Там, где замирает эхо

Килиана затянула чистую льняную ленту ровным узлом:

— Заживет быстро, кость цела. Завтра загляните, я сменю повязку.

— Благодарю вас, Килиана, — он поднялся. С легким полупоклоном прижал здоровую руку к груди. Взгляд его скользнул по ее глазам с теплым восхищением. — Вы поистине спасительница.

В последующие дни Эдриг стал появляться у их дома всё чаще.

Деревня приняла его легко. Он помогал мужикам на сенокосе, с готовностью подставлял плечо под тяжелые мешки с зерном. Говорил всегда мягко, с вкрадчивой улыбкой слушал сельчан и умел смотреть на любого собеседника так, словно тот был самым важным человеком на свете. Бабы у колодца наперебой хвалили работящего парня, а староста Гордей одобрительно покрякивал в бороду.

Но Килиана быстро поняла: ее дом Эдриг обхаживает не просто так.

Его внимание было ненавязчивым, осторожным, но определенным.

То перехватит у Мэри тяжелые ведра на полпути от колодца, непременно задержавшись у калитки, чтобы взглянуть на Килиану. То принесет к крыльцу корзинку отборных лесных подосиновиков. То незаметно починит скрипучую петлю на калитке и, поймав ее взгляд, тепло улыбнется. Он не требовал похвалы, но давал понять: это ради нее.

Ей, как женщине, трудно было не заметить этот интерес. Эдриг был красив той спокойной, зрелой мужской красотой, которая нравилась деревенским девушкам. В нем не было наглости, он не позволял себе сальных шуток, держался учтиво и заботливо.

И все же эти ухаживания разбивались о стену.

В душе Килианы они вызывали лишь вежливую, сдержанную благодарность. Она не кокетничала и не давала надежды. Говорила ровно, принимала помощь только как от соседа и всегда держала дистанцию в два шага.

Под простым полотном серого платья, у самого сердца, грелся серебряный кулон с темным речным камнем. Каждое биение ее пульса отзывалось в этом серебре. Александр. Человек, который не умел ухаживать красиво, не умел льстить и говорить вкрадчиво. Александр замирал в ярости, брал на излом королевство, противостоял Совету, строил ради нее каменную стену защиты через полстраны. Она знала, что он верен. Узнала правду о подлости Шенны. И ушла не потому, что разлюбила — а чтобы защитить его, уберечь от подлости знати. Она была его венчанной женой перед богами и людьми.

В один из вечеров у крыльца послышался глухой стук сгружаемого дерева.

Эдриг опустил на траву охапку смолистых березовых поленьев и вытер лоб широкой ладонью. На его губах играла легкая, обезоруживающая улыбка, а темные карие глаза смотрели на вышедшую Килиану с мягкой, прицельной нежностью.

— Вам не стоит таскать такое самой, Килиана, — тихо сказал он и сделал неторопливый шаг ближе к ступеням. — В ваших руках должны быть только целебные травы, а не грубый колун.

Килиана замерла на верхней ступени, плотнее запахнула на плечах серый шерстяной платок.

— Я привыкла справляться сама, Эдриг, — ответила она сдержанно. Она не отвела глаз, но и не подпустила его ближе. — Но за дрова спасибо. Сколько я тебе должна за труды?

— От вас я не возьму ни единой монеты, — он покачал головой, подошел к крыльцу и мягко коснулся пальцами края деревянного подноса в ее руках. Килиана остановилась. Вкрадчивый голос зазвучал тише: — Достаточно того, что вы просто выслушаете меня. За чашкой травяного чая. Посидим на крыльце, поглядим на звезды. Мне кажется, вам тоже бывает здесь одиноко.

Взгляд его был глубоким, полным мягкого обаяния, перед которым мало кто мог устоять.

Но Килиана спокойно отстранила поднос, разорвала случайное прикосновение. Она видела эту попытку подобраться ближе — мягкую, искусную, сладкую, как сироп. И эта сладость, на контрасте с прямотой Александра, вызывала у нее предостережение.

— Нет, Эдриг, — произнесла она мягко, но так жестко, что улыбка на его губах чуть дрогнула. — Вечера я провожу за сборами или с Мэри. Нам еще мази на завтра варить. Доброй ночи.

Эдриг на секунду опустил глаза, спрятал мимолетную досаду, но тут же легко встряхнул темной челкой и вновь обезоруживающе улыбнулся:

— Что ж… Я понимаю. Значит, в другой раз. Завтра забор у сарая поправлю, там жердь отошла. Отдыхайте, Килиана.

— Доброй ночи.

Она вошла в сени, опустила тяжелый деревянный засов и на миг прислонилась лбом к прохладной доске.

Рука сама потянулась к вырезу платья. Пальцы сжали серебряную каплю на груди. Металл хранил тепло ее кожи.

«Никакого другого раза не будет, Эдриг, — подумала она, слушая удаляющиеся шаги по гравию. — Ты хороший парень, но ты не знаешь, кто я. И не знаешь, кому принадлежит моё сердце».

Она искренне верила, что в Липовом Логе ее дни будут течь так же мерно и спокойно. Дрова у крыльца, травы под потолком, безобидные вздохи соседа и несокрушимая память о муже.

Первая осенняя гроза пришла с севера, перевалила через лесистые хребты еще засветло.

К полуночи ливень обрушился на лощину сплошной, ревущей стеной воды. Ветер хлестал кроны старых лип, сгибал тяжелые ветви к самой земле, швырял в подслеповатые оконца сорванные листья и мелкий гравий.

Килиана не спала.

В своей травяной лавку, пахло так, как пахло в лазарете Ричарда: пряным чабрецом, горькой, сводящей челюсти полынью, топленым барсучьим жиром и смолой. На массивном верстаке царил идеальный порядок, в котором Килиана искала спасения от собственных мыслей.

Руки ее по локоть были измазаны соком чистотела и воском. Она натирала в тяжелой каменной ступке корни девясила. Плечи ныли, но монотонный круговой стук пестика о шершавый гранит глушил шум крови в висках.

Каждый раз, когда молния освещала Липовый Лог и дождь заливал стены, перед глазами вспыхивали воспоминания: синий бархатный камзол. Капли пота на ключицах Александра. И пальцы Шенны на его шрамах.

«Хватит, — приказала она себе, вдавливая пестик в растертые травы до хруста. — Хватит. Ты здесь. Он там. Он в безопасности. Она умерла. Всё кончено».

Под воротником его лёгкой рубашки звякнуло серебро. Неровная капля с речным камнем коснулась ключицы. Килиана зажмурилась и с удвоенной силой принялась за коренья.

Из жилой комнаты доносилось ровное посапывание Мэри. Служанка умаялась за день в дороге и крепко спала. Килиана была благодарна ей за этот сон.

Вдруг сквозь вой ветра раздался скребущий звук. Словно мокрая собака ткнулась носом в нижнее бревно входной двери лавки, ища спасения от потоков грязи.

Килиана замерла. Пестик застыл над ступкой.

В дверь ударили. Слабый стук костяшек о сырое дерево сменился тихим, царапающим сползанием.

Килиана отложила инструмент, взяла с верстака тяжелый нож для резки корней и подошла к двери на цыпочках.

— Кто там? — окликнула она негромко. Голос прозвучал хрипло.

Ответа не было. Снаружи доносились лишь удары капель дождя о крышу.

Она сняла тяжелый железный засов. Ветер рванул створку наружу, бросил в лицо горсть ледяных брызг. Свеча на верстаке погасла и оставила лавку в полутьме.

Килиана шагнула через порог под козырек крыльца.

На размокшей земляной ступеньке, скорчившись в луже, лежал человек.

Молния осветила страшную, жалкую картину.

Это был подросток — худющий, лет тринадцати. Мокрая замашная рубаха облепила острые лопатки, волосы слиплись грязными сосульками. Босые ступни были сбиты в кровь о щебень, а на худом плече чернел жирный след от подошвы тяжелого сапога — четкий отпечаток подковки.

Мальчик мелко трясся, подтягивая колени к подбородку. Пальцы были прижаты к груди, под рубаху.

— Эй… — Килиана опустилась на колени в грязь.

Она коснулась его плеча. Кожа под ее ладонью пылала жаром.

Мальчишка дернулся. Его мутные, заплывшие глаза слепо уставились в темноту. Губы зашевелись, выдавая хриплый шепот:

— Не… не топите… я уйду… сам уйду…

Из-за пазухи послышался тонкий, слабый писк.

Килиана осторожно отвела его онемевшие пальцы. Там, прижатый к худым ребрам, сидел крошечный, насквозь промокший белый лисенок с окровавленной задней лапой.

Килиану будто ошпарило изнутри. Она вспомнила ужас в глазах слуг, когда каждый жест чужой руки кажется замахом для удара.

— Мэри! — крикнула Килиана в дом. — Воды! Одеяла!

Она подхватила мальчишку под мышки. Мальчик слабо вскрикнул от боли, но не разжал левую руку и продолжил вжимать лисенка в грудь.

Килиана затащила его в тепло лавки, захлопнула дверь и опустила засов.

Мэри растопила железную жаровню, притащила два тулупа и ведро горячей воды.

Мальчишку уложили на верстак. Белого лисенка Мэри бережно завернула в тряпицу и сунула в корзину у печи.

Килиана срезала с подростка рваные лохмотья.

Ребра и спина были покрыты старыми рубцами, а поверх них багровели свежие синяки — его били сапогами.

Мальчик метался по верстаку, скребя ногтями по доске:

— Холодно… не надобно в яму…

— Задыхается он, маковка, — Мэри приложила ладонь к его горячему лбу. — Внутри хрипит всё, не жилец. Я сейчас за уксусом и чистыми полотенцами в погреб сбегаю.

Как только дверь за Мэри закрылась, Килиана наклонилась над верстаком.

Мальчишка сипел, губы его синели. Часы его жизни таяли.

Килиана положила ладонь ему на грудь. Под ее кожей проклюнулась искра. Исцелить его полностью значило выдать себя: он встал бы здоровым за минуту, а Мэри нашла бы Килиану без сил на полу. Но оставить его умирать она не могла.

Килиана сжала пальцы и потянула часть лихорадки на себя.

В легких мгновенно зажгло, во рту появился горький привкус меди, а в виски ударило как обухом. Килиана согнулась, уперлась рукой в край верстака. Кожа покрылась холодным потом, но на верстаке мальчик выдохнул ровнее. Синева ушла с его губ, сип сменился тихим сном.

Когда Мэри вернулась, Килиана уже вытерла лоб тыльной стороной кисти.

— Подай настойку коры ивы, — ровно сказала она. — Жар спадает. Теперь выкарабкается.

Они обрабатывали его раны до самого рассвета.

Гроза ушла перед рассветом. Ливень сменился тихой моросью. Воздух за окном пах мокрой хвоей и сырой корой.

Белый лисенок в корзине мирно спал, уткнувшись носом в лапы.

Килиана сидела на табурете. Ее все еще поколачивало от перенятой лихорадки, но отвар мяты помогал держаться на ногах.

Веки подростка дрогнули.

Он открыл глаза — темно-серые, огромные на исхудавшем лице. Оглядел стены, корзину с лисенком. Замер, уставившись на Килиану.

— Где… я? — просипел он.

— В Липовом Логе, — ответила Килиана, протягивая плошку с водой. — Я — Килиана. Это Мэри. А тебя как зовут?

Мальчишка осторожно взял плошку обеими руками. Сделал жадный глоток и тихо выдохнул:

— Йен. Меня зовут Йен.

— Кто тебя так избил, Йен? — тихо спросила Мэри и присела рядом. — И откуда ты пришел такой ничейный.

Мальчик опустил взгляд на забинтованные пальцы.

— Из Марсеи мы шли… С купцом, — голос его перескакивал с баса на сип. — Я у него за еду на конюшне служил. А до этого в деревне жил, у болот. Прошлой зимой у нас лихорадка прошла. Мама, тятя, сестренка — все умерли. Один я остался. А деревенские сказали, что я прокаженный. Раз выжил — значит, Эрефис за мной ходит. Выгнали. Избу заколотили.

Килиана слушала молча.

— А лисенок откуда? — спросила она.

— В лесу нашел, у тракта, — Йен впервые поднял глаза. — В силки попал, лапу сломал. Я его забрал, в солому спрятал. А хозяин увидел… Сказал, от дикого зверя только зараза да бешенство. Велел утопить. Я не дал. Хозяин разозлился, избил меня плетью. А ночью, когда гроза началась и у меня жар поднялся, сказал, что я чуму в повозку несу. Вытолкнул сапогом из кареты прямо на ходу. И его выкинул… Я его в грязи нашел и сюда пополз, на свет.

В лавке повисла тишина. Мэри вытерла слезу краем фартука и зло сплюнула в угол:

— Ироды… Чтоб у этого купца колеса на перевале отвалились!

Килиана поднялась, подошла к верстаку и ладонью откинула мокрые пряди с его лба.

— Больше тебя никто не вытолкнет, Йен, — сказала она тихо, но так, что мальчик поверил сразу. — Лисенок останется. И ты останешься. Будешь помогать Мэри с дровами, а мне — сушить травы.

Йен посмотрел на нее, потом на спящего белого зверька, и его худые плечи опустились. Он уткнулся носом в овечий тулуп и тихо, беззвучно заплакал — впервые за долгое время зная, что за эти слезы его никто не прогонит.

Прошла неделя с того дня, как Йен поселился с Мэри и Килианой. Мальчишка быстро шел на поправку, хотя всё еще вздрагивал от резких звуков, а белый лисенок уже вовсю ковылял на перевязанной лапе и воровал у Мэри обрезки сала. Липовый Лог жил своей привычной жизнью, пока в одно солнечное утро тишину деревенской улицы не разорвал визгливый, похожий на скрежет несмазанной телеги крик:

— Вот ты где, паршивец! Думал, спрятался в этой дыре от собственной венчанной жены?!

Килиана возвращалась с опушки с корзиной сушеницы. Она услышала вопль и остановилась. Навстречу ей, расталкивая любопытных соседок, шла женщина. Она напоминала обтянутый тряпьем скелет. Тонкие, засаленные волосы висели вдоль бледного, изуродованного болотной сыпью лица. Кожа женщины казалась серой, изрытой глубокими щербинами, а её тонкие губы были сжаты в злобную нитку.

Эдриг, который в этот момент помогал старосте у колодца, изменился в лице. Вся его обходительность, вся мягкая мужская стать осыпались в одно мгновение. Он сутулился, втянул голову в плечи и испуганно, почти затравленно бросил взгляд на Килиану.

— Ксенна… — пролепетал он, попятился назад и нелепо вытер ладони о штаны. — Я просто… я работал. Я собирался вернуться…

— Работал?! Околачивался возле этой городской потаскухи с ведьминскими глазами?! — взвизгнула Ксенна. Она ткнула грязным пальцем в сторону Килианы.

Килиана молча перевела взгляд на Эдрига. Она не ждала защиты — она ждала правды. Ждала, что этот «сильный» мужчина сейчас, перед лицом своего страха, сохранит достоинство.

Но Эдриг не поднял глаз. Напротив — он резко шагнул к жене, грубо перехватил её за локоть, и, зло прищурившись, крикнул Килиане:

— Идите своей дорогой, травница! Нечего на нас пялиться. Я вам ничего не должен и знаться с вами не желаю. Пойдем, Ксенна. Пойдем домой, не слушай ничьи бредни, я знать её не знаю!

Он лгал, лебезил и прятал глаза. Торопливо уводил визжащую жену прочь к их телеге. Килиана смотрела им в спину, чувствуя, как внутри закипает брезгливое отвращение.

Спустя два дня Эдриг тайно сбежал обратно в свою деревню. Трактирщик мимоходом бросил, что он еще на рассвете уложил пожитки и уехал с Ксенной под покровом тумана. Он так и не набрался духу зайти и хотя бы извиниться.

Килиана медленно опустилась на ступеньку своего крыльца, обхватила колени руками. Ей не было больно. Было противно — так, словно она случайно коснулась руками слизняка.

«Жалкий, трусливый червь», — подумала она.

Эдриг был красив, силен и говорил сладкие речи. Но при первом же столкновении с реальностью он сжался, предал свои слова и покорно пошел на поводке у женщины, которую ненавидел.

И в этот момент перед её мысленным взором встал Александр.

Александр, которого пытали, ломали, морили голодом в подземельях. Александр, который лежал перед ней оплеванный и избитый, но смотрел прямо в её разноцветные глаза — с яростью, с вызовом, но никогда — с трусостью. Александр не умел лгать и льстить, чтобы спасти свою шкуру. В его истерзанном теле жил несгибаемый стержень воина. Даже в самые темные минуты он оставался скалой, о которую разбивались волны.

Килиана горько усмехнулась, коснулась пальцами серебряного кулона. Чтобы оценить чистоту золота, ей пришлось сначала коснуться дешевой, облезлой меди. Теперь она знала цену настоящему мужеству. И теперь она знала, что за её спиной в Марсее остался единственный человек, который никогда не повернется к ней спиной, даже если против них восстанет весь мир.

На следующее утро Мэри уезжала. В доме пахло гарью от наспех задутой свечи. Мэри металась между лавкой и печью, укладывая в мешок самое необходимое: краюху серого хлеба, завернутую в чистое полотенце, баночку топленого гусиного жира да запасной шерстяной платок.

— Прости меня, маковка, — Мэри резко стянула углы мешка суровым узлом. — Аннабель слегла с горячкой, совсем плоха. За мальчишками ее присмотреть некому, пропадут ведь. Как полегчает ей, я сразу обратно. Справишься тут?

— Справлюсь, Мэри. Не переживай, — Килиана помогла ей накинуть на плечи тяжелую серую шаль. — Со мной Йен. Да и соседи, если что, помогут.

Мэри коротко, до хруста в спине прижала её к груди, обдала запахом печного дыма и торопливо вышла во двор. Там её уже ждал Прохор на телеге. Колеса уныло заскрипели по сырой колее, и вскоре звук растаял в тумане.

Килиана вернулась в пристрой. Дверь приоткрылась, пропустила струю холодного воздуха, и на пороге появился Йен. Мальчик нес большую глиняную крынку. Из-под наспех накинутой холщовой куртки торчали его худые ключицы, а уши покраснели от утренней прохлады. Вода плескалась у самого горлышка, крупные капли падали на его босые ступни.

— Килиана, я воды принес. Колодезной, чистой.

— Спасибо, лисенок, — она забрала тяжелую глину, убирала на верстак.

Йен шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу и пригладил волосы. Ему явно нравилось это прозвище. Никто раньше не звал его так тихо и ласково — на конюшне у купца он был лишь «паршивцем» да «эй, малым».

За окном лес медленно сбрасывал листву. Березы и осины осыпались чистым золотом, а редкие клены стояли багровыми, точно угли в печи. Когда солнце пробивало утренний туман, ветви вспыхивали ярким светом. Килиана смотрела на них через мутное стекло лавки, и в памяти всплывал дворец Офелии. Отец водил ее в подземелья, где хранилась королевская казна. Там стояли тяжелые кованые ларцы, из которых тускло горели груды золотых монет и тяжелые ожерелья. То золото пахло сырым камнем. Здешнее же, лесное — пахло мокрой хвоей и листьями. Оно казалось куда более настоящим.

— Килиана, — Йен тихо подошел сзади, держа в руках старую корзину с отломанной ручкой. — Пойдем в ельник? За грибами. Бабка Аглая говорила, под соснами сейчас рыжики пошли.

— Пойдем, — согласилась она. — Только обуйся, земля совсем холодная.

В лесу было тихо. Лишь изредка с верхушек сосен падали тяжелые капли росы. Под ногами шуршал плотный ковер из хвои. Они шли медленно, раздвигали палками сухую траву. Йен то и дело наклонялся, выковыривал пальцами из-под мха тугие, пахнущие землей грибы с оранжевыми шляпками.

— О чем ты мечтаешь, Йен? — спросила Килиана, когда они присели отдохнуть на поваленный грозой ствол березы.

Мальчик ковырял ногтем серую кору.

— Мечтаю… — он замялся, не поднимая глаз. — Рисовать хочется. Когда живы все были, тятя мне из печи угольки доставал, обтачивал их ровно. А я на бересте коней рисовал, собак… Тятя говорил, у меня ладно получается. А потом… потом уголь только для печи остался.

Килиана промолчала. На ровном стволе березы чернели глубокие трещины. Она посмотрела на его тонкие пальцы со сбитыми ногтями и просто положила руку ему на плечо. Мальчик не вздрогнул, только привалился чуть ближе, греясь о её суконный плащ.

К вечеру корзина наполнилась доверху. Дома они развели за сараем небольшой костер из еловых сучьев. Дым уходил ровной серой струйкой в темнеющее небо.

Они сидели на бревне, жарили на прутиках очищенные от земли грибные шляпки. Грибы шипели, роняя сок на угли. Йен жадно ел, пачкая рот сажей. Килиана неторопливо рассказывала ему о бескрайних марсейских степях, где трава колышется до самого горизонта, и о бескрайних лесах Офелии.

— А твои родители? — Йен облизал испачканные пальцы. — Где они сейчас?

— Погибли, — ответила она.

— От лихорадки? Тоже?

— Да.

Килиана перевела взгляд на огонь. В груди заныло. Ложь давалась непросто, но это была вынужденная необходимость. Мальчику незачем знать, что его спасительница — беглая королева Марсеи, за которой охотится половина знати Офелии. Ему безопаснее считать ее простой сиротой из дальних краев.

На следующее утро к пристрою, гремя бубенцами, подкатила крытая повозка заезжего торговца. Такие раз в месяц привозили из города сукно, соль да припасы для старосты. Килиана вышла на тракт и, отсчитав несколько серебряных монет из запасов, выменяла у лавочника небольшой деревянный пенал с сухими красками-плитками, пару жестких кистей из беличьего волоса и стопку плотного пергамента.

Когда она положила пенал на верстак перед Йеном, мальчик долго не решался прикоснуться к дереву. Он осторожно провел пальцем по гладкой выдвижной крышке, будто боялся, что подарок исчезнет. А затем медленно, бережно открыл его.

С того дня в лавке появился новый, непривычный звук. В свободные часы, когда вода была натаскана, а дрова уложены под навес, Йен устраивался на табурете у широкого окна. Он макал кисть в глиняную плошку с водой, разводил плитку сухой краски и подолгу, хмуря лоб от усердия, выводил на шершавых листах очертания сосновых веток, тяжелых шишек или свернувшегося клубком белого лисенка. Снежок часто сидел на подоконнике рядом, следил за движением кисти и изредка пытался поймать лапой ее мокрый кончик.

Глава 18

Равноденствие

23 сентября 1021 г.

В ночь на двадцать третье сентября воздух в Липовом Логе застыл.

Это было время перелома, когда год делал глубокий вдох перед долгим зимним сном. Солнце и луна сошлись в невидимом споре, отмерив миру поровну: ровно двенадцать часов света и ровно двенадцать часов тьмы. В низинах над рекой осел неподвижный туман. Деревня спала без единого огонька. На дальних дворах не лаяли псы, в хлевах не блеял скот — даже осенний ветер улегся в кронах старых лип.

Килиана сидела на низком табурете у дубового верстака. Перед ней высились три плетеных короба: в один она складывала желтые пуговицы сухих соцветий ромашки, в другой — перетертые листья подорожника, в третий — жесткие стебли девясила. Пальцы двигались размеренно, привычно отделяя ломкие черешки от сухих венчиков. На краю стола плавилась свеча; фитиль изредка потрескивал, роняя на неструганую доску серые капли.

Из смежной комнаты доносилось глубокое, ровное дыхание Йена. Мальчик спал на широкой лавке, укрывшись овечьим тулупом. Рядом с ним, спрятав нос под пушистый белый хвост, свернулся клубком Снежок. Перевязанная лапа лисенка уже не кровила, его дыхание было тихим и безмятежным.

Килиана отложила сухой стебель и потерла виски.

Сон не шел. Еще с полудня, когда солнце высилось в зените, под ребрами поселилась тянущая дрожь. Это не было похоже на обычную усталость после дневных трудов. Кровь в венах текла медленно, в ушах стоял тонкий звон, словно где-то в самой глубине лесной чащи натянулась и вибрировала сама природа.

Свеча на верстаке внезапно перестала трещать.

Пламя вытянулось вверх тонкой нитью, побледнело и окрасилось по краям синим цветом. Застыло, не колеблясь от сквозняка. Тени в углах лавки поползли навстречу друг другу, сгустились в черный дым.

— Полночь миновала, милая, — раздался из темноты тихий голос.

Килиана не вздрогнула и не потянулась за ножом. Она медленно подняла голову.

Из черного провала между посудным шкафом и стеной выступил силуэт. Теперь присутствие Морриган не давило на грудь валуном. Демоница казалась сотканной из полупрозрачной копоти и речного пара: длинный темный саван без складок, бледные, заострившиеся скулы и глаза — черные провалы без белков и зрачков, в которых мерцали искры.

— Ты опоздала, — ровно произнесла Килиана, не опуская взгляда. — Шенна мертва уже месяц. Александр навел порядок в Совете. В этом доме тебе нечем поживиться. Уходи.

Морриган скользнула вдоль полок. Ее босые ступни не касались деревянных половиц, травы на стеллажах даже не шелохнулись от ее движения.

— Какая мелочная память, — усмехнулась демоница. — Шенна была всего лишь жадной самкой, захлебнувшейся собственной кровью. Я пришла не сводить счеты. И не за твоей душой, принцесса. Сегодня ночь равновесия. Великий день, когда день и ночь делят небо поровну.

Килиана скрестила руки на груди:

— Мне нет дела до твоих праздников.

— Не моих, — Морриган остановилась у окна, посмотрела сквозь мутное стекло в непроглядную тьму бора. — Сегодня духи офелийской луны и марсейского солнца сходят на землю. Раз в год, когда свет и тьма равны, они обретают плоть из плоти этого леса. Они зажигают костер на Черном кургане.

— И что с того? — Килиана сжала пальцы. — Я лечу деревенских мужиков и варю мази. Какое отношение духи имеют ко мне?

— Ты слепа, Килиана, — Морриган повернула голову, и в глубине ее черных глаз вспыхнули два огонька. — Ты носишь в груди Дар Божественного Древа, в твоих венах течет кровь Дочери Луны. Но ты прячешься за берестяными коробами и думаешь, что твоя сила принадлежит только тебе. Они ждут тебя. Если ты не придешь — круг не замкнется.