Там, где замирает эхо

— Ки… лиана… — просипел он. По его подбородку потекла струйка густой крови. — За что… они?.. Мне… холодно…

Пальцы его разжались. Уголек упал в снег. Глаза мальчика начали слепо закатываться, дыхание прервалось. По худым ребрам прошла последняя судорога. Бог смерти Эрефис уже протянул из недр земли свои черные руки, готовясь забрать последнюю каплю жизни.

— Нет! Не смей! — закричала Килиана.

Она упала перед ним на колени и впилась пальцами в его холодную рубашку вокруг торчащего древка.

Внутри нее вспыхнул дар Древа.

Она забыла о предосторожности, не боялась раздать себя до капли. Килиана потоком влила силу дара в угасающее тело Йена, клином вбиваясь между мальчиком и тенью Эрефиса.

Отдача ударила по ее собственной груди с хрустом. Смертельная рана перетекла на ее плоть, но благодаря силе духов Равноденствия стрела не пробила ее сердце. На коже с левой стороны расплылся рваный кровоподтек, выбил из легких воздух. Килиана согнулась напополам.

Стрела из груди Йена выпала сама, тихо звякнув наконечником о камень. Рваный разрыв на его ребрах прямо под ладонями Килианы затянулся плотным розовым шрамом.

Мальчик со всхлипом вдохнул и обмяк на ее руках. Он провалился в глубокий спасительный сон. Пульс под его кожей забился ровно.

Килиана схватила его легкое тело, подтащила к подполу сарая, затолкнула в темный проем под настилом и закидала его сверху соломой.

— Сиди тихо, лисенок… — шепнула она.

И в эту же секунду дар духов потребовал свою цену.

Мир вокруг Килианы словно лопнул, как пузырь.

В одно мгновение из пространства вытекли все краски. Ослепительно алая кровь Степана на снегу на глазах стала грязно-серой, солнце над головой превратилось в плоский, оловянный блин, а синее зимнее небо выцвело до тоскливой свинцовой мути.

Следом отключились запахи и телесные чувства. В носу больше не пахло дымом, горелым салом и кровью. Мороз перестал обжигать щеки. Килиана больше не ощущала ни ледяного ветра, ни веса собственных рук. Ей казалось, что она превратилась в бесплотную тень, которая ступает по пеплу. Звуки стали глухими, словно она находилась под водой.

Она стала живым призраком среди умиравшей деревни. Но медлить было нельзя.

Килиана побрела к центральной площади. В бесцветном для ее отмершего зрения мире кружились хлопья сажи.

Женщины и дети сбились в плотную кучу у бревенчатой стены. Среди них Килиана увидела Мэри — служанка закрывала собой плачущую Нассию, закутала ее в свой шерстяной платок. Несколько оставшихся в живых мужиков выставили вперед вилы и зазубренные колуны. Их руки дрожали.

Около двух десятков конных налетчиков в темных, обледенелых кафтанах медленно сжимали кольцо. Они скалили зубы, подсекая снег саблями. Наездник на сером в яблоках коне выехал вперед, поднял тяжелый клинок.

Килиана не помнила, как преодолела последние шаги.

Она просто вырвалась из переулка и встала прямо перед конской мордой старшего всадника. Спиной к односельчанам, закрывая их своей тонкой фигурой. В ее сером, потерявшем цвета мире всадники казались темными чудовищами, вылепленными из смолы и копоти.

Командир занес клинок, открыл рот в беззвучном хохоте.

«Создай щит, Килиана, — прошелестел в ее замлевшем разуме голос Морриган. — Сила чистой энергии защитит их и испепелит этих псов. Я поведу твои руки. Доверься мне, если хочешь, чтобы они жили».

Килиана не колебалась ни секунды.

— Веди, — шепнули ее бескровные губы.

Килиана вскинула руки к ясному небу.

Морриган перехватила поток. Полученная в ночь равноденствия сила двух земель —жар марсейского солнца и холод офелийской луны — вырвалась из ее запястий.

Из рук Килианы ударила ослепительная, чисто-белая волна сияния. Гигантский купол энергии развернулся во все стороны. Он закрыл жителей и с дикой силой ударил по всадникам.

Взрывная волна смяла доспехи, выбила всадников из седел, и большая часть нападавших рухнула в сугробы разорванными кусками. Оставшиеся три человека развернули коней и помчались прочь из села, галопом ломая снег.

Свет погас.

Килиана исчерпала силы и тяжело осела на колени прямо в сугроб.

Односельчане, еще секунду назад трясущиеся, замерли. В их глазах вместо радости появился суеверный ужас перед тем, чего они не могли понять.

— Ведьма… — сорванным голосом выкрикнул парень из Заречья. Он указал пальцем на неподвижные туши лошадей. — Она ведьма! Нечистая сила!

— Заткни свою пасть, дурина! — взвизгнула Мэри. Она выбежала из толпы и упала на колени рядом с Килианой. Она обняла девушку за плечи, закрывая собой от деревенских. — Она жизнь вам спасла! Вы бы все уже с перерезанными глотками лежали!

— Да если б не она, нас бы всех тут изрубили! — поднял топор дед Прохор и встал рядом с Мэри. — Она нас защитила!

Толпа гудела, разбившись на два лагеря — одни крестились и пятились, другие сжимали оружие, защищая Килиану.

К вечеру оцепенение дара постепенно начало отступать. К Килиане медленно возвращался слух: она снова услышала сухой хруст снега, почувствовала запах гари и морозного воздуха, а серый мир вокруг снова наполнился цветными полутонами.

Липовый Лог убирал последствия страшного налета.

Деревня утопала в слезах. Дома догорали, пуская в темнеющее январское небо тонкие струйки серого дыма. На уцелевших суконных полотнах ровными рядами лежали тела погибших.

Килиана сидела на крыльце своего уцелевшего дома, обняв за плечи пришедшего в себя Йена. Снежок уткнулся носом в ее колени.

Глава 20

Безопасность

Январь 1022 г.

Утро не принесло за собой рассвета — лишь мутный занавес тумана опустился на сожженную деревню.

Воздух был настолько пропитан гарью, что оседавшие на губы снежинки имели горький вкус пепла и топленого жира. Дома не горели — они дотлевали. От промёрзшего тиса исходил ядовитый дым, который тяжело стелился по снегу и выедал глаза. Никто из выживших не плакал вслух. Мороз сушил слезы раньше, чем они успевали скатиться по щекам, а сил на крик не осталось ни у кого: мужчины молча раскапывали завалы, вытягивали из-под обугленных бревен то промороженный кафтан, то закоченевшую руку.

В полуразрушенном доме Килианы уцелел лишь пристрой из толстых бревен. В доме гулял пронизывающий сквозняк — выбитое оконное стекло затянули старым половиком. Ледяной ветер все равно пробивался сквозь щели, заставляя пламя одинокой свечи стелиться тонкой стрелкой.

Мэри на коленях ползала у лавки. Пальцы служанки мелко бились о суровое полотно мешка. Она швыряла туда всё, до чего успевала дотянуться: чёрствые корки ржаного хлеба, берестяной туесок с мутным жиром, обрезки сукна на бинты, старый овечий тулуп. Её чепец съехал на ухо, из-под него выбились каштановые пряди, на лбу темнела полоса печной сажи. Мэри даже не поправляла волосы. Она то и дело замирала, с всхлипом заглатывая воздух, и снова принималась пихать вещи в мешок.

Йен сидел на краю лавки, поджав колени к подбородку. Мальчишка не произносил ни звука с самого рассвета. Его тонкие пальцы поглаживали густую шерсть белого лисенка, который дрожал у него на коленях, пряча мордочку под мышку хозяину. Из-под расстегнутого ворота замашной рубахи Йена выглядывал ровный, свежий рубец. Рана от стрелы не кровоточила и не отдавалась болью, но мальчик дышал часто. Он боялся, что глубокий вдох снова разорвет грудную клетку и впустит внутрь предсмертный холод.

— Маковка… — Мэри замерла, даже не донеся до мешка сухарь. — Что это было у дома Гордея? Свет этот… Купол из ладоней? У меня до сих пор в затылке гудит, будто по голове обухом дали. Дед Прохор крестится всякий раз, как к нам повернётся. Парень из Заречья на тебя волком смотрит, пальцы в кулаки сжимает. Бабы у колодца шепчутся… Говорят, ты нечистая. Говорят, ты беду на село накликала.

Килиана стояла у дубового верстака. Она укладывала в глубокую кожаную сумку подсушенные соцветия ромашки, костяные иглы, жильные нити и закрытые темным воском флаконы с дегтярной мазью.

— Это дар, Мэри, — ровно отозвалась Килиана. Она не подняла голову и не прервала работу. — Сила Божественного Древа. И чистая энергия, которую мне дали духи в ночь равноденствия.

Мэри уронила сухарь на пол.

— Колдовство?.. Боги милосердные… Да как же это?

— Называй как хочешь, — Килиана туго затянула бечевку на горловине сумки. — Но запомни каждое мое слово. И ты запомни, Йен. Если вы или кто-то из тех, кто выжил, оброните хоть слово об этом перед посторонними — нас найдут. Налетчики вернутся, и тогда никакой щит нас не спасет. Вы будете молчать. Оба. Скажете, что нападавшие испугались подмоги или засады. Слово «магия» не должно сойти с ваших губ даже во сне.

Йен испуганно, молча кивнул. Он глубже вжал голову в плечи и сильнее прижал к себе Снежка.

— А ты? — Мэри вытерла испачканные сажей руки о бедра. — Ты собираешь сумку. Ты разве не с нами на телегу садишься?

— Вы уходите прямо сейчас. С теми, у кого есть уцелевшие лошади и сани. Пойдете южным трактом к Марсее. У вас двое суток хода до первой королевской заставы. Я остаюсь здесь — пока не соберем всех, кто способен держать топор или рогатину.

— Я не оставлю тебя! — Мэри всплеснула руками, набитый суконный мешок с грохотом повалился на половицы. На ее щеках проступили слезы, смешались с сажей. — Опять одна?! В этом пепелище?! На убой?! Да я лучше с тобой тут лягу, чем смогу смотреть, как ты снова в петлю лезешь!

— Вы уходите, — Килиана резко повернулась к ней. Ее разноцветные глаза — темно-синий и непроницаемо-черный сощурились. Служанка запнулась на полуслове и невольно отступила на шаг. — В Логу больше нет хлеба, Мэри. Амбары сожжены, скотина перебита. Если вы останетесь — через три дня будете жрать мерзлую кору и молить о смерти. В Марсее вас защитят. Там Александр.

Килиана присела на край столешницы, пододвинула лоскут пожелтевшего пергамента и взяла кусочек печной сажи. Наклонившись над столом, она писала быстро, не подбирая красивых фраз и не сглаживая углов.

«Северная граница смята. Налетчики Офелии прошли перевалы без знамен и жгут деревни без разбора. Со мной Мэри и Йен, я отправляю их к тебе. Убереги их. Я в безопасности.

К.»

— Отдашь лично Александру, — Килиана вложила сверток в огрубевшую ладонь Мэри и крепко, до боли сжала ее пальцы. — Никому другому. Ни слугам, ни страже у ворот, ни генералам. Поняла меня? В руки королю.

Мэри порывисто обняла её за шею, ткнулась горячим носом в ее рыжие волосы. От женщины пахло печным дымом и полынью. Килиана на секунду замерла, закрыла глаза и прижала служанку к себе. Тепло ее тела успокаивало, Килиана мягко, но недвусмысленно отстранила её.

— Пора, — тихо сказала она.

Спустя час первая вереница беженцев покинула Липовый Лог.

Две уцелевшие телеги, в которые впрягли единственную выжившую хромую кобылу и двоих крепких мужиков, медленно пробивали колею в серо-багряном снегу. На телегах сидели молчаливые раненые, обмотанные какими-то тряпками, и совсем маленькие дети, кутавшиеся в полусгоревшие тулупы. Мэри шла рядом с задним колесом, крепко держа за руку Йена. Мальчик брел молча, кутая под мышкой Снежка. Он лишь раз взглянул на Килиану и ни разу на догорающие дома.

В свободной ладони он крепко сжимал уцелевший пенал.

В полусгоревшем доме старосты Гордея стоял выстуженный запах пепелища и горькой, дешевой махорки.

Крыша над передним углом обвалилась внутрь, и сквозь пролом в уцелевших балках прямо на неструганые доски стола слетала мелкими крупинками январская крупа. На столе лежал тяжелый топор с зазубренным лезвием и черной коркой крови на обухе, единственная железяка, которую успели вытащить из-под завалов сарая.

Мужчин осталось семеро.

Дед Прохор, двое братьев-кузнецов из Верхней Засеки — Глеб и Тарас, угрюмые мужики с одинаковыми бородами, заляпанными сажей. Охотник Васька да трое молодых крестьян, у которых налетчики порезали семьи и выжгли подворья до самого основания. Они сидели на полуобгоревших скамьях вдоль стены, уставившись в земляной пол, и молча передавали по кругу единственную козью ножку. Пальцы у всех были черными от гари, ноги в промороженных валенках отбивали по половицам дробь.

— Скотину порезали прямо в хлеву и бросили на навозе, — дед Прохор медленно выпустил сквозь усы плотную струйку дыма и сплюнул на обугленную доску. — Хлеба нет. В погребах одна мерзлая, слизкая картоха осталась, да и ту оттаивать — вонь одна. Нам тут в Логу до февраля не дотянуть. Либо сами ноги протянем от холода, либо волки с болота придут доедать.

— Это не простые грабители из лесных оврагов были, — проговорил Глеб, старший из кузнецов. Он провёл широкой, огрубевшей ладонью по лбу. На его рукаве темнели засохшие брызги конского мозга. — Они шли кучно, знаков на кафтанах не несли, но сабли у всех однотипные, узкие, офелийской ковки. Им дома спалить надо было и людей положить. Офелия выщупывает дорогу через лесные речки. Это авангард был. Следом пойдут настоящие полки с пушками и пехотой.

— Надо уходить на юг, — подал голос Васька-охотник, нервно перебирая пальцами ремень пустого колчана. — В степь. Там марсейские разъезды ходят. Примкнем к их ополчению, если берут мужиков с топорами. Если южане не удержат степной вал, Офелия выжжет все деревни до самого моря.

— К рассвету выступаем, — подвел итог Прохор и уперся мозолистыми ладонями в обгоревшие колени. Он тяжело поднялся со скамьи и повернул голову к Килиане, которая тихо сидела у самой двери на низкой скамеечке. — А ты, травница, забирай свои склянки и догоняй баб с подводами. Нам шаг держать надо быстрый, по снегу пробиваться, а тебе с нами ноги сбивать незачем. На фронте от бабы только обуза, лишний рот и слезы.

Килиана медленно подняла голову. Её лицо было бледным, под глазами залегли темно-серые круги, но в разноцветном взгляде не проскользнуло колебания:

— Я иду с вами.

— Ты сдурела, девка? — нахмурился охотник, а затем сплюнул на мох между досками. — Там не мозоли растирать и не чабрец в горшки сыпать придется. Там кишки на сабли мотает, кровь из сапогов черпают. Не бабье это дело — смотреть, как мужики разорванные коченеют в сугробах.

— Вот именно поэтому я и иду, — без вызова отозвалась Килиана.

Голос её прозвучал твердо, глуша шум ветра в проломе крыши.

— Вы умеете махать топорами, но умирать будете от первого же гнойного пореза или треснувшей на морозе кости. Кто вам раны промывать станет? Кто лихорадку сбивать будет, когда в степи мороз кишки завернет? Я иду как целитель. И спорить со мной не надо. Я не спрашиваю у вас разрешения.

Мужики переглянулись. Васька открыл было рот, чтобы выкрикнуть острую перепалку, но дед Прохор поднял покрытую веснушками руку, останавливая его. Старик вспомнил вчерашнее утро: ослепительную белую вспышку, развернувшуюся над его головой, и треск доспехов налетчиков, размозженных непонятной силой.

Прохор посмотрел на тонкие пальцы Килианы, сложенные на коленях, на её бескровные губы и лишенный страха взгляд, после чего тяжело, угрюмо крякнул:

— Ладно. Но поблажек не жди. Что мы пешком по снегу — что ты. Отстанет кто — подбирать на загривок не будем.

— Я не отстану, — сказала Килиана.

Ночь перед выходом была синей, прозрачной и выстуженной.

Звезды над Липовым Логом висели низко, точно осколки белого фарфора, застрявшие в кронах сосен. В бору то и дело раздавался гулкий треск от мороза, раскалывающего стволы старых деревьев.

Килиана сидела на заснеженном крыльце пристроя. При свете луны ее пальцы двигались ловко и привычно: она сворачивала суконные полосы в тугие рулоны, укладывала их в боковые карманы сумки, перекладывала мешочки с высушенной полынью, тысячелистником и дегтярным мазью. Легкий пар вырывался изо рта при каждом выдохе, застывал крошечными иголочками инея на шерстяном воротнике плаща.

Тень у угла сарая качнулась.

Морриган выплыла из черного провала между бревнами, точно клочок копоти, оторвавшийся от печной трубы. Демоница остановилась в трех шагах, чуть нависая над сугробом. Ее темный саван колыхался. Кончики пальцев Килианы занемели, в затылке закололо.

— Спасибо за щит, — не громко произнесла Килиана, не прекращая сворачивать сукно. — Но не думай, что между нами что-то изменилось.

Морриган тихо рассмеялась. Звук был похож на шуршание бересты под сапогом:

— Ты наивна, принцесса. Я спасала не тебя и не этих вшивых мужиков. Я просто не хотела, чтобы мой бывший сосуд разорвали собаки. Слишком дешевый конец для такой долгой игры. Считай это отплатой за тот день в подвале, когда твоему королю перебивали коленные чашечки.

Килиана на секунду замерла, пальцы крепко сжали жесткую ткань, но она тут же заставила себя выдохнуть и расслабить плечи.

— Ты собираешься идти с ними, — продолжала демоница, наклоняя голову и разглядывая ее с мерзостным любопытством. — На войну. В мужских штанах, с сумкой через плечо и сажей на щеках. Ты еще глупее своего отца, Килиана.

— Это мое решение.

— Твой дар — это не просто мазь из полыни, — демоница сделала шаг вперед, и воздух вокруг крыльца вымерз, покрыв деревянные ступени паутиной белого инея. — Чистая сила, которую ты взяла у духов Равноденствия, легко обращается в яд. Если ты в бою выплеснешь её, чтобы убить человека, — твоя собственная душа сожрет тебя изнутри. Твоя совесть не умеет прощать чужой смерти. Ты начнешь уничтожать сама себя, шаг за шагом, пока не обратишься в золу.

Килиана поднялась с крыльца, поправила ремень сумки на плече. Она посмотрела прямо в черные провалы глаз демоницы:

— Если эта сила остановит полки, если она прикроет Марсею и даст Александру время собрать армию — я готова платить. Я не иду убивать, я иду лечить. Но если придется встать перед мечом, чтобы защитить живых, — я встану.

Морриган долго смотрела на нее. Её бледные губы искривились в привычной насмешливой гримасе.

— Дура, — тихо, с горькой злобой выплюнула демоница. — Какая же ты неизлечимая, упрямая дура, Килиана Роддс.

Перед самым рассветом мороз сделался злым, колючим. Он въедался под веки и сквозил в каждую щель пристроя.

Килиана зажгла огарок свечи. Пламя дрожало, роняло серые хлопья на широкую лавку, заваленную мужским тряпьем. Одежда осталась от Степана — грубая, пропитанная запахом дегтя, овечьего пота и махорочной крошки.

Она сбросила шерстяное женское платье, оставшись в тонкой сорочке. По коже мгновенно побежали болезненные мурашки. Килиана взяла длинную, плотную полосу небеленого льняного полотна, прижала один край к ребрам и начала туго, виток за витком, стягивать грудь. Ткань врезалась в плоть, сдавливала легкие до ноющего спазма. Но женские очертания под ней исчезли, сгладились, превратились в прямую, мальчишескую линию.

Затем пошли широкие шаровары, подвязанные на поясе крученой бечевкой, тяжелая безрукавка на бараньем меху и грубый кафтан. Подшитые войлоком сапоги Степана оказались велики — Килиане пришлось намотать на ступни двойные портянки, чтобы ноги не болтались в жестких кожаных колодках.

Она встала перед мутным осколком зеркала, прибитым к косяку.

Медно-рыжие, густые волосы — то немногое, что выдавало в ней принцессу Офелии, — она туго скрутила на затылке, заколола деревянной шпилькой и спрятала под плотный шерстяной чепец. Сверху лег глубокий овчинный капюшон, бросавший тень на лоб.

Оставалось лицо.

На верстаке лежал кусок старой загрубевшей кожи. Килиана заранее пробила в нем шилом отверстия по краям, продела ремешки и прорезала две узкие щели для дыхания. Она прижала кожаный лоскут к лицу: жесткая поверхность пахла соленой конской шерстью и старым салом. Ремешки туго стянули затылок. Маска закрыла лоб, скулы, щеки и подбородок до самого основания шеи.

На виду остались только глаза. В зимней степи такие маски не вызывали вопросов — каждый второй дозорный и охотник прятал под ними кожу от январской метели и ледяного ветра, срезавшего мясо до костей.

Она вышла во двор. Семь мужчин уже ждали у развалин изгороди, опираясь на топоры и суковатые дубины с набитыми на конце железными полосами.

Килиана остановилась перед ними. Голос из-под кожи прозвучал приглушенно, без единой женской высокой ноты:

— С этой минуты я — просто лекарь из Лога. Без имени. Для всех марсейских патрулей и встречных обозов я — глухонемой парень, который потерял речь от испуга, когда жгли деревню. Если кто-то из вас обмолвится или назовет меня по имени — мы все ляжем в ближайший сугроб с перерезанным горлом.

Дед Прохор медленно, с хрустом шеи повернул голову. Он долго разглядывал её тощую, угловатую в тяжелом кафтане фигуру, остановил взгляд на темных щелях кожаной маски и коротко сплюнул сквозь желтые прокуренные зубы:

— Добро. Немым даже сподручнее. Лишнего не соврешь.

У них не было ни одной лошади.

Семь мужчин и Килиана закинули за спины холщовые мешки с сухарями, мерзлой репой и двинулись по ухабам на юг, ломая сапогами хрупкий, оседающий снег.

Они шли уже пятый час без привала.

Солнце поднялось над верхушками бора — белое, лишенное тепла. Снег под ногами с каждым перелеском становился все глубже, ветер крутил мелкую крупу, залепляя прорези в маске Килианы. Дыхание оседало на внутренней стороне кожи мокрой пленкой, которая быстро смерзалась в колкую корку, натиравшую губы до сукровицы. Ноги в тяжелых сапогах отваливались, спину ломило от веса лечебной сумки, но Килиана молча держала шаг след в след за широкой спиной Глеба.

Деревня Гнилые Прудки показалась после полудня, когда тени от редких сосен начали вытягиваться в длинные синие полосы.

От деревни почти ничего не осталось — десяток обугленных бревенчатых срубов, провалившиеся внутрь печные трубы и развороченные изгороди, растоптанные копытами. В воздухе стояла стылая тишина, которую не нарушал ни лай собак, ни скрип колодца.

Маленький отряд замедлил ход. Мужики ощетинились топорами, поводили головами по сторонам.

На самом выезде из села, у перекрестка замерзших дорог, стояла въездная перекладина, на которой раньше крепили деревенский колокол. Колокола не было.

На балке на толстых пеньковых канатах висели двое.

Килиана замерла на месте. Ветер с тихим шорохом раскачивал тела из стороны в сторону. Дерево перекладины поскрипывало на морозе: скриип… скриип…

Первым она узнала Эдрига.

Его нельзя было спутать ни с кем — слишком широкие, чуть сгорбленные плечи. Смоляные, свалявшиеся в сосульки волосы и суконный кафтан с вырванным с мясом правым рукавом. Голова парня была неестественно заломлена к левому плечу, подбородок уткнулся в грудь, а босые, почерневшие от мороза ступни висели в двух ладонях от утоптанного снега.

Рядом висела Ксенна.

Тощая, в серой юбке, насквозь пробитой ветром. Мороз вытянул ее шею, высушил лицо. Оно превратилось в серое, почти плоское пятно с запавшими щеками. Когда-то эта женщина встретила Килиану на деревенской улице прищуром, цедила сквозь зубы ругательства и кидалась на Эдрига за каждый брошенный в сторону целительницы взгляд.

Теперь между ними не было ни расстояния, ни взаимной ненависти, ни криков. Они висели бок о бок, соприкасаясь замерзшими плечами при каждом порыве ветра.

Из-под полуобвалившейся завалинки ближнего погреба с шорохом вылезла фигура. Старуха — в драной бараньей безрукавке, повязанная рваным платком поверх седых косм. Она опиралась на березовую клюку и смотрела на подошедших тусклыми, слезящимися от дыма глазами.

— Нету тут хлеба, служивые, — проскрипела она без страха, с вымороженным безразличием. — Всё вымели под чистую. И крупу, и соленья. Уходите.

— Кто их? — Килиана сделала шаг вперед. Голос из-под маски прозвучал хрипло.

Старуха медленно подняла слезящиеся глаза на качающиеся тела:

— Нападавшие. Позавчера на закате налетели. На конях рослых, серых. Спрашивали, где марсейский разъезд ночевал.

— А они знали? — спросил дед Прохор, хмуря брови.

— Да откуда ж им знать-то? — старуха кашлянула в рукав. — Эдриг этот всё на юг порывался бежать, мешок увязывал. Ксенна в него вцепилась, когтями лицо драла, орала, что никуда со своего двора не пойдет, что он ее бросить надумал. Так они на улице и сцепились, дурачье. А тут всадники вылетели. Спросили: «Кто солдат прячет?» Эдриг от страха язык проглотил, затрясся весь, слова выдавить не смог. А баба его от злости заголосила, на коней кидаться стала, ругала их всяко. Ну, старший и велел: веревку на балку, и обоих рядышком. Чтоб деревня не шумела.

Килиана молча смотрела на посиневшие пальцы Эдрига.

Он молчал перед палачами не от великого мужества. Не ради чести или воинского долга. Он просто испугался — так же мелко, по-заячьи, как пугался признаться себе, чего хочет от жизни. Как прятал глаза, когда Ксенна унижала его перед соседями. Война не дала ему времени на исправление. Она просто наступила на него сапогом.