как я щурюсь. Он молча протянул руку к панели и включил мягкую светодиодную подсветку на потолке, аккуратно отрегулировав узкий луч света прямо в мою сторону, на раскрытые страницы ежедневника. От такой безмолвной, чуткой заботы я даже снова смутилась. Скосила на него взгляд — его профиль в полумраке салона казался высеченным из камня, но в уголках губ пряталась едва заметная, мягкая улыбка.

Я опустила глаза на освещённый лист бумаги и замерла. Прямо посреди страницы размашистым почерком было жирно, в несколько слоёв обведено: «Мой парень».

У меня перехватило дыхание, а сердце испуганно и часто застучало о рёбра.

— Ты… — я резко обернулась к нему, не в силах сдержать потрясения, и ткнула пальцем в текст. — Это… правда?

Максим на секунду оторвал взгляд от лесной дороги, повернулся ко мне и просто молча пожал своими широкими плечами. В его глазах, которые в темноте действительно казались глубокими, как грозовые тучи, промелькнула какая-то отчаянная, затаённая надежда.

— Ну всё, почитала и хватит! — Полина бесцеремонно высунула голову между нашими креслами и одним резким движением захлопнула мой ежедневник прямо у меня под носом. Она строго зыркнула на водителя: — А ты рули давай, Романов. На дорогу смотри.

Максим послушно отвернулся к лобовому стеклу, крепче сжимая пальцами кожаный руль, а я осталась сидеть в тишине, прижимая тетрадь к груди. Внутри меня бушевал самый настоящий шторм. Если он мой парень, то почему Полина так отчаянно пытается нас разделить?

Когда мощный чёрный автомобиль плавно затормозил у тротуара и Максим припарковался, Полина тут же, не теряя ни секунды, вышла из машины на прохладный ночной воздух. А я всё ещё продолжала сидеть на пассажирском кресле. Мои пальцы крепко сжимали обложку ежедневника, а взгляд был намертво прикован к тёмному, невзрачному подъезду нашего дома.

В голове внезапно одна за другой начали судорожно вспыхивать короткие, рваные и ослепительные вспышки-обрывки. Картинки из прошлого, которого я не помнила. Словно я уже точно так же сидела здесь, в полумраке этого салона, и приезжала к этому самому подъезду именно с ним.

— Лесь… — негромко, почти умоляюще прошептал он в тишине затихшего салона.

Я ощутимо вздрогнула от звука его низкого голоса и повернула к нему голову:

— Спасибо, что подвёз. Максим, верно?

Он горько, но очень тепло усмехнулся и молча кивнул, не сводя с меня своих потемневших от сдерживаемых эмоций глаз.

— Прости… Просто именно так наше начало когда-то и начиналось, — глухо добавил он, и в его голосе послышалась такая искренняя, щемящая тоска, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Я лишь растерянно кивнула, не зная, что на это ответить. Затем аккуратно толкнула дверь, вышла из машины и торопливым шагом пошла в сторону подъезда, где меня уже ждала напряжённая Полина. На ходу я плотнее закуталась в его огромную куртку, которая до сих пор дарила мне ощущение безопасности.

Мы переступили порог и тихо вошлив гостиную. Здесь уже вовсю царила свинцовая, гнетущая атмосфера — родители сидели на диване, взвинченные, бледные и сердитые. А может, они вовсе не злились, и мне всё это просто казалось из-за нарастающей паники, которая упрямо блокировала здравый смысл.

Чувствуя себя беззащитной маленькой девочкой перед лицом семейного шторма, я буквально уткнулась носом в высокий воротник огромной куртки этого самого Максима, пряча лицо в её уютном цитрусовом запахе, и до побелевших костяшек прижала к груди свой ежедневник. Моя единственная опора. Моя крепость.

Мама тут же вскочила с места и налетела на меня, как вихрь. Она судорожно принялась осматривать меня, оглядывать с ног до головы, ощупывать плечи и руки, а по её щекам уже вовсю катились горькие, испуганные слёзы. Но папа… папа не стал кричать. Он просто молча подошел ко мне, мягко отодвинул маму в сторону и крепко, надежно обнял меня — так, как умел делать только он один во всем мире. Закрывая от всех бед своей широкой спиной.

— Это всё ты виноват! — тут же в слезах начала кричать мама, срывая голос и обвиняя отца. — Это ты… ты ей этот чёртов байк подарил! Ты потакаешь её безумию! Она же чуть не погибла, как Богдан!

— Я не давал распоряжения отдавать его раньше времени, — спокойно, но со скрытым стальным рокотом в голосе проговорил папа, продолжая гладить меня по волосам.

— Мам, пап, хватит! — не выдержала я и тут же громко, отчаянно закричала на всю квартиру, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости. — Хватит, пожалуйста! Это всё я… Я сама поехала на этот трек. Не помню сейчас, почему и зачем, но это полностью моё решение. Никто больше не виноват.

— Вот именно, — твердо произнесла тетя Таня, поднимаясь с дивана и скрещивая руки на груди. Ее спокойный, рассудительный голос сразу немного разрядил обстановку. — Мы во всем разберемся. Без лишних криков. Леся сейчас отдохнет, все вспомнит и потом сама нам расскажет.

Она подошла ближе, мягко положила ладони мне на плечи и внимательно оглядела меня с ног до головы. Ее взгляд сразу же зацепился за огромную, плотную ткань, в которую я была укутана.

— А это чье? — тетя с любопытством указала пальцем на куртку, от которой отчетливо пахло мужским цитрусовым парфюмом.

— Максим, — Полина тут же ловко встряла в разговор, заслоняя меня собой и многозначительно глядя на тетю.

— Ах, Максим… — тетя Таня мгновенно расплылась в хитрой, понимающей улыбке. — Это хорошо. Максим — это очень хорошо.

Она одобрительно кивнула самой себе и, весело покачивая бедрами, направилась в сторону кухни, чтобы, судя по всему, поставить чайник.

— Что еще за Максим?! — испуганно и возмущенно отозвалась мама, мгновенно переключаясь с папы на новую тему. Она тут же засеменила вслед за своей сестрой, громко цокая каблуками по паркету.

— Таня, постой! Чем у тебя вообще моя дочь тут занималась почти целый месяц, пока меня не было рядом?!

— Жила, — просто пожала плечами Таня уже из кухни, и по квартире разнесся звонкий стук чайных чашек. — Училась. Влюблялась. Всё как и у всех нормальных девчонок в ее возрасте. Хватит из нее тепличный цветок растить.

— Она была не тепличным! — тут же громко и возмущённо возразила мама, заходя на кухню вслед за тётей Таней. — Как же, скажешь тоже! Читает вечно свои книжки о любви, мечтает там о чём-то, вздыхает… А у самой что в жизни? Ничего. Травма эта проклятая — и всё! А ей нужен нормальный, крепкий парень, который выбьет из её головы все эти дурные, глупые мысли.Вот и появился, — донёсся с кухни спокойный, ироничный голос тёти Тани. — Правда, видимо, она его уже не помнит из-за этого приступа, ну да ладно. Зато проверим парня на качество. Свинтит и испугается за то время, пока к ней воспоминания возвращаться будут, — значит, нахер нужен такой, правильно, Леськ?

Я, стоявшая в дверях, лишь растерянно кивнула, вообще толком не понимая, о чём именно они сейчас говорили и про какого такого «качественного» Максима рассуждали. Для меня он пока оставался просто красивым незнакомцем из машины.

— Всё, давайте, садитесь чай пить, — скомандовала тётя Таня, выставляя на стол вазочку с печеньем. Она обернулась ко мне и кивнула на тетрадь: — И открывай давай свой блокнот, посмотрим вместе, что там у тебя записано. По горячим следам пойдём.

Услышав это, я инстинктивно сжалась и ещё сильнее, до боли в пальцах, прижала ежедневник к своей груди. Внутри всё запротестовало. Мне было дико, панически страшно открывать свои сокровенные мысли и читать их при родителях.

— Мам, — тут же твёрдо и резко перебила её Полина, вставая между мной и кухонным столом. — Мы сами разберёмся. Мы же чётко договорились ещё в больнице: доктор по восстановлению памяти тут я, а не ты. Ей нельзя сейчас давить на мозг толпой. И вообще, это её личное пространство.

— Ой, «личное» у них, посмотрите на них! — всплеснула руками мама, недовольно поджимая губы. — Тут память у ребёнка в очередной раз потерялась, а они мне про личное твердят! Я мать или кто?

Пока на кухне разгорался новый раунд их вечного женского спора, папа молча подошёл ко мне со спины, аккуратно положил руку на плечо и тихонько подтолкнул в сторону моей комнаты, давая понять, что я могу сбежать от этого шума. Я благодарно посмотрела на него, юркнула в свою спальню и плотно прикрыла за собой дверь.

В комнате было прохладно и тихо. Я опустилась на кровать, до сих пор окутанная огромной, пахнущей цитрусом курткой Максима. Сердце колотилось где-то в районе горла. Сил сидеть и сразу вчитываться в текст просто не осталось — навалилась усталость. Я аккуратно положила ежедневник на стол, а сама плашмя плюхнулась на кровать, утыкаясь носом в высокий воротник его куртки.

Прикрыла глаза и замерла, судорожно вдыхая этот глубокий, терпкий аромат и пытаясь выудить из звенящей пустоты подсознания хоть что-то, хоть крошечный обрывок, связанный с этим запахом. Ведь если он мой парень, если я сама своей рукой вывела эти строчки в блокноте, значит, между нами точно должно быть что-то нежное? Должны же остаться в памяти его тёплые объятия, его прикосновения, наши поцелуи?

Почему? Ну почему я ничего этого не помню?!

От этого бессилия и глухой темноты в голове стало невыносимо больно. Из глаз сами собой брызнули горячие слёзы, и я тут же расплакалась, тихо всхлипывая впустой комнате. Было так обидно, что хотелось кричать. Он ведь такой красивый, такой милый… Он босиком выбежал на холодную улицу, чтобы проводить меня, так бережно кутал в свои вещи. Он потрясающе, приятно пахнет, а я… я смотрю на него как на чистый лист.

И самое страшное — внутри рос удушливый, липкий страх, подогретый мамиными словами на кухне. Скорее всего, он просто не выдержит этого. Он сбежит. Сбежит завтра же, как только осознает, что девчонка, которую он любит, завтра утром может проснуться и снова забыть, как его зовут. Кому нужен такой сломанный, дефектный человек с провалами в башке?