Там, где замирает эхо

Сайлас остановился у верстака, на котором лежали тяжелые походные сапоги на двойной подошве и стальные шипы для ковки лошадиных копыт.

— Жир не прогоркает? — тихо спросил Пайл, взяв один сапог.

Голос его прозвучал едва слышно под низкими сводами подвала, но старик вздрогнул, будто у ворот ударил колокол.

— Нет, ваша милость! Тюлений жир пополам с березовым дегтем. Кожа не дубеет даже на лютом морозе и не пропускает ледяную воду. Хоть три дня по колено в снегу стой — ноги сухими останутся.

Сайлас провел белым пальцем по шву. Ни единого пропущенного стежка.

— Сколько пар будет готово к исходу ноября?

— Пять тысяч, как вы велели, — смотритель вытер лоб краем фартука. — Но, ваша милость… Зачем северным заставам столько шипованных подков и зимней обуви? На перевалах зимой и так дозоры сокращают. Да и марсейцы в метели из своих теплых усадеб носа не кажут, к чему нам столько добра на границе?

Сайлас не ответил сразу.

Он опустил руку в карман, нащупал темный железный ободок на мизинце и медленно повернул его раз, два. Металл отозвался привычным тихим холодом.

— Марсейцы не кажут, — ровно проговорил Сайлас, переведя стальной немигающий взгляд на старика. — Но зима в этом году будет суровой. Граница должна стоять нерушимо, даже когда горные реки замерзнут до самого дна. Если солдат на заставе дрожит от стужи, он думает об огне, а не о службе.

Он шагнул к следующему стеллажу, где стопками лежали узкие чехлы из плотного сукна и мягкой кожи.

— Ремешки на ножнах и пряжки доспехов, — Сайлас поднес чехол к лицу, вдыхая запах пропитки. — Все ли обернуты?

— Все, ваша милость, как вы повелели, — поспешно закивал смотритель. — Ни железная кираса о мечи не брякнет, ни стремя о стремя не звякнет. Если отряд пойдет ночью — да хоть в пяти шагах пройдут, слышно будет только, как снег под сапогами хрустит.

— Хорошо, — тихо произнес Сайлас. — Звон железа в тишине привлекает ненужное внимание придорожных шаек.

Он шагнул дальше, к деревянным ящикам с дорожным припасом: плотными прессованными плитками из топленого жира, сушеного мяса и толченых ягод.

— Каждый отряд должен получить запас этой снеди на десять дней. Она сытная и не требует разведения костров для разморозки.

Смотритель замялся, неуверенно переступая с ноги на ногу:

— Ваша милость… но ведь костры на заставах — единственное спасение для ребят в мороз. Зачем запрещать огонь?

Сайлас повернулся к нему. Его глаза выглядели прозрачными и пустыми в полумраке факелов.

— Дым от костра на десять верст виден, — прозвучал его тихий, не терпящий возражений голос. — На заставах должна быть дисциплина. Умение обходиться без огня бережет жизни.

— Слушаюсь, ваша милость…

Сайлас вынул из подсумка перовое лезвие, проверил заточку у одного из шипов для подков, ровно положил его обратно и поправил манжет камзола.

— До конца осени все припасы и обувь вывезти на скрытые склады у южного перевала. Никаких лишних разговоров на базарах.

Для купцов и крестьян это — обычная подготовка пограничной стражи к зимним холодам. Если до меня дойдет хоть одна сплетня… вы займете место на каменоломнях.

— Всё исполним! Всё в точности, ваша милость!

Вернувшись в свой кабинет глубокой ночью, Сайлас не стал зажигать много свечей. Он подошел к ящику стола, достал короб с письмами матери и вывел аккуратную строку:

«Мама.

Подготовка идет по графику. Зерно убрано, сапоги пошиты, железо молчит в чехлах.

Ирид был глуп. Он думал, что войны выигрываются летом, в буйстве зелени и под громкие трубы. Но летом в лесах слишком много глаз, а земли размокают от грязи.

Настоящий порядок наводится тогда, когда река скована льдом, а глупый враг греется у своих каминов, уверенный, что метель защитит его лучше стен.

Когда придет время — вода станет камнем. И по этому камню мы пройдем бесшумно, чтобы исправить старые ошибки».

Офелийское дворянство десятилетиями грабило гарнизоны: генералы продавали солдатский хлеб, а полки годами не видели жалованья. Захватив цитадель, Пайл первым делом вскрыл королевские хранилища и расплатился с наёмниками до последнего медяка. Он ввёл железный норматив: двойной паёк пехоте, бесплатные сапоги из армейских мастерских и виселица любому командиру, утаившему хоть медную монету.

Для нищих крестьянских парней в серых плащах канцлер стал богом порядка. Ему было плевать на право крови и древние династии. Пайл дал армии то, чего не давал Ирид: сытость, твёрдый устав и опьяняющую идею о том, что Офелия наконец-то заберёт жирные южные земли себе.

Зима пришла в Марсею незаметно, не принеся с собой ни метелей, ни трескучих морозов.

Здешние края отродясь не знали снега. В то время как на севере, в Офелии и приграничных лощинах, земли затягивало плотным белым саваном, а люди кутались в тяжелые меховые тулупы, южная столица лишь вздыхала с облегчением. С гор дул сухой, прохладный ветер. Он остужал белые мраморные башни, раскалившиеся за знойное лето, сдувал с террас уличную пыль и приносил с моря легкую свежесть. Жители Марсеи лишь накидывали на плечи плотные шерстяные плащи и радовались тому, что палящее солнце наконец умерило свой пыл.

В городе установился порядок.

«Дом ромашки» — бесплатная лечебница для простолюдинов, выстроенная в бывших королевских пригонах, — работал без перебоев. Александр приходил туда каждый день. Хотя бы на десять минут, между приемами прошений и военными советами: он шагал вдоль чистых деревянных коек, здоровался с лекарями, расспрашивал больных о еде и уходе. Для жителей столицы его серый плащ без золотого шитья стал привычной приметой.

Дворцовая знать, возмущенная отбором казенных земель и лишением привилегий, сначала пыталась бунтовать. Но после глупой, бессмысленной гибели Шенны гильдии потеряли оплот. Генерал Вальтер, лично убедившись, что открытые амбары и сытая городская беднота уберегли Марсею от осеннего бунта, вместе с канцлером Эреном жестоко и быстро подавил заговор нескольких лордов.

Старый герцог Корвин, потеряв единственную внучку, окончательно сломался и отошел от дел. Его место в Малом Совете занял представитель от крестьян и ремесленников — Джон Миллер. Это был сорокалетний мужчина с крепкими, мозолистыми руками, лицом, потемневшим от работы на суконных мануфактурах, и цепким, трезвым умом человека, привыкшего считать каждую медную монету.

Всё было готово. Дворец успокоился, законы действовали, дорога на север была свободна. Но Александр не спешил посылать за Килианой кареты и вооруженную эскортом стражу. Прошло три месяца с тех пор, как она уехала в Липовый Лог. Он знал, как сильно она ценит обретенную свободу, и меньше всего на свете хотел давить на неё, превращая возвращение в коронованную обязанность.

Двенадцатого декабря гонец привез очередную весточку из деревни.

Александр сидел в своем кабинете у распахнутого окна, сжимая в пальцах плотный лист пергамента, исписанный размашистым, неровным почерком Мэри.

«Здравствуй, здравствуй, Ваше Величество.

У нас всё хорошо. Весь Лог припорошило снегом, сугробы у забора — мне по пояс. Паршивец этот, Снежок, выучился прыгать за синицами и вечно прячется под кустами, а мы ищи-свищи его по морозу!

Маковка наша денно и нощно в лечебнице своей сидит. Нет бы у печи греться да ноги сушить, так она спину со своими травами гнет, дурында. Зато Йен молодец, в весе набрал, вытянулся, щеки розовые стали. Помощь хоть какая от мальчишки есть — и воду таскает, и печь топит.

Он для тебя портрет Килианы нарисовал. Не серчай, если угол помялся в сумке у гонца. А Килиана тебе там сбор какой-то отправила, шоб не болел. Смотри у меня, не вздумай простыть! Ты нам еще нужен целым.

В конце месяца, авось, сама приеду на подводе. Может, и дуреха эта головенку свою вправит да со мной ринется.

Мэри.»

Александр коротко, сдержанно усмехнулся, откладывая письмо, и осторожно достал из конверта второй лист — шершавую плотную бумагу.

На ней углем был нарисован портрет. От длинной дороги угол пергамента действительно чуть замялся, а угольная пыль немного осыпалась, отчего контуры казались размытыми, мягкими. Но Йен схватил главное. Из серых штрихов на Александра смотрела Килиана — с едва заметной, тихой улыбкой, чуть приподнятой бровью и упрямым разворотом подбородка.

Александр осторожно провел подушечкой большого пальца по краю листа, боясь стереть уголь, а затем на миг прижал рисунок к груди, зажмурившись и выдыхая сухой марсейский воздух.

Пока в Марсее цвели поздние розы, Липовый Лог утопал в чистом, пушистом снегу.

В кузнице на краю села пахло раскаленным железом, углями и влажным конским навозом. Наковальня звенела без перерыва: кузнец Игнат — дюжий, седой мужик с мохнатыми бровями и лицом, закопченным сажей, — стоял у горна в кожаном переднике. В его клещах краснела тонкая полоса металла.

Килиана уже полчаса ходила взад-вперед вдоль бревенчатой стены, шурша юбками и мешая кузнецу поворачиваться.

— Да прекращай уже носиться! — рявкнул наконец Игнат, перекрывая гул раздувальных мехов. — Мешаешь ведь! Я же тебе не подковы гну и не лемех для плуга, тут точность нужна, глаз гладкий требуется. Ишь ты, выдумала тонкость!

— Ну Игнатушка… ну покажи, что получилось, — Килиана остановилась у его плеча, заглядывая в закрома.

— Закончу — и покажу! А будешь под руку зудеть — сглазишь сталь, остынет раньше времени.

Килиана упрямо топнула обутым в войлочный сапожок носочком и сморщила нос, но сдержать досаду не смогла и тихо задорно засмеялась:

— Ладно, ладно. На закате вернусь. Мазей тебе принесу… От суставов, как просил. И настоек разных, ягодных.

Игнат хитро улыбнулся в прокуренную усу, качнул бородатой головой и макнул клещи в бадью с водой. Вода оглушительно зашипела, выбросив столб густого пара.

О золотых руках Игната в Логу знали все, как знали и о его глубоком уважении к крепким травяным настойкам. С появлением Килианы и ее лазарета старый кузнец и вовсе расцвел: за пару плошек согревающего растирания для поясницы и бутыль брусничной вытяжки он готов был выковать хоть иголку.

На закате, когда небо над сосновым бором окрасилось в багрово-розовые тона, Килиана, как и обещала, вернулась к кузнице с тяжелой плетеной корзиной.

Игнат вытер сухие руки о передник, забрал корзину, приподнял чистый рушник и удовлетворенно крякнул, разглядывая пузатые темные склянки. Затем он запустил пятерню в карман, достал тугой холщовый мешочек, перевязанный бечевкой, и протянул девушке:

— На, держи. Всё сделал, как просила. А теперь шуруй давай до дома, темень вон какая на дворе высыпала, метель крутит.

Килиана бережно сжала мешочек в ладонях, порывисто обняла старого кузнеца за широкие, пахнущие дымом плечи и побежала по хрустящему снегу к своему дому.

В доме было тепло и уютно. Печь гудела, на столе дышала паром глубокая глиняная миска с тушеной зайчатиной и картошкой, а на деревянной доске румянились свежие капустные пироги. Йен и Мэри как раз накрывали к ужину. Мальчишка за эти месяцы заметно вырос: плечи раздались, на щеках появился здоровый румянец.

Он повадился ходить с деревенскими мужиками на подледный лов: и воду в дом натаскает, и лещей из проруби принесет. Рыбаки парнем довольны были — тихий, исполнительный, лишнего не болтает.

— Опять до ночи будешь в лавке своей сидеть? — Мэри уперла руки в бока, строго глядя на Килиану, стряхивавшую снег с платка.

— Да, маменька, — с улыбкой отозвалась Килиана.

Она знала: от этого слова Мэри мгновенно оттаивает, смущенно поправляет чепец и прячет ласковую морщинку в уголках губ.

— Всё должно быть готово до твоей поездки, — добавила Килиана, бережно убирая мешочек от Игната в боковой карман фартука.

— Дурёха ты, ой дурёха… — вздохнула Мэри, но налила ей полной миской горячей похлебки.

Двадцатого декабря с рассветом Мэри уехала. Погода стояла тихая, сугробы под колесами подводы приятно поскрипывали. Ей нужно было наведаться в дальнее село к сестре Аннабель, а оттуда с попутным торговым обозом мчаться на юг — в Марсею.

Девятнадцатого декабря Килиана отдала ей небольшую коробочку.

Двадцать шестого декабря, в день рождения Александра, Мэри стояла в его личном кабинете.

На ней был ее лучший шерстяной плащ, а в руках она бережно держала берестовую коробочку, аккуратно обмотанную чистой льняной тканью и перевязанную суровой нитью.

— Что это? — спросил Александр, поднимаясь из-за стола.

— Подарочек от женушки твоей, — Мэри положила сверток на полированное дерево тисового стола. — Не забыла она про твои именины.

Александр на мгновение замер. Пальцы чуть дрогнули, когда он сдвинул льняную ткань и приподнял берестяную крышку.

На самом дне коробочки, на подстилке из высушенных лесных трав, лежал браслет.

Он был сплетен из ровных посеребренных бусин — тех самых, что выковывал Игнат в холодной кузнице. В центр браслета была умело встроена аккуратная металлическая плашка с выложенной на ней ромашкой: лепестки были вырезаны из полупрозрачного, молочно-белого лунного камня, а сердцевина сделана из кусочка медового янтаря. В свете свечей янтарь казался живым, впитывая золотые блики огня.

К браслету была приколота маленькая записка, сложенная вчетверо. Александр развернул ее и узнал тонкий, изящный почерк Килианы:

«Я хочу, чтобы ты смотрел на свои запястья без боли.

Я знаю про твои мигрени и застарелую ломоту в суставах после офелийских подвалов. Я напитала эти камни для тебя. Носи и не болей.

К.»

Александр провел подушечкой пальца по гладким лепесткам из лунного камня. На самом дне берестяного короба лежала еще одна вещь — маленькая самодельная книжечка, переплетённая вручную и обтянутая мягкой коричневой кожей. От переплета тонко и приятно пахло персиковым маслом.

Он открыл первую страницу. На отвороте лежал еще один лоскут бумаги:

«Я знаю, как сильно ты любишь старые легенды и баллады. Знаю, что тебе по душе история про Эрефиса. Мне она тоже нравится. С детства помню ее наизусть, поэтому решила переписать ее для тебя от руки.

К.»

Мэри тихо, без лишних слов поклонилась и скользнула за дверь, оставив короля одного.

Александр остался наедине с тишиной и пламенем свечи.

Он осторожно достал браслет, застегнул его на левом запястье — прямо поверх старого шрама от железного браслета офелийских кандалов. Камни коснулись кожи.

Не было ни вспышек света, ни магического гула — лишь мягкое, глубокое тепло заструилось по вене вверх к плечу. Тяжелая, ноющая ломота в колене, донимавшая его к сырому вечеру, спала буквально за несколько вдохов. Голова стала удивительно легкой и чистой.

Александр сел в кресло, бережно повернул кожаный переплет и начал читать аккуратные, ровные строки, выведенные чернилами:

«В начале времен, когда Небесное Царство только обретало свои сияющие очертания, а мы — Боги Света и Жизни — даровали миру гармонию и процветание, среди нас был Эрефис, что владел силами теней и смерти.

Его существование было необходимо, ибо даже в величайшем свете должна быть тень, а жизнь немыслима без конца. Пантеон во главе с Солом, сияющим Отцом, и Кином, мудрым Наставником, терпели его присутствие, веря, что даже тьма может служить высшему благу.

Эрефис, чьи дымчатые щупальца всегда тянулись к богам, утверждал, что оберегает их от внешней тьмы. Он называл это «защитным коконом», но Боги видели иное. Они видели, как его тени сгущаются, как его прикосновение холодит, как его присутствие омрачает самые яркие уголки Царства. Его методы были скрытны, а слова — туманны.

Когда Великая Тьма, угрожавшая поглотить всё сущее, приблизилась к небесным границам, Эрефис избран свой собственный путь. Он ушел в самые глубокие бездны и там в тайне заключил сделку с самой Тьмой. Он утверждал, что это было необходимо для защиты, что он принес жертву. Но Боги видели лишь его отступничество.

На Великом Совете Эрефис был разоблачен. Сол обнажил его ложь, а Кин вынес приговор. Предатель теней был изгнан на самую окраину Небесного Царства, в вечные сумерки, где его тени не смогут осквернить свет. Там он пребывает в одиночестве, служа вечным напоминанием о том, что даже самый могущественный бог может пасть, если его сердце обратится ко тьме…»

На обороте страницы Александр наткнулся на приписку на полях, сделанную быстрым росчерком пером:

«Я не верю, что Эрефис был предателем. Он просто принял на себя чужую грязь, чтобы спасти тех, кто его потом проклял.»

Александр невольно улыбнулся уголками губ. В этой строчке была вся Килиана — её неспособность мириться с чужой слепотой и привычка искать правду там, где остальные видят лишь вину.

Он перевернул страницу. Следующая глава была украшена тонким растительным орнаментом по краям:

«Легенда о Проклятии Вечной Долины.

Во времена, когда Небесное Царство сияло во всей своей славе, Дивия, богиня материнской любви, родила прекрасную дочь. Ее свет был мягким, сердце — чистым, а взгляд — нежным. Ее душа жаждала любви и близости с миром смертных.

Вопреки воле Пантеона, юная дева и ее возлюбленный покинули небеса, спустившись к людям. Они избрали своим домом Вечную Долину — место, где Древо Вечности касалось ветвями облаков. Там дева даровала людям исцеление и утешение.

Но в сердце возлюбленного девы прокрался шепот безумия. В один ужасный день под сенью священного Древа он поднял руку на деву. Крик юной богини разорвал тишину Долины, и ее свет угас.

Душа девы раскололась. Чистая часть унеслась в вихре света, чтобы найти приют для нового рождения, забыв о прошлом. Вторая же часть, пропитанная невыносимой болью и яростью, обернулась сущностью, что несла лишь гнев.

Эта сила свела с ума возлюбленного богини и обратила его тело в прах.

С тех пор Вечная Долина начала увядать. Древо Вечности превратилось в Древо Скорби. Каждый, кто осмеливался ступить туда, чувствовал, как жизнь покидает его.

Только когда дева восстанет в новом воплощении, Вечная Долина сможет исцелиться от своего проклятия…»

В самом низу страницы, у самого края кожаного переплета, темнела последняя короткая записка:

«Мне очень жаль эту богиню. Жаль, что Боги бывают так жестоки к тем, кто просто хотел любить…»

Александр закончил читать, когда свеча на столе уже догорала, роняя длинные тени на мраморный пол.

Он осторожно закрыл книжку, провел ладонью по мягкой коже, пахнущей персиком, и поднес переплет к лицу, глубоко вдохнув этот сухой, теплый аромат. Затем поднял левую руку: серебряные бусины и янтарь в центре ромашки откликались на каждый пульс его вены.

Он не был один. Между ними лежал глубокий снег, сотни верст тракта и древние королевские законы, но эта книжка и прохладный серебряный браслет на его запястье связывали их сильнее, чем любые венцы и клятвы.

Александр бережно убрал подарок в верхний ящик стола, потушил свечу и вышел на балкон. Над Марсеей стояла тихая, звездная декабрьская ночь. Прохладный ветер с севера гладил его лицо, и в груди у короля впервые за долгое время было тепло.

Январь окутал Липовый Лог выстужающим кости морозом. По ночам деревья в бору трещали от стужи, но в доме Килианы было тепло и пахло печным дымом, сдобным тестом и сушеным чабрецом.

Вечером Килиана с Мэри пекли пироги. Мэри, с испачканной мукой щекой, доставала из печи деревянной лопатой горячие противни, а у широкого окна сидел Йен. На коленях у мальчика лежал лист пергамента: усердно наклонив голову, он макал кисть в угольную краску и пытался срисовать тонкие ледяные перья, затянувшие стекло. Рядом, возле самого бока печи, свернулся белым пушистым клубочком Снежок, изредка вздрагивая во сне ушами.

Когда пироги были готовы, Йен уже спал прямо у стола, уткнувшись лбом в скрещенные руки, а Мэри вовсю клевала носом, роняя сито на колени. Килиана укрыла мальчика одеялом, улыбнулась служанке и тоже решила лечь пораньше.

Ночь прошла незаметно, под тихий, убаюкивающий шум метели и сухих снежинок, с легким шуршанием бьющих в деревянные ставни.

Когда Килиана проснулась, в доме было тихо и пусто. Сквозь чистый оттаявший круг на стекле пробивался ровный золотистый свет. Печь все еще отдавала приятным жаром, а на столе под полотенцем аккуратно лежал край свежего пирога.

«Мэри наверняка снова ушла к Аглае, — подумала Килиана, сладко потягиваясь в постели. — У той вот-вот корова отелится. А Йен убежал к Степану помогать по хозяйству».

Девушка быстро оделась, повязала мягкий платок и вышла на улицу.

Мороз с ходу обжег щёки, и в горло ворвался чистый, звенящий воздух. Утро было ослепительно красивым. Солнце стояло высоко в прозрачном синем небе, и его лучи играли на гранях свежего снега так ярко, что казалось, будто вся земля — палисадники, крыши домов и лесная тропа — усыпана миллионами крошечных, сверкающих бриллиантов.

Вокруг текла мерная, мирная жизнь. Где-то вдалеке слышались гулкие, ритмичные удары топора, веселый смех играющих в снежки детей, степенные разговоры стариков у калиток и звонкий женский лепет у колодца.

На самой окраине леса залаяли собаки — заливисто и задорно.

«Похоже, опять на зайцев лают», — с теплой улыбкой подумала Килиана.

Она нагнулась, зачерпнула ладонями рассыпчатый снег и слепила плотный комок. С размаху бросила его в ближайшую березу — снежок с хрустом разбился о кору, взметнув белое облачко.

И в этот самый миг визг разорвал дыхание села.

Визг был не человеческим — так вопит зажатая в железный капкан бродячая собака. Он вильнул вверх, захлебнулся, и следом раздался хруст: железный клинок с ходу рассек мясо и пробил кость.

Следом за ним криков и визгов стало больше. Они скомкались, смешались с конским топотом, с треском ломаемых заборов и глухими ударами. Заливистый лай собак у леса сменился коротким писком и мгновенно смолк.

Килиана рванула в центральную часть деревни.

За поворот дома она выскочила как раз тогда, когда всадники в темных кожаных доспехах на лошадях сходу въехали на улицу.

Это были не свободные мужики и не марсейский дозор. Никаких криков, никакой бранной ругани — они работали молча, слаженно и страшно. Первый конник на ходу сдернул с луки седла и швырнул на соломенную крышу дома факел, обмотанный дегтярной ветошью. Промерзшее дерево вспыхнуло моментально. Огонь пристал к крыше с гулом, выплеснув к январскому солнцу столб вонючего черного дыма.

Из дверей ближайшего дома выбежал мужик без шапки, сжимая в руках топор. Всадник на серой лошади даже не притормозил: тяжелый широкий клинок сверху вниз вошел человеку в основание шеи, пробив ключицу. Из рассеченной артерии на искристый снег выплеснулся веер темной, парящей на морозе крови. Мужик ткнулся лицом в сугроб, задеревеневшими ногами выбил снежную пыль.

Килиана не помнила, как перемахнула через высокие заборы на задворках.

В ушах стоял молот пульса.

Ее валенки глубоко проваливались в рыхлый снег. Она рванула в обход, огибая чужие огороды и снося ветхие загородки. В легкие с каждым вдохом вонзался ледяной воздух, обжигал пищевод до ощущения крови. Под ногами хрустели сухие стебли бурьяна, снег набивался в голенища, но она не замечала боли.

Вокруг рушился мир. За домами гудело пламя — сухая солома и промерзший тес вспыхивали от факелов, как береста. В морозный воздух летели сочные багровые искры, валила черная вонючая гарь. Крики людей, ржание испуганных коней и короткие, сухие удары металла о кость доносились со всех сторон, сжимая кольцо.

Степан жил у самого края леса, за речным оврагом.

Килиана перемахнула через низкий забор, выскочила на заднее подворье и едва не упала, поскользнувшись на заледеневшем навозе.

У дверей сарая, уткнувшись лицом в окровавленный снег, лежал сам Степан. Рукава его кафтана были задраны, а из спины торчал выломанный черенок собственных вил. Снег под ним успел стать густым, темно-бордовым, смерзшимся в тяжелую корку.

Ответа не было. Лишь за длинной еловой поленницей у самого забора что-то тихо, прерывисто зашуршало.

Килиана бросилась туда и упала на колени.

За промерзшими дровами, поджав колени к подбородку, сидел мальчик. Его лицо было бледнее январского снега, а из тонкой груди — прямо через холщовую рубашонку — торчало грубое, черное древко стрелы с резным ореховым оперением.

С каждым рваным выдохом из пробитых легких с тихим, свистящим клекотом вырывалась алая пена. Мальчик пытался заглотить воздух, но тот не доходил до лёгких. Его темно-серые глаза округлились, он часто-часто заморгал, словно пытался сморгнуть предсмертную пленку. В слабеющих, испачканных сажей пальчиках он всё еще сжимал обломанный кусочек угля — тот самый, которым еще вчера срисовывал мороз с оконного стекла.