Там, где замирает эхо

— Снимите их, — попросила Килиана через плечо.

Глеб сплюнул на снег, переглянувшись с братом:

— Зачем руки морозить, парень? Они чужие нам. Мертвякам всё едино — что на перекладине болтаться, что под снегом гнить. Нам идти надо, до заката степь зацепить.

— Я сказала — снимите, — в голосе Килианы зазвенела такая власть, что кузнец осекся.

Тарас молча шагнул вперед, взмахнул широким охотничьим тесаком и перерубил мерзлую пеньку над головой Эдрига.

Тело парня тяжело, с деревянным звуком ударилось о снег, взметнув сухую белую пыль.

Килиана опустилась рядом с ним прямо на колени. Снег почти сразу пропитал суконные шаровары. Ледяная влага обожгла кожу, но она даже не вздрогнула. Стянув с правой руки рукавицу, она прижала пальцы к шее Эдрига — туда, где под челюстью должна была пульсировать сонная артерия.

Холод.

Кожа под подушечками пальцев была твердой, как промороженная сосновая плаха. Никакого биения. Ни малейшего движения. Кровь превратилась в лёд.

Килиана не убрала руку. Она расстегнула пуговицы на его разодранном вороте, легла голой ладонью прямо на середину широкой груди парня и закрыла глаза.

«Ну же…» — мысленно приказала она.

В глубине ее существа шевельнулась искра. Тепло Божественного Древа отозвалось в венах легким покалыванием. Килиана попыталась протолкнуть эту силу сквозь ладонь, оживить застывшую плоть, запустить остановившееся сердце…

Ничего не произошло.

Сила ударилась о тело, как речная вода о гранитную скалу, и с шипением угасла. Не было раны, которую можно было стянуть и забрать на себя. Не было яда, который можно было превратить в собственную лихорадку. Не было жизни — искра покинула этот сосуд двое суток назад, и за порогом смерти дар исцеления был безнадежно слеп.

Килиана медленно подняла руку.

Она не могла вернуть мертвеца. Не всякую беду на этой земле можно было исправить травяным настоем или божественным светом. Смерть ставила окончательную точку, и спорить с ней было бессмысленно.

— Я не успела, — прошептала она в воротник, и пар от ее слов осел на коже маски.

— Ты был с ним близок, что ли? — негромко спросил подошедший дед Прохор, глядя на ее опущенные плечи.

Килиана поднялась, не отряхивая мокрый снег с колен:

— Недостаточно.

Она подошла ко второму телу, которое кузнецы уже опустили на снег.

Ксенна лежала на спине, уставившись остекленевшими глазами в серое небо. Ее тонкие, злые губы застыли в полуоткрытом оскале — словно последнее проклятие так и замерзло на кончике ее языка. Килиана опустилась на одно колено, протянула ладонь и осторожно провела пальцами по ее векам, закрывая глаза навсегда.

В душе не было жалости. Не было боли утраты. Была лишь сосущая горечь оттого, насколько бессмысленно и грязно оборвались эти две жизни.

Эдриг умер жалким трусом. Ксенна — озлобленной женщиной, потратившей остаток дней на слепую ревность. Их смерть не несла в себе подвига, в ней не было величия. Но даже такая сломанная жизнь не должна была закончиться пиром для воронья.

Килиана вспомнила Александра.

Вспомнила его разбитое, залитое кровью лицо в подвале Офелии, когда слуги плевали ему в лицо. Вспомнила его прямой взгляд перед Советом Марсеи. Александр тоже совершал ошибки, в его руках тоже звенела сталь, но он никогда не прятался за чужой спиной. Он умел смотреть своей судьбе в лицо и молча платить по счетам.

— Закопайте их, — попросила Килиана и поднялась на ноги. — Вон там, у сарая, под навесом земля не так глубоко промерзла. Возьмите лопаты у старухи.

Мужики не стали спорить. Что-то в спокойном тоне немого помощника заставило кузнецов молча взяться за лопаты.

Через полчаса над неглубокой ямой вырос серый холмик из мерзлых комьев глины и снега. Килиана не читала молитв. Она лишь на секунду задержала взгляд на деревянном колышке, вбитом в изголовье, развернулась и зашагала прочь из деревни по занесенной метелью колее.

В Марсее январский вечер пах не снегом, а пылью, приморским камнем и подгоревшим маслом из портовых таверн.

Ветер с моря дул прохладный, но в королевских покоях воздух казался застоявшимся за день. На письменном столе из светлого дерева ровными стопками лежали доклады сборщиков податей, списки торговых судов и сметы на перестройку складов.

Александр сидел над картой северных границ. На нем была простая льняная рубашка с закатанными рукавами; старые шрамы от кандалов на предплечьях белели под теплым светом бронзовых масляных ламп. В левой руке он держал перьевой нож, медленно крутя его в пальцах. Сна не было. Бессонница стала привычной, как ноющая боль в коленях перед сменой погоды.

Тяжелая дверь в прихожую стукнула.

На пороге возник начальник дворцовой стражи. Лицо капитана было напряженным, на нагруднике блестели потеки пота:

— Ваше Величество. У северных ворот задержали беженцев. Женщина и мальчик. Требуют допустить к вам лично. Женщина орет на караульных, показывает кольцо с печатью офелийского дома и грозит казнями. Мальчишка молчит, держит под плащом какого-то белого зверя.

Александр выпрямился. Нож в его пальцах замер:

— Впусти. Немедленно.

Через несколько минут в покои ввалилась Мэри.

Служанка едва держалась на ногах. Подол ее темно-коричневого платья был изодран, покрыт слоями засохшей дорожной грязи. Из-под сбившегося чепца свисали сальные, каштановые пряди. Лицо посерело от пыли и трех суток непрерывной скачки на почтовых подводах. За ее юбку цеплялся Йен. Мальчик выглядел прозрачным от усталости; его веки набухли, губы потрескались. Из-под овчинного полушубка торчала пушистая, настороженная мордочка Снежка с черными бусинами глаз.

— Александр… государь… — Мэри захлебнулась воздухом, сделала неловкий шаг по гладким мраморным плитам.

Александр в два широких шага оказался рядом. Он подхватил женщину под локти, не дав ей упасть, и жестко повернул к свету:

— Где Килиана?

Мэри судорожно полезла за пазуху, запуталась в обрывках шнуровки и вытащила измятый, потемневший от пота лоскут пергамента.

Александр вырвал бумагу и развернул.

Строки были написаны торопливо, наспех, кусочком печного угля. Пальцы короля сжались на краях листа с такой силой, что бумага надорвалась.

«Северная граница смята. Налетчики Пайла прошли перевалы без знамен и жгут деревни без разбора. Со мной Мэри и Йен, я отправляю их к тебе. Убереги их. Я в безопасности.

К.»

Александр медленно опустил руку с письмом. Кожа вокруг губ побелела, а зелёные глаза потемнели.

— «Я в безопасности», — негромко, страшно повторил Александр себе под нос.

Он перевел взгляд на Йена.

Мальчик стоял, не шевелясь. Он глядел на короля снизу вверх с недетской тоской. Александр опустился перед ним на одно колено, положил тяжелую ладонь на его худенькое плечо:

— Ты в порядке, парень?

Йен молча кивнул и только крепче прижал лисенка к груди.

Александр поднялся и повернулся к капитану стражи:

— Женщину и мальчика разместить в восточных покоях, рядом с моими. Личную охрану у дверей — двоих гвардейцев. Привести королевского лекаря, принести горячей похлебки, ванну, чистую постель. Если с их голов упадет хотя бы волос — повешу караульного на дворцовой решетке.

— Слушаюсь, государь! — капитан щелкнул каблуками.

— И еще, — голос Александра хлестнул. — Бить тревогу по гарнизону. Созвать Малый Совет. Через четверть часа все должны быть в зале. Кто опоздает — пусть не утруждает себя явкой вовсе.

Зал Малого Совета гудел.

Над круглым столом висели маслянистые светильники. Тяжелые портьеры были задернуты, чтобы звуки споров не вылетали на площадь. Вокруг карты северных провинций стояли четверо.

Генерал Вальтер упирался тяжелыми кулаками в край стола. Рядом с ним стоял канцлер Эрен, торопливо перебиравший пергаменты с донесениями от пограничных разъездов. У противоположного края замер Алекс Нолс — друг Александра, ставший после осеннего мятежа командующим столичной гвардией. Алекс стоял в расстегнутом мундире, его темные глаза цепко следили за дверью.

Когда Александр вошел в зал, споры смолкли. Король шел быстро, за ним тянулся тяжелый подол темно-синего походного плаща, на поясе висел боевой полуторный меч в простых ножнах без золотой отделки.

Он подошел к столу, бросил исписанный углем пергамент Килианы прямо на карту, накрыв им изображение Липового Лога, и посмотрел на Вальтера:

— Докладывай.

Старый генерал тяжело выдохнул, ткнув толстым, обломанным ногтем в линию северного хребта:

— Пайл ударил четыре дня назад. Никаких знамен, никаких манифестов. Конные отряды по пятьдесят-семьдесят сабель прошли через замерзшие горные хребты. Они обходят наши крепости по руслам замерзших рек. Липовый Лог сожжен дотла. Гнилые Прудки стерты. Дозоры на заставах вырезаны до того, как успели зажечь сигнальные костры.

— Это разведка боем? — спросил Алекс Нолс, нахмурившись.

— Нет, — покачал головой Вальтер. — Это зачистка передового края. Пайл выжигает тылы, чтобы нашей кавалерии негде было встать на постой и нечем было кормить коней. За легкими отрядами с перевалов спускается тяжелая пехота Офелии. Если они выйдут на равнину и закрепятся в степи, мы потеряем все северные зерновые провинции. А дальше — осада столицы к исходу зимы.

Канцлер Эрен нервно поправил бархатную шапочку:

— Государь, казна не готова! Полки распущены по деревням на зимовку. Чтобы собрать вельмож, разослать посыльных с королевскими грамотами, вытребовать с баронов их дружины — уйдет не меньше месяца! Тракт забит снегом, дворяне не захотят поднимать людей в январскую стужу…

— Месяца у нас нет, — перебил Александр. Его голос прозвучал тихо, но канцлер втянул голову в плечи.

— Пайл будет здесь через две недели, если мы станем ждать баронских сборов.

— Тогда что вы предлагаете, Ваше Величество? — Алекс Нолс шагнул вперед, посмотрел другу прямо в глаза. — Кадровой гвардии в столице — едва две тысячи клинков. Городские караулы — еще полторы. С этим перевалы не закрыть.

— Мы не станем ждать, пока лорды соизволят допить вино в своих теплых усадьбах, — Александр оперся обеими руками о мраморную столешницу и навис над картой. — Мы объявим всеобщий сбор. Откроем арсеналы. Я сам выйду на площадь.

Вальтер крякнул, погладил седую щетину на подбородке:

— Простолюдины, государь? Мужики с топорами и портовые грузчики против офелийской пехоты? Их сомнут в первом же полевом бою.

— Их не сомнут, если во главе встану я, — отрезал Александр. — Собирайте глашатаев. С рассветом бить в набатный колокол Сола. Полки выступают через сорок восемь часов.

На рассвете над Марсеей громыхал колокол.

Тяжелые удары раскачивали прохладный утренний воздух, разносились от портовых доков до верхних дворянских кварталов. На широкую площадь, вымощенную белыми гранитными плитами, стекались тысячи людей. Шли мастера в кожаных фартуках, портовые грузчики с мозолистыми шеями, крестьяне из окрестных слобод, пригнавшие утренние возы с капустой и сеном, мелкие торговцы.

На возвышении у мраморных арок замерли знатные вельможи. Графы и бароны кутались в собольи накидки, перешептывались, недовольно щурясь от яркого солнца. На их лицах читалась брезгливая скука.

Александр вышел на парадное крыльцо без короны.

На нем был стальной чешуйчатый доспех, серый шерстяной плащ без золотого шитья и простой боевой пояс. Слева от него стоял Алекс Нолс с обнаженным клинком гвардии, справа — генерал Вальтер.

Гул толпы начал стихать, пока над площадью не повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь хлопаньем знамен на ветру.

Александр шагнул к парапету:

— Жители Марсеи!

Его голос — глубокий, трескучий, закаленный годами офелийских подземелий — разнесся над толпой, отскакивая от мраморных фасадов:

— Враг перешел горные перевалы. Без объявления войны, под покровом ночной метели полки Сайласа Пайла вторглись на наши земли. Липовый Лог сожжен. В Гнилых Прудках на перекладинах качаются тела наших людей. Офелия идет не за данью. Она идет, чтобы забрать наш хлеб, сжечь наши дома и поставить гарнизоны в наших городах.

Толпа зароптала. Женщины в передних рядах прижали к себе детей.

Александр повернулся к помосту, где стояла дворцовая знать:

— Я обратился к Совету лордов. Я просил благородные дома выставить свои дружины. И что я услышал в ответ? Бароны ссылаются на зимнюю стужу. Графы боятся, что их кони простудят копыта на обледенелых трактах. Они предлагают сидеть за стенами и ждать весны, пока на севере режут наших крестьян!

В рядах дворян послышался возмущенный ропот, пара лордов демонстративно отступила в тень галереи, но Александр даже не взглянул на них. Он снова повернулся к тысячам людей на площади:

— Я не стану прятаться за стенами столицы. Я не буду ждать, пока пепел наших сел долетит до белых башен. Завтра на рассвете я ухожу на север. Я встану в степи перед горными теснинами. И я не приказываю вам по праву короны. Я зову каждого, у кого есть сердце и руки, способные держать копье, топор или кузнечный молот. Кто готов бороться за свой дом — шаг вперед!

Секунду площадь молчала. Казалось, ветер застрял между каменными плитами.

Затем из первого ряда кожевников шагнул вперед рослый, плечистый мужик с фартуком, заткнутым за пояс. Следом за ним с ревом двинулась сотня портовых грузчиков с железными крюками в руках. Толпа качнулась, точно морская волна во время прилива.

— За Марсею! — взревел молодой подмастерье кузнеца, потрясая молотом.

— Давай оружие, государь!

К ступеням хлынули сотни людей. Они шли сплошным потоком — сапожники, пекари, огородники, отставные солдаты в старых драных кафтанах. Лишь трое молодых лордов из мелких приграничных родов спустились с помоста знати и обнажили свои фамильные клинки перед королем. Остальная знать осталась стоять на месте, брезгливо поджимая губы и кутаясь в меха.

Александр смотрел на живое, ревущее море простолюдинов. На его скулах не дрогнул ни один мускул, но в глазах зажглось то самое упрямство, которое когда-то помогло ему выжить на цепях у Ирида:

— Открыть королевские арсеналы. Выдать доспехи, копья и сухой паек каждому, кто встал в строй. Алекс, разбивай добровольцев на десятки. Завтра мы выступаем.

Следующие сорок восемь часов Марсея не спала.

В нижнем городе непрерывно звенели наковальни: оружейники спешно перековывали старые наконечники стрел, насаживали косы на прямые черенки, подгоняли кожаные ремни на железных шлемах. Из амбаров непрерывной вереницей тянулись тяжелые телеги с сухарями, вяленой рыбой и копченым салом.

К вечеру второго дня под стенами столицы стояло десятитысячное ополчение. Это была разношерстная, грозная сила: в первых рядах стояли две тысячи тяжелых гвардейцев в вороненой стали, а за ними — бесконечные ряды мужиков в овчинных тулупах, с топорами, копьями и охотничьими луками за плечами.

На рассвете третьего дня ворота распахнулись.

Александр выехал впереди колонны на своем вороном жеребце по кличке Уголек. На короле был походный доспех, тяжелый плащ, подбитый серым волчьим мехом, а на левом запястье под стальной перчаткой тихо грел вену серебряный браслет с ромашкой — подарок Килианы.

Колонна двинулась на север.

Под копытами коней звенела промерзшая глина тракта. Впереди, за сотни верст от столицы, лежала серая степь.

Степь встречала войско не глубоким северным снегом, а пронизывающим до костей ветром.

Здесь, на водоразделе двух королевств, зима проявляла себя иначе: земля была голой, растрескавшейся от холода, точно старая глиняная посуда. Пожухлая трава звенела, а извивающиеся полосы инея забивались в глубокие колеи от колес. От горизонта до горизонта тянулась серая, прижатая к небу равнина — ни деревца, ни бревенчатого хутора, лишенная жизни и тепла.

Килиана и семеро мужиков из Липового Лога шли пешком уже четвертые сутки.

Ноги в жестких сапогах Степана давно превратились в одну сплошную боль. Двойные портянки сбились в твердые комья, натершие пятки до крови. Кожаная маска на лице Килианы отсырела от непрерывного дыхания, смерзалась на подбородке в ледяной панцирь, который при каждом движении челюсти сдирал кожу до сукровицы. Но она не отставала.

Она брела в самом середине маленького отряда, низко опустив голову в глубоком овчинном капюшоне и слушала ритмичный хруст промерзшей глины под подошвами да ровный стук собственного сердца.

— Держись, парень, — не поворачивая головы, басом бросил кузнец Глеб, шагавший чуть впереди. — До степного вала немного осталось. А там либо наши, либо офелийские разъезды. Всяко конец этой ходьбе.

Килиана лишь коротко кивнула под маской, перехватила поудобнее намозолившую плечо бечевку лечебной сумки. Настоящий голос из-под кожи вырваться не мог — горло сушило от пыльного холодного воздуха, губы спеклись в сплошную корку.

К полудню ветер переменился. Он принес с юга не привычную гарь пепелищ, а гул.

Это не было похоже на шум метели. Мелкая пыль в колеях начала ритмично подскакивать, а на далеком степном увале вырос высокий столб, заслонивший край неба.

— По коням… — дед Прохор замер, упираясь суковатым дубовым колом в землю и щуря слезящиеся глаза. — Нет, не офелийцы. Слишком густо идут. Телег много.

Из-за увала выходила армия.

Она двигалась широким фронтом, подминая под себя степную траву. На солнце, пробивавшемся сквозь тучи, сурово поблескивали сотни шлемов и острия вертикально поднятых копий. Впереди летел тяжелый конный авангард: две сотни всадников в черных кирасах и серых шерстяных плащах.

Над их головами на высоких бамбуковых древах бились на ветру широкие золотые полотнища с гербом Марсеи — крылатым львом, сжимающим обнаженный клинок, на фоне солнца.

За тяжелой кавалерией нескончаемыми черными прямоугольниками шла пехота. Тысячи простолюдинов в тулупах, стеганых кафтанах и кожаных безрукавках шли уверенным, размашистым маршем. Шли кузнецы, сапожники, крестьяне, сжимая в огрубевших руках рогатины, перекованные косы и зазубренные топоры. За пехотой тянулся гигантский, скрипящий обоз — сотни телег с бочками, мешками с сухарями, запасными колесами и тюками шинелей.

— Наш народ! — прохрипел Васька, и в его голосе впервые за эти дни пробилась ребяческая радость. Он вскинул вверх сухой кулак: — Марсейцы! Королевское войско!

Маленькую группу беженцев мгновенно перехватил передовой конный разъезд.

Пятеро всадников на хрипящих конях окружили их, заставляя остановиться. Сержант в помятой кирасе, с красным обветренным лицом, наклонился с седла:

— Кто такие? Откуда идете?

— Выжившие из Липового Лога мы, мил человек! — дед Прохор скинул шапку, кланяясь копейщику. — Деревню нашу выжгли. Люди его на север пошли, а мы пробиваемся к вашим. Вот, целителя вам привели… парня немого из лазарета, да нас с топорами. Возьмите в строй!

Сержант окинул их угрюмым взглядом, задержал внимание на тощей фигуре Килианы, закутанной в безразмерный кафтан и глухую кожаную маску.

— Немой, говоришь? — сержант сплюнул под ноги коню. — Нам сейчас немые без надобности, нам руки нужны, чтоб раненых из сугробов тягать. Вольетесь в санитарный хвост обоза. Там хворост собирать, бинты стирать в наледи да мертвых у дороги прикапывать. Пошли за подводами, не мешайте движению полков!

Отряд молча примкнул к обозной колонне.

Килиана шагала у завалившейся набок телеги, которая была завалена тюками с ветошью и бочками с дегтем. Вокруг кипела тяжелая, некрасивая жизнь военной маршевой колонны: ругались обозники, покрикивали на ослабевших лошадей погонщики, скрипели несмазанные оси, пахло конским потом, немытыми телами и дегтярной пропиткой сапог.

Но впервые за все эти страшные дни под ее кожаной маской пробилась облегченная улыбка.

Слух об армии успокаивал ее. Она знала, как устроена война: король оставался в столице. Александр — во главе Совета, за толстыми мраморными стенами дворца в Марсее, откуда стекались донесения и отправлялись указы. Он был в безопасности. Он был далеко от этой промерзшей степи, от дыма, от железных сабель и ледяного ветра.

Килиана поправила лямку сумки на плече и сжала серебряный кулон. Ей казалось, что она приняла единственно верное решение: она будет латать этих простых мужиков в обозе, отдавать им свои силы, пока Александр наводит порядок в государстве и закрывает перевалы.

Глава 21

На расстоянии монеты

Январь 1022 г.

Палаточный лагерь разбили на открытом участке степи, между двумя невысокими холмами. К вечеру здесь уже стояли сотни серых шатров. Одни натянули на деревянные колья, другие прижали к земле камнями, чтобы их не сорвало ветром. Между палатками тянулись узкие проходы, вытоптанные на темной, промерзшей земле.

На краю лагеря солдаты разводили кухни. В котлах кипела вода, пахло луком, конским жиром и дымом от сыроватых дров. Лошади нервно перебирали ногами у привязей. Они чувствовали близость чужого войска раньше людей: фыркали, били копытами, дергали удила.

Александр сидел у входа в свой шатер. На коленях лежал меч. Он протирал лезвие куском промасленной ткани, проводя ею от рукояти к острию. На металле оставались ровные темные полосы. Александр снова возвращался к началу, пока поверхность не стала чистой.

Перед ним лежала карта северной границы. На ней были отмечены перевалы, замерзшие реки и дороги, по которым могли пройти отряды Офелии. Несколько камней прижимали края пергамента. Ветер все равно поднимал углы карты.

Вальтер стоял напротив, наклонившись над схемой.

— Когда они могут ударить? — спросил Александр.

— Если говорить о передовых отрядах, то в ближайшие часы, — ответил генерал. — Основные силы, скорее всего, еще в пути. Они не станут ждать, пока мы закончим укрепления.

Александр провел тканью по плоскости клинка.

— Люди на местах?

— Пехота заняла низину. Лучники у северного склона. Обоз поставили за холмом. Санитары разложились с восточной стороны, чтобы не мешать отступлению.

— Все разместились?

— Да.

Александр проверил острый край большим пальцем и убрал меч в ножны. Только после этого поднялся.

Алекс стоял неподалеку, рядом с двумя гвардейцами. На нем был новый плащ, выданный перед выступлением, но подол уже покрылся степной пылью. Он держал в руках список отрядов и хмурился, читая его при свете фонаря.

Александр подошел к нему и положил ладонь на плечо.

— Как люди?

— Устали, — ответил Алекс. — Большинство никогда не видели настоящего боя. Но оружие держат крепко. По крайней мере, пока.

— А ты?

Алекс усмехнулся:

— А я буду волноваться, когда начну падать с лошади.

Александр хотел ответить, но его взгляд остановился на браслете. Серебристые бусины тускло блестели на запястье, ромашка из лунного камня и янтаря почти скрылась под краем рукавицы. Он провел по ней пальцем.

Килиана сама сделала этот подарок. Сидела далеко на севере, среди снега и чужих ран, и думала о его больных суставах, о мигренях, о том, как он просыпался по ночам от боли.

Александр опустил руку.

Ему хотелось верить, что она успела уйти из Липового Лога. Что сейчас находится в Марсее, рядом с Мэри и Йеном. Что стены дворца защитят ее лучше, чем он сам.

— Надеюсь, ты действительно в безопасности, — тихо сказал он.

Алекс не услышал. Он уже отдавал приказ одному из гвардейцев.

Александр оглянулся на север. За холмами начиналась земля, по которой двигался враг. Там остались деревни, сожженные дома и люди, которых он не успел защитить.

Он снова посмотрел на браслет и застегнул рукавицу.

— Вальтер, проверь северный дозор. Если увидят дым или сигнальные огни, докладывать сразу.

— Уже отправил людей.

— Тогда пусть вернутся раньше, чем враг.

Генерал кивнул и вышел из шатра. Александр остался у карты, но больше не прикасался к ней. Снаружи проходили солдаты, ругались обозники, кто-то звал кузнеца. Лагерь жил ожиданием, которое становилось тяжелее с каждой минутой.

В санитарной палатке было тесно.

Несколько мужчин сидели на сложенных мешках, освобождая место для раненых. На деревянной стойке висели полосы льна. Рядом стояли миски с горячей водой, банки с мазями и глиняные кувшины с отварами. Земля под ногами быстро превратилась в грязь: вода проливалась из ведер, таяли куски льда, принесенные снаружи.

Килиана сидела у низкого стола и перебирала бинты. Ее руки были покрыты лоскутными повязками. Под ними саднило несколько свежих ран — следы того, что она успела принять на себя за последние дни. Кожа на пальцах потрескалась от холода и постоянной воды.

Она разложила бинты по размеру и потянулась за банкой с мазью.

— Да сними ты свою маску, парень.

Голос раздался совсем рядом.

Старый мужик в потертой безрукавке наклонился к ней и хлопнул по плечу. Удар вышел не сильным, но пришелся на больное место. Килиана стиснула зубы и не подняла головы.