Помню ради тебя

— Правда?.. — Леся снова посмотрела на меня. — А… а кто ты?

Я ничего не ответил. Судорожно потянулся к её разорванному рюкзаку, выудил оттуда её пухлый, потрёпанный ежедневник и стал лихорадочно листать исписанные страницы. И как только я наткнулся на целый огромный лист, полностью посвящённый мне, я замер, не в силах перевернуть страницу. Там всё было исчёркано вдоль и поперёк её аккуратным почерком.

Сначала жирными чернилами гласило: «Не писать! Не отвечать! Вообще нахер его!»Потом эта надпись была яростно зачёркнута, а ниже добавлено: «Он липучка. Тупой, приставучий, невыносимый». В общем, расписала она меня тут по полной шляпе самым конченым, опасным уродом. А в самом углу страницы и вовсе вписала моё имя в один траурный список со своим этим Гришей Морковиным.

Я тяжело, шумно сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухой боли. Но в самом-самом низу страницы, свежими чернилами, было размашисто выведено: «Назвал меня своей девушкой». А рядом, чуть ниже, простым карандашом, слабо и неуверенно стояла приписка: «Парень?»

Мозг соображал лихорадочно. Пока она сидела, полностью залипнув на серую речную гладь, и заторможенно ждала моего ответа, я на чистом инстинкте выудил из бокового кармана её рюкзака ручку. Скрытно, чтобы она не заметила, я открыл блокнот и жирно, размашисто начеркал прямо на всё оставшееся свободное место: «МОЙ ПАРЕНЬ».

Да, я урод. Да, я прекрасно понимал, что так поступать нельзя, что это грязный и эгоистичный обман. Но мне было плевать. Как только её память вернётся, как только к ней придут настоящие воспоминания, я буду на коленях ползать и просить у неё прощения за эту ложь. Но прямо сейчас это был мой единственный шанс защитить её от Туманова, от её собственных призраков и забрать отсюда.

Я аккуратно сунул ей ежедневник, открытый прямо на этой нужной, свежеисправленной странице.

— Меня зовут Максим Романов, — твёрдо и уверенно заговорил я, заглядывая в её пустые карие глаза. — Мне двадцать один год. Я учусь на третьем курсе на бизнес-деле. И я твой парень, Лесь.

Она растерянно моргнула, перевела взгляд на блокнот в своих руках и начала медленно листать страницы. Наткнувшись на нужный лист, Леся замерла. Её тонкий бледный палец медленно провёл по свежей, ещё не подсохшей строчке: «Мой парень». Наш почерк и шрифт, конечно, дико отличались — мои рваные каракули после её аккуратных букв бросались в глаза сразу. Но ей в этот момент было, видимо, абсолютно всё равно. Из-за этого страшного сбоя в голове она сейчас верила только тому, что было зафиксировано на бумаге. Ежедневник был её единственной неоспоримой истиной.

— Спасибо… — тихо, едва слышно проговорила она.

Её губы дрогнули, и из глаз по бледным щекам, размывая дорожки пыли и крови, снова крупными каплями покатились слезы облегчения. Она поверила.

Я быстро перехватил серебряный кулончик-книжку, который до этого сжимал в кулаке. Тщательно протёр порванную цепочку и испачканный бриллиантик о край своей чистой футболки, а затем аккуратно прицепил кулон ей обратно, заправляя под воротник куртки. Пусть трекер снова работает — теперь я из приложения вообще выходить не буду.

Я запихал ежедневник обратно в разорванный рюкзак, застегнул уцелевшую молнию и, намертво перехватив лямку, одним мощным движением подхватил Лесю на руки. Её хрупкое, израненное тело казалось почти невесомым. Она послушно уткнулась носом мне в шею, ледяными пальцами слабо ухватившись за мою толстовку.

— Поехали домой, малышка, — глухо произнёс я, разворачиваясь к тропинке.

Я аккуратно опустил Лесю на переднее пассажирское сиденье своей машины, стараясь не задеть её израненное плечо, и сразу же врубил печку на самый максимум. Салон мгновенно начал заполняться спасительным теплом. Малявка, оказавшись в безопасности, обмякла на глазах — веки у неё отяжелели, и стоило мне прикрыть дверь, как она тут же провалилась в глубокий, мертвецкий сон. Измученный за эти сутки организм просто сдался.

Я быстро запрыгнул за руль, выудил из кармана телефон и набрал Полине. Трубку сняли на первом же гудке.

— Нашёл, — глухо выдохнул я в динамик, не дожидаясь её вопросов. — Живая. Покоцанная вся, на виске кровь запеклась, байк в кювете в хлам размотан. Везу её к себе домой.

На том конце провода раздался такой тяжелый, прерывистый выдох, будто с Полины разом сняли стокилограммовую плиту. Она помолчала пару секунд, справляясь с эмоциями, а потом быстро, по-деловому спросила:

— Блокнот её, ежедневник — рядом? С ней?

Я скосил глаза на разорванный рюкзак на заднем сиденье и тяжело сглотнул, чувствуя, как по венам разливается адреналиновая сырость.

— Рядом. Но… Поль, слушай сюда. Мне пришлось там, у реки, кое-что подкрутить в её записях. Исправил строчку чернилами. Иначе она бы просто со мной не уехала, понимаешь? Она меня не узнала. Вообще ни хера не помнила. Пришлось написать, что я её парень.

В трубке повисла звенящая пауза, а потом Полина вдруг истерично, как-то совсем дико рассмеялась. В этом смехе была чистая, неприкрытая нервотрепка.

— Парень он, надо же, — резко оборвала она свой хохот, и её голос мгновенно стал стальным, как у заправского хирурга. — Значит так, Романов. Быстро отфоткал мне эту страницу прямо сейчас и скинул в телегу. Живо! Ты вообще соображаешь, во что ввязался? Леська если начнет что-то вспоминать, если у неё в башке картинки обратно склеятся — она первым делом полезет сверять записи. Ей нужны будут доказательства, что это не фейк. А у меня на ноуте в папке «Память» хранятся фотографии абсолютно всех её страниц за последние три года. До единой, понял?

Я аж прифигел от такой жесткой семейной бухгалтерии. Пальцы сильнее сжали обтянутый кожей руль.

— Ты что… Серьёзно знаешь о ней вообще всё? До мельчайших деталей? Даже если она с кем-то… ну… — я запнулся, чувствуя себя полным идиотом, но до безумия желая узнать, есть ли в этой базе фотки её ночи с Тумановым.

— Да, Максим, представь себе! — безжалостно отрезала Полина, буквально растаптывая мою тактичность. — Я знаю абсолютно всё. Я, блять, даже знаю, какого размера член у твоего лучшего друга. Всё, отбой. Скинь мне адрес своей берлоги, я выезжаю к вам. Буду осматривать её голову.

В трубке раздались короткие гудки. Я так и завис с телефоном в руке, тупо глядя на спящего мышонка на соседнем сиденье. Потрепал себя по лицу, приходя в себя, быстро скинул Полине геолокацию своего дома и вырулил на трассу.

Катастрофа отменялась, но впереди нас ждал очень долгий и сложный разговор. И когда Леся проснется в моей постели, мне придется держать этот обман до последнего, молясь, чтобы её ноутбучная база данных не разрушила мою единственную надежду быть с ней.

Припарковавшись у дома, я первым делом достал телефон, быстро отфоткал испорченную мной страницу ежедневника и скинул снимок Полине, как она и требовала. После этого перегнулся через сиденье, аккуратно выудил спящую малявку на руки и понёс к подъезду.

На ходу в прихожей квартиры у меня нарисовалась мать. Увидев Лесю в моих руках — всю потрёпанную, в порванной коже и с запекшейся кровью на виске, — она судорожно охнула, прижимая ладони к губам.

— Тсс! Мам, тихо, не шуми, — сквозь зубы приказал я ей, проходя мимо в сторону своей спальни.

— Максим… ты что, покалечил девушку?! — испуганно зашептала она, семеня за мной по коридору. — Господи, ты что… ты пошёл в отца?! Максим, кто это? Что с ней случилось?!

— Мам, давай без нотаций, а? Не до этого сейчас, — раздражённо огрызнулся я, бережно неся свой драгоценный груз.

— Матвей! — тут же панически зашелестела мама в сторону кабинета отца, и я понял, что приплыл. Сейчас в доме начнётся самый настоящий концлагерь нашей весело живущей семьи.

Отец тут же вывалился из кабинета всей своей массивной, грузной фигурой. Тяжёлыми шагами он ворвался в мою комнату как раз в тот момент, когда я только-только осторожно укладывал Лесю на мягкое покрывало.

— Ты чё натворил, идиот?! — с порога заорал он своим громоподобным басом, от которого обычно стены дрожали.

— Тсс! Закрой рот, пап! — яростно шикнул я на него, разворачиваясь и закрывая Лесю собой. — Громкость сбавь, она спит!

Отец, тяжело дыша, навис над кроватью, вглядываясь в бледное лицо малявки. В следующую секунду его глаза округлились, и он буквально замер на месте, растеряв всю свою спесь.

— Ты чё… ты грохнул дочь Попова, идиот?! — уже тише, но с каким-то диким, ошарашенным хрипом выдавил он, хватая меня за плечо и разворачивая к себе. Ещё бы, у него с её папашей сейчас контракты на миллионы крутятся, у старика чуть инфаркт на месте не случился.

— Она живая, — глухо отозвался я, сбрасывая его руку и тяжело дыша. — Просто попала в аварию на байке. Я её нашёл и привёз сюда.

Отец на секунду завис, переваривая информацию, а потом подозрительно прищурился, буравя меня взглядом:

— Так, погоди… Ты что, знаешь её? Ты хоть в курсе чья это дочь? и что у неё проблемы с головой?

— Я всё знаю, отец! — прорычал я, хватая его за локоть и буквально выталкивая из своей спальни в коридор.

Я резко шагнул следом и плотно прикрыл за собой дверь, чтобы не дай бог не разбудить малявку. Развернулся к бате в упор, тяжело дыша и сжимая кулаки в карманах.

— И ни хера я ни с кем не играю, понял?! — зло процедил я ему прямо в лицо. — Она вообще не как Кристина или все остальные шкуры. Она мне реально нравится. Без твоего этого пафоса, контрактов и ебаной мишуры! Я всё пробил — и про её покойного брата Богдана, и про ту страшную аварию. И мне абсолютно плевать на то, что у неё пробелы в башке бывают и память стирается!

Отец стоял напротив меня, тяжело вздымая мощную грудь, и внимательно вглядывался в моё взбешенное лицо. Наверное, он впервые в жизни видел меня таким — без привычной мажорской ухмылки, без понтов, злым, но готовым драться за эту девчонку до последнего вздоха. Моя наглая голубоглазая дурь сейчас была направлена на то, чтобы защитить этого хрупкого мышонка, который спал за моей спиной.

— Плевать ему, поглядите на него… — уже без прежней агрессии, скорее как-то глухо и устало проворчал отец, потирая переносицу. Походу, до него наконец дошло, что я не шучу. — Романтик хренов. Ты хоть понимаешь, Романов, что если Попов-старший узнает, что его дочь разбилась на байке, пока ты тут с ней в любовь играл, он нас обоих в порошок сотрет? Ему терять нечего, она у него одна осталась!

— Так сделай так, чтобы не узнал! — отрезал я. — Вместо того чтобы читать мне нотации, лучше медика нормального позови! У неё на виске ссадина жуткая, и её на трассе нехило так кидануло с мотоцикла. Надо, чтобы её осмотрели прямо сейчас, до того как Полина приедет.

Отец на секунду задумался, сурово свёл брови, а потом резко развернулся и пошагал в свой кабинет, на ходу вытаскивая из кармана телефон.

— Ладно, шуруй обратно к ней, карауль, — бросил он мне через плечо. — Сейчас вызвоню нашего семейного доктора, приедет через двадцать минут под подписку о неразглашении. Но учти, Макс… если из-за твоих чувств у меня сорвется этот строительный тендер с Поповым, я из тебя лично всю дурь выбью.

Я ничего не ответил. Просто толкнул дверь и вернулся в тишину своей спальни, осторожно присаживаясь на край кровати. Леся тихо посапывала, уткнувшись носом в подушку.

Я с предельной, несвойственной мне осторожностью достал из пачки влажную салфетку. Руки слегка подрагивали, когда я коснулся ее горячей кожи. Медленно, бережно я начал стирать следы дорожной пыли и засохших слез с ее бледного лица, замирая каждый раз, когда пальцы оказывались опасно близко к глубокой, сочащейся ране на виске. Сердце болезненно сжималось от одного взгляда на ее увечья.

— И куда вот тебя потащило?.. — едва слышно, одним дыханием прошептал я в полумрак комнаты, не сводя с нее глаз. — Что такого произошло у Артема, что ты сорвалась с места, да еще и байк этот чертов взяла?

В груди клокотала смесь страха за нее и глухой обиды.

— Домой не пришла, всю семью на уши поставила… Глупая ты, Леська, — выдохнул я, пряча салфетку и на секунду прижимаясь лбом к ее холодной ладони. Меня трясло от мысли, что я мог опоздать. Что ее хрупкий мир мог разрушиться окончательно.

Через полчаса тишину дома безжалостно разорвал оглушительный шум. Полина буквально ворвалась в дом, снося всё на своем пути. Ее истошный, полный паники крик: «Максим!» — эхом раскатился по всему коридору, до смерти напугав мою маму. Женщина схватилась за сердце, растерянно глядя на незваную гостью.

— Да тише ты, безумная! — резко оборвал я ее, перехватывая за плечи.

Внутри всё сжималось от страха: если отец вернется и застанет этот балаган, пиши пропало. Я перехватил Полину и буквально втащил её в комнату, стараясь удержать этот ураган эмоций. На секунду обернулся к бледной, испуганной матери:

— Мам, всё нормально, это Полина, сестра её.

Полина, осознав, что натворила, мгновенно сбавила тон. На ее лице отразился стыд, и она тут же виновато поклонилась моей маме:

— Простите, пожалуйста… Здравствуйте!

Она пулей юркнула в спальню и с размаху опустилась на колени перед кроватью, прямо около Леси. Стоило ей взглянуть на бледное, израненное лицо сестры, как плотину прорвало. Полина закрыла лицо руками и горько, навзрыд заплакала, плечи ее мелко затряслись.

— Божечки мои… — сквозь слезы выла она, нежно касаясь дрожащими пальцами руки Алексии. — Опять все мозги выбила, дурная…

Внутри меня всё выгорело дотла, оставив лишь пепел и глухую, удушающую боль.

— Дай её дневник, — Полина резко поднялась на ноги, вытирая дорожки слёз со щёк. Её голос больше не дрожал — в нём звенела отчаянная, паническая решимость.

Я не стал задавать глупых вопросов. Быстро нагнулся, поднял с пола испачканный в придорожной пыли рюкзак Леси и протянул Полине. Она судорожно, до побелевших костяшек вцепилась в молнию, рванула её и вытащила потрёпанную книжку.

Полина на ходу перелистывала страницы, едва не рвя плотную бумагу, и на автомате уселась за мой рабочий стол.

— Так, так… Да где этот идиот?.. — исступлённо бормотала она, прокручивая даты назад.

Вдруг её пальцы замерли на одной из страниц. Она вела ногтем по ровным, аккуратным строчкам, и её дыхание перехватило.

Меня словно магнитом потянуло туда. Я сделал шаг вперёд, перегнулся через её плечо, вглядываясь в записи. Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, вбивая адреналин в виски. «Артем Туманов».

Я жадно впился глазами в текст. Там было много чего интересного. Точно так же, как она писала обо мне. Вот только… не совсем так. Обо мне на соседних страницах краслось лаконичное «идиот», над чем я бы в другой ситуации посмеялся. А здесь всё было иначе. Сначала Леся писала, что от Туманова нужно держаться как можно дальше. А пониже… пониже шла строчка, от которой у меня внутри всё рухнуло, разбиваясь на мелкие осколки.

«Он признался, что я ему нравлюсь».И её робкая, едва заметная приписка чуть ниже: «И он мне тоже…»

Мне стало больно. Физически, по-настоящему больно, словно мне со всего размаху пробили капой в челюсть прямо на поле, ломая рёбра. Я ведь запретил Тёме даже смотреть на неё. Я с первого дня бредил этой девчонкой. А она… она думала о нём.

— Так, а это мы писали вместе, — Полина резко ткнула пальцем в абзац чуть выше, вырывая меня из оцепенения. Там корявым почерком Полинки было выведено имя Ангелины и приписка, что Туманов занят и ловить тут нечего.

— Блядь… — шёпотом шикнула Полина, переворачивая страницу.

Мой взгляд упал на самый низ листа. Ровный, идеальный почерк отличницы Поповой там исчез. Вместо него шёл рваный, размашистый, почти психический почерк. Леся давила на ручку так, что бумага едва не прорвалась. Было видно, что её швыряло из стороны в сторону от жуткой истерики. Видимо, она строчила это в абсолютном неадеквате сразу после той чёртовой ссоры, о которой заикался Тёма.

Строчки кричали со страницы прямо мне в лицо:

«НИКОГДА ЕМУ НЕ ВЕРЬ».

«Обманщик».

«Он тебя не любит».

Я медленно выпрямился, тяжело дыша. Воздуха в комнате катастрофически не хватало. Внутри меня закипала бешеная ярость. Что этот ублюдок ей наговорил? Как он умудрился так сильно ранить девчонку, у которой от любого стресса стирается жизнь из головы?

Ежедневник держал её память на плаву. И прямо сейчас этот дневник кричал о том, что Артем Туманов — это худшее, что случалось в её жизни.

Но Полина снова перелистнула страницу, и там во всех подробностях было расписано то, что случилось тем вечером. Ровные строчки буквально кричали о том, как Леся избила Ангелину, а после… после они страстно, до умопомрачения целовались с Тумановым. Она написала, что по-настоящему ждала продолжения. Что ей никто, кроме него, в этой жизни не был нужен. Даже я, со всеми своими кулонами и попытками стать лучше. Ей самой было больно и дико стыдно за эту слабость перед Артёмом, но её непреодолимо, как магнитом, тянуло к нему. И всё же Туманов бросил её одну, оставив в гостевой комнате, и повёз Ангелину домой, хотя Леська со слезами на глазах умоляла его остаться. Именно после этого её защита рухнула, и она сбежала в ночь.

Я стоял у окна, сжимая кулаки так, что костяшки пальцев побелели до хруста. Смотрел в окно двора и чувствовал, как внутри меня всё горит синим пламенем. Каждое слово с тех страниц жгло хуже раскалённого железа. Она целовалась с Тумановым. Она ждала от него большего. Ей никто, кроме этого чистоплюя, не был нужен. Даже я с моими дурацкими попытками стать лучше, с кулоном и терапевтом.

«Он ей нравится, а я — нет», — мертвечиной билось у меня в голове. — «Всё зря, Романов. Ты просто липучка. Очередной дурак, который залез не в свой роман».

— Максим… — снова тихо, как-то совсем растерянно позвала Полина.

— Что? — глухо отозвался я, даже не оборачиваясь. Голос прозвучал чужой и хриплый, как после хорошей драки. — Что там ещё, Поль? Давай, добивай. От чего мне там ещё должно стать неприятно? Или она там написала, какой я конченый?

Я медленно повернулся к столу, готовый увидеть самый худший приговор для своего эго. Но Полина не смотрела на меня сочувственно. Она сидела с открытым ртом и просто упрямо ткнула пальцем в самый край следующего листа.

Я сделал шаг вперёд, наклонился над её плечом, и весь воздух разом вышибло из моих лёгких.

Там была ещё одна страница. И сверху её аккуратной рукой было выведено моё имя: «Максим Романов». А прямо под ним шла единственная строчка — красивая, уверенная.

«Ты мне тоже нравишься, Максим», — гласила она. — «Спасибо за подарок».

У меня перед глазами всё поплыло. Я тупо пялился на эти буквы, и в башке не могло уложиться то, что я сейчас видел. Она написала это сама. До того, как поехать к Тумановым, до этой чёртовой Ангелины и до того, как разбиться в кювете. Она впустила меня в свою голову ещё до того, как Артём устроил там свой элитный шторм.

— Почему она не вписала это на той странице? — хрипло спросил я Полю, не сводя взгляда с аккуратных букв. — Там ведь еще пол-листка свободного оставалось под именем моём. Почему выделила мне чистый разворот?

— Э-э-э... — Полина растерянно почесала затылок, переводя взгляд со стола на спящую Леську, и тяжело вздохнула. — Это сложно объяснить тому, кто не знает её логику. Свои планы и мысли в этих блокнотах она всегда выстраивает сама. Но у неё есть фишка: если она начинает писать человека на новой странице с чистого листа, это обозначает что-то новое в её жизни. Понимаешь? Новый этап, что ли.

Она облокотилась на стол, устало подпирая подбородок ладонью.

— Ну, это как, знаешь... Строил-строил дом, а он взял и обвалился к чертям. Она посидела, попыхтела, позлилась на руины и такая: «Ладно, пошла заново строить». Вот тут, походу, что-то типа такого. Ты посмотри сам, — Полина перелистнула ежедневник обратно на ту страницу, где я пару часов назад нагло накорябал про парня. — Тут всё перечёркнуто. Видишь вот эти маленькие точки на полях около злых фраз в твой адрес? Для неё это маркеры. Это значит, что информацию нужно было переписать, переосмыслить. Видимо, она хотела сделать это позже, когда вернётся от Катьки.

Я молча сглотнул, чувствуя, как внутри нарастает дикое, упрямое облегчение. Она хотела переписать своё отношение ко мне. Она стирала из своей головы Гришу, стирала образ «приставучего идиота» и собиралась впустить меня по-настоящему.

— Придётся ждать восстановления, — тихо заключила Полина, бережно закрывая пухлый блокнот. — Но к Артёму она после того, что он устроил с Ангелиной, пока точно сама не подойдёт. Её гордость этого не позволит, даже со сломанной памятью. Ты, кстати, когда нашёл её у реки... она вообще что-то говорила? Помнила хоть какие-то детали?

— Сказала, что сейчас май, — глухо отозвался я, вспоминая её затуманенный, пустой взгляд у кромки воды.

— Жесть… — Полина побледнела, и у неё по коже пробежали видимые мурашки. Она обречённо качнула головой, глядя на сестру. — Бедная моя девочка. Получается, всё лето прошляпила впустую. Три месяца нормальной жизни просто испарились из башки за одну секунду.

Потом из кабинета наконец вышел отцовский семейный доктор. Строгий, седовласый мужик с ходу оценил обстановку, бесцеремонно выставил нас с Полиной из спальни и закрылся там вместе с моим отцом, чтобы провести нормальный осмотр без лишних свидетелей.

— Вообще-то, это я её парень, а не вы, — зло прошипел я бате прямо перед тем, как дверь перед моим носом захлопнулась. Меня до безумия бесило, что меня отрезают от малявки.

— Вали давай на кухню, Максим, ты сейчас абсолютно неадекватен, — глухо прикрикнул на меня отец, преграждая путь своим мощным плечом.

— Кто бы говорил про неадекватность, — огрызнулся я, напоминая ему его собственный взрывной характер.

Батя в своей привычной манере не выдержал и знатно дал мне ладонью по башке: «Поговори мне ещё тут!»Полина, стоявшая рядом, от такой нашей суровой семейной идиллии не удержалась и тихонько хихикнула в кулак.

К нам в коридор вышла уставшая, бледная мама, прижимая ладонь к виску. На часах был уже разгар дня, солнце вовсю палило через окна, а у нас в квартире творился какой-то сюрреалистичный дурдом.

— Ребят, пойдёмте на кухню, хоть чаю, что ли, попьём, — негромко предложила она, виновато улыбаясь Полине. — У меня от всех ваших криков и мужских разборок, кажется, у самой мигрень началась.

— Ну давай, мам, я тебе тоже ежедневник заведу, — попытался пошутить я, чтобы хоть как-то скинуть это удушливое, давящее напряжение в груди.

Мама в ответ ласково хохотнула и потрепала меня по плечу:

— Спасибо, милый, но я его вообще-то уже целый год сама веду. Забывать начала, куда твой отец ключи от машины прячет.

Мы двинулись на кухню. Мама принялась хлопотать у плиты, заваривая крепкий чай, а я сел за стол рядом с Полиной. Телефон в кармане брюк продолжал беззвучно вибрировать от бесконечных вызовов Артёма. Я вытащил его и молча перевернул экраном вниз. Навигатор в фоновом режиме показывал, что кулон-книжка на шее Леси работает идеально. Сигнал стоял ровно в моей комнате.

— Что будет теперь, когда она проснётся? — я покрутил в руках остывающую чашку, глядя на Полину. — Вспомнит сама или… или ей опять придётся читать этот чёртов ежедневник с самого начала?

— Не знаю, Максим, — беззаботно отозвалась Полина и, потянувшись через стол, принялась за мамин черничный пирог. Аппетит у будущих медиков в стрессовых ситуациях, походу, тоже передавался по наследству. — По-разному бывает. Она как-то просто утром проснулась — и бац, всё само вернулось в один миг. А в другие разы нам приходилось вместе всё это восстанавливать. Мы садимся, она подключается по видеосвязи, а я ей с ноутбука, как сказку на ночь, читаю всё, что с ней происходило за пропущенные дни.

Полина прожевала кусок, запила чаем и уже серьёзно посмотрела на меня:

— Говорю ей, кто есть кто в её пробелах. Объясняю, что она чувствует, судя по её же записям. Но в этот раз, Макс, всё гораздо сложнее будет. Она ведь сама ещё на бумаге не разобралась, кто для неё из вас двоих кто. Вы с Тумановым вроде оба молодцы, защитить её пытались, заботились… А с другой стороны — такие кретины, что нарочно не придумаешь.

Я криво усмехнулся, утыкаясь взглядом в скатерть. Про кретинов она попала в самую точку.

— Самое крутое в нашей ситуации, — Полина легонько постучала ложкой по столу, — это если у вас с ней есть какой-нибудь яркий, сильный совместный момент. Что-то такое, что объединяет только вас двоих. Расскажешь ей про него во всех красках — и в её башке всё сразу встанет в правильный пазл. Но сам понимаешь, Романов, на это нужно время. Много времени. И ещё… — она вдруг замерла, опустив глаза. — Раньше память улетала только из-за сильного стресса. А тут она опять со всей дури бошкой треснулась. Кто его знает, Макс… Может, в этот раз там вообще всё насовсем потерялось. Придётся тебе по-новой с ней знакомиться. С чистого листа.