Там, где замирает эхо

Александр посмотрел на Итана — парня, который сжимал деревянный меч.

— Дядя Уильям набирал гвардию по золотым перстням, — Александр вытер выступивший пот рукавом. — Поэтому его офицеры первыми бросили замок при беспорядках. Меч не спрашивает родословную. Он спрашивает, за кого ты готов умереть.

«Я построю армию, которая станет щитом, отец. Не из наемников и лордов, а из тех, кто знает цену жизни».

Он кивнул Итану:

— Ну же, смелее. Бей меня так, будто я отбираю твой последний кусок хлеба.

Итан зажмурился, сделал неуклюжий, но отчаянный выпад. Александр парировал удар, но специально позволил парню задеть себя по плечу — деревянный меч стукнул о кожу.

— Хорошо! — улыбнулся король, перехватывая инициативу и легко двигая Итана к краю плаца. Александр не причинял ему вреда, но показывал все ошибки. — Ноги ставь шире! Не падай на пятку! Вот так!

Через полчаса Итан стоял мокрый, с горящими глазами, а Александр хлопал его по плечу:

— У тебя отличный замах. Завтра перейдешь в основные казармы. Ты зачислен в личную гвардию. Мне нужны те, кто умеет сражаться за себя, а не те, кто умеет только кланяться перед троном.

Эрен брезгливо поджал тонкие губы, словно вдохнул запах падали, и молча растворился в тени коридоров. А гвардейцы впервые за долгое время посмотрели на короля не как на чужака с севера, а как на своего командира.

На следующий день в самом запущенном углу дворцового парка, где регент Уильям когда-то устраивал травли диких лисиц сворами псов, Александр сидел прямо на траве, поджав колени. Вокруг него сгрудились полтора десятка детей из городского приюта. Худые сироты в заплатанных рубашонках, которые поначалу робко жались к кустам.

На его ладони лежала горсть пшеничных зерен. С веток спустился первый крупный сизый голубь, за ним — пара воробьев. Вскоре вокруг Александра уже вилась целая стая птиц, безбоязненно клюющих зерно прямо с его рук.

— Смотрите, — тихо сказал Александр, не делая резких движений. — Они не боятся меня. Хотя знают, что я могу их согнать. Но я не делаю им зла.

Маленькая девочка с огромными глазами сделала робкий шаг вперед.

— А… а если придет кот? — шепотом спросила она.

— Котов в этом саду больше не будет, — улыбнулся Александр и поднял на нее глаза. — С сегодняшнего дня этот сад принадлежит птицам. И вам. Ни один стражник не имеет права прогнать вас отсюда.

Из-за живой изгороди неожиданно выплыл раздраженный голос Корвина. Герцог тяжело ступал по гравийной дорожке, опираясь на резную трость, и с каждым шагом покрывался всё большим количеством пота:

— Ваше Величество! Что это за бродяжничество?! Вы превратили парадный сад в птичий двор! Леди жалуются, что невозможно прогуляться — везде перья и помет! Вы тратите казну на сирот, которые даже не умеют читать! Какая от них польза короне?

Дети испуганно забились за спину Александра. Король медленно поднялся с травы. Он отряхнул ладони от зерна, а взгляд стал неподвижным.

— Польза короне, герцог, измеряется не количеством выученных поэм, а тем, сколько детей доживут до совершеннолетия, — чеканя слова, произнес Александр.

— Это ребячество! — задохнулся от злости Корвин. — Вы губите вековые традиции марсейского двора! Двор должен внушать трепет, а не жалость!

— Двор, который внушает трепет собственному народу — обречен, Корвин, — холодно ответил Александр, подошёл к герцогу вплотную. — Если кто-то из леди еще раз посмеет пожаловаться на детей или птиц в моем саду — я отправлю ее в загородное поместье любоваться на свиней. И вас отправлю за компанию. А теперь — оставьте нас. Мы заняты.

Корвин побагровел, сплюнул на дорожку и заковылял прочь, бормоча проклятия под нос. А Александр вернулся к детям, протянул девочке горсть зерна:

— Не бойся. Корми. Здесь вы в безопасности.

Он посмотрел на воробья, севшего на плечо статуи Сола.

«Ты плакала над каждым подбитым сорочонком, Килиана. Прятала их в своих покоях. Смотри — здесь больше нет стрел, нет смерти. Здесь никто не обидит беззащитного. Здесь безопасно. Возвращайся… Я строю дом, в котором ты сможешь просто дышать».

К седьмому числу наступил черед Большого зала суда. Граф Марсель — спесивый аристократ с тонкими усиками — требовал отписать ему речной выпас, кормивший вдову павшего солдата Тину.

На возвышении сидел Александр — без короны, в простом камзоле. Перед ним стояли двое. Граф Марсель — спесивый аристократ с тонкими усиками и презрительным прищуром. И старуха Тина — вдова павшего под знаменами Марсеи солдата. Она дрожала, прижимая к груди старый пергамент с королевской печатью.

— Ваше Величество, это возмутительное посягательство на частную собственность! — верещал граф Марсель, размахивая руками. — Этот участок пастбища у реки принадлежал моему роду двести лет! Муж этой женщины был лишь прислужником! Он погиб? Что ж, да благословят Боги его душу, казна выплатила его вдове медь. Но земля — моя! Ее коровы вытоптали мои виноградники!

— Это земля моего Ивана, Ваше Величество … — всхлипнула старуха и упала на колени прямо перед ступенями трона. — Король покойный сам грамоту дал после битвы при Белом броде… За то, что муж мой знамя удержал, когда весь отряд побежал. Вот печать… сынок мой с войны не вернулся, кормить меня некому, корова — единственная надежда…

Александр взял из ее рук пожелтевший пергамент. Он внимательно вчитался в строки, скрепленные королевской печатью его предшественника.

— Документ подлинный, — спокойно произнес король, поднимая глаза на графа. — Земля дарована роду Тины навечно за пролитую кровь.

— Дарована прошлым королем! — взмахнул руками Марсель. — В смутное время! Тогда раздавали земли налево и направо всякому отребью, лишь бы удержать трон! Но сейчас Марсея управляется по закону! Я требую выселить эту старуху и вернуть мне пастбище!

По рядам знати, собравшейся на суде, пронесся одобрительный шепот. Аристократы поддерживали графа — если отнять землю у него сегодня, завтра могут забрать и их собственные наделы, завоеванные предками.

Александр медленно встал. Он спустился по ступеням, подошел к плачущей старухе, помог ей подняться и передал бумагу своему помощнику. Затем повернулся к графу.

— Вы говорите о законе, граф? — голос короля был обманчиво мягким. — Хорошо. Давайте поговорим о законе. Закон гласит, что земля принадлежит тому, кто за нее заплатил. Вы заплатили за этот участок золотом. А муж Тины заплатил за него своей кровью.

— Это другое! — взвизгнул граф. — Кровь простолюдина не равна золоту аристократа!

В зале стало слышно, как на карнизе скребутся птицы. Даже советники замерли.

Александр сделал шаг вперед. Граф невольно отступил назад, уперевшись спиной в колонну.

— Для меня — равна, — тихо и страшно произнес Александр. — Более того. Кровь тех, кто защищает эту страну, ценится выше золота тех, кто ее разворовывает. Земля остается за Тиной. И если я услышу, что хоть один человек из ваших людей переступил ее границы, граф… я вспомню, что умею не только законы слушать, но и мечом владеть. Суд окончен.

Лорды на скамьях переглянулись, вжали головы в плечи. Тина упала на колени, тихо всхлипнула и прижала к груди край королевской грамоты.

Но граф Марсель не упал на колени.

Унижение перед толпой и своими же ровнями выдуло из него остатки страха. Тонкие усики графа несколько раз дёрнулись, пальцы крепко обхватили эфес шпаги.

— Суд окончен? — голос Марселя сорвался на визгливый фальцет, который занёсся под потолком. — Нет, Ваше Величество. Это моё терпение окончено!

Корвин, сидящий на первом ряду, дернулся, шикнул на него:

— Марсель, замолчи, безумец…

Но графа уже понесло. Он шагнул назад, к центру зала, сорвал с груди тяжёлую серебряную цепь. Звенья разорвались и цепь со звоном полетела к сапогам Александра.

— Я не стану служить королю, который меняет законы предков на слёзы побирушек! — завизжал Марсель. — Мой род служил этой короне веками! А вы явились из ниоткуда и превратили тронный зал в балаган для черни! Вы отбираете у нас хлеб, отбираете землю, позорите имя дворянства! Я слагаю с себя все должности. В вас нет стержня Кирумов. Марсея начала гнить с головы, и править этой грязью вы будете в одиночестве!

Граф резко развернулся и зашагал к массивным дверям. Никто из стражников не двинулся без приказа короля. Александр стоял на возвышении неподвижно, его взгляд был прикован к цепи на плитах пола.

— Не удерживайте его, — спокойно произнёс Александр страже. — Человек волен уйти, если его гордыня тяжелее его совести.

Марсель толкнул тяжёлую дверь, на мгновение обернулся и бросил в зал взгляд полный ненависти, от которой у канцлера Эрена голова вжалась в плечи.

— На этот трон сядет тот, кто умеет наводить порядки, — выплюнул граф. — И этот день вы встретите на виселице, мальчишка.

Дверь с грохотом захлопнулась.

В ту же ночь над Мраморным портом опустилась тяжелая мгла, пахнущая рыбой и тиной. У дальнего причала без огней стояло трехмачтовое судно без флагов. По трапу бесшумно поднимались фигуры в черных плащах, они тащили за собой что-то тяжелое, звенящее в темноте.

Александр шел впереди отряда личной гвардии. Его меч был уже обнажен, поблескивая в лунном свете.

— Окружить трап! Никого не выпускать! — бросил он Алексу.

Король взбежал по мосткам на палубу. Навстречу ему бросился капитан корабля — толстый южанин с серьгой в ухе и кривой саблей в руке.

— Эй, ты кто такой?! Это частное судно! У нас патент на торговлю… — завопил он, но осекся, когда увидел королевский герб на плаще Александра.

— Торговлю? — Александр оттолкнул его к мачте и ворвался в полуоткрытый трюм.

Оттуда пахнуло невыносимой вонью человеческих испражнений, рвоты, пота и смерти. В темноте трюма, прикованные тяжелыми цепями к деревянным балкам, сидели десятки людей — мужчины, женщины, испуганные дети с южных провинций, которых везли на продажу в Моргваал.

Александр задохнулся от боли, пронзившей его память. Перед глазами на секунду встали кандалы, в которых он сам провел годы.

— Сбейте замки! — прошипел он.

Гвардейцы бросились с зубилами и молотками. Звон железа разорвал ночную тишину порта.

На палубу выбежали купцы, торговцы живым товаром — среди них были и двое марсейских аристократов. Увидев короля, они попадали на колени.

— Ваше Величество! Помилуйте! Мы не знали… нас заставили… это просто инвестиции… — завыл один из торговцев.

Александр подошел к нему медленно, тяжело ступая по доскам палубы. Он посмотрел на дрожащего купца, потом на капитана корабля, который пытался незаметно отступить к борту.

— Инвестиции? — Александр схватил капитана за шиворот и рывком приподнял над палубой. — Я не позволю вырасти работорговле здесь, на моей земле.

Он бросил капитана на доски и сорвал с его шеи тяжелые железные цепи, снятые с освобожденных рабов.

— Замкните на нем. И на этих двоих тоже, — приказал он гвардейцам.

— Но Ваше Величество! Мы дворяне! Мы имеем право голоса! Вы не можете судить нас без Совета! — завизжал второй купец, когда на его руки защелкнулось железо.

— В Марсее больше не торгуют людьми, — отрезал Александр. — Вы будете грести на этом же корабле до самых южных каторжных рудников. Своим примером покажете новым рабам, как сладка свобода. Увести их!

Ночью восьмого сентября в королевских покоях стояла тишина.

Александр сидел за резным столом. Свеча на столе почти догорела, роняя капли воска на военные чертежи. Перед ним лежала карта Марсеи, но он не смотрел на нее.

В дверь тихо, без стука, отворилась створка. Вошла Мэри. На ней был простой серый плащ, в руках она держала глиняный горшок с парным молоком и свежую буханку хлеба.

— Снова не спишь, дурная твоя башка, — проворчала она ласково, ставя поднос прямо на чертежи крепостей. — Спал бы хоть пару часов, король наш несчастный. Глаза вон какие темные, как у волка.

Александр поднял голову. На секунду в его взгляде промелькнула та мальчишеская беззащитность, которую не видел никто из его генералов и советников.

— Я не могу спать, Мэри, — хрипло произнес он. — Когда закрываю глаза — мне кажется, что она снова убегает. Что я опять все сделал не так.

Мэри тяжело вздохнула, села на край стула и положила свою теплую, мозолистую руку поверх его пальцев.

— Не дури, сынок. Она жива. Я же тебе пишу каждые несколько дней. Крышу твои плотники перекрыли, пристрой встал ладно. Травы сушит, людей принимает, как Ричард ее наставлял. Держится девка.

— Она простила меня? — Александр затаил дыхание, вгляделся в лицо служанки.

Мэри честно отвела глаза на секунду, а потом горько усмехнулась:

— Простила? Нет, милый. Печаль у нее глубокая, как колодец. Она думает, что ты счастлив со своей Марсеей, со своей властью. Переубеждать ее сейчас — только хуже делать. Пусть успокоится.

Александр закрыл лицо свободной рукой. Плечи его дрогнули.

— Я построил для нее больницы, Мэри. Я запретил кандалы. Я заставил Совет уважать простых людей, потому что знаю, как она ненавидела жестокость… Я делаю всё так, как она хотела бы. Но каждое утро я просыпаюсь в пустой постели.

— Терпи, — жестко, но с огромной любовью сказала Мэри, похлопала его по руке. — Ты за один день империю не построишь. Ты делай свое дело — ломай хребты этим столичным змеям, держи корону крепко. А когда придет время… когда она увидит, что Марсея стала другой… тогда и поговорим. А пока — пей молоко, пока теплое, и марш в постель.

Глава 17

Липовый Лог

9 августа-20 сентября 1021 г.

Спустя три дня после отъезда строителей и плотников стук топоров наконец затих, уступив место привычному шелесту вековых сосен.

Пристрой пах свежим сосновым спилом и льняным маслом, которым Мэри до блеска натерла дубовые полки. Теперь здесь царил настоящий лекарский покой: вдоль стен ровными рядами стояли глиняные горшочки с мазями, пузатые склянки для настоек и холщовые мешочки с солью. Под стропилами, покачиваясь на сквозняке, сушились пучки горькой полыни, зверобоя и тысячелистника.

Килиана стояла посреди своего маленького убежища и перетирала в каменной ступке сухие листья мяты. Пестик звонко ударял о гранит. В дверь с улицы негромко постучали костяшками пальцев.

Она отложила ступку, вытерла ладони о холщовый передник и распахнула дверь.

На пороге стоял Гордей. Староста переминался с ноги на ногу и легким прищуром оглядывал обновленные венцы сруба.

— Слыхал я на деревне, девка, лазарет ты тут развела, — начал он басом, пряча улыбку в окладистой бороде.

— Добрый день, Гордей. Развела. Проходите, не стойте на ветру.

Старик шагнул через порог, потянул носом терпкий травяной дух и одобрительно крякнул:

— Коли травница ты знающая, дай-ка мне чегось от морока ночного. Бессонница, зараза такая, всю душу извела. Лягу — в висках молотом бьет, мысли дурные роятся, а глаз до вторых петухов не сомкнуть.

— Давно это с вами? — Килиана подошла к среднему стеллажу.

— Ай, недели две уж. Как сенокос пошел под дождь, так и началось. Извелся весь, бабка моя уж ворчит.

Килиана достала из берестяного короба высушенную мелиссу, добавила две щепотки перечной мяты и немного цветков василька. Она бережно уложила сбор на плотный лист серой бумаги, свернула кульком и перевязала бечевкой:

— Заваривайте щепотку на кружку кипятка, накрыв деревянным кружком. Пить за час до сна, неспешно, маленькими глотками, и ни о каких худых делах на ночь не думать. Если через три дня не отпустит — приходите, добавлю хмелевых шишек.

— Ай, спасибо, дочка, — старик сунул кулек за пазуху и протянул ей плетеную корзинку. Внутри лежали полтора десятка свежих яиц с налипшими соломинками. — На, возьми к обеду. Коли сон вернется — еще притащу.

Дни потекли плавно, как широкая река в низинах.

В них больше не было дворцового лицемерия и страха собственного отражения. Утро начиналось с крика деревенских петухов, запаха дыма из печи и теплых хлебных булочек, которые Мэри пекла каждое утро.

К концу недели к ним на двор заглянули двое крепких парней из дальнего конца села — сыновья кузнеца. За пару глиняных горшочков с густой согревающей мазью от ломоты в пояснице они за полдня перевернули весь огород за сараем, подняли пласты черной земли под посадки.

Дом преображался на глазах.

Александр позаботился обо всем: артельщики оставили после себя не только крепкие стены, но и добротный дубовый стол, лавки, широкую кровать и берестяные бочки под крупу. Всё было простым, деревенским, без золоченой резьбы и шелка, но от этого дышало настоящим, не показным уютом.

В один из таких теплых полудней Килиана чистила картошку на завалинке, а Мэри развешивала на заборе выстиранное белье.

— Мэри, а может, собаку заведем? — Килиана подняла голову и прищурилась на солнце. — Щенка какого-нибудь бездомного? Дом стеречь будет, по двору бегать.

Мэри встряхнула мокрую простыню так, что раздался хлопок:

— Да куда нам еще собака, маковка? Кормить ее лишним куском? Да и стеречь от кого — тут воров отродясь не водилось, все свои.

— Ну Мэри… — протянула Килиана с детской, упрямой улыбкой. — Ну маленький же щенок, он много не съест. Ему косточки от похлебки хватит.

— Вот как дитё малое, ей-богу, — служанка покачала головой, но в уголках ее губ мелькнула ласковая морщинка. — Пускай зима перевалит, снега сойдут, тогда и поглядим. А сейчас не до щенков — вон, туча с холмов ползет, надо травы до темноты добрать.

Килиана вскочила со скамьи, порывисто обняла Мэри за плечи. Уткнулась носом в ее теплый фланелевый жилет, и подхватила плетеную корзину.

Лес встречал ее как старый, верный друг.

Птицы звонко пели среди ветвей. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны вековых сосен золотыми столбами. Под ногами мягко пружинил серо-зеленый мох. Пахло прелой хвоей, грибницей и влагой близких болотных кочек.

Килиана опустилась на колени у поляны, заросшей зверобоем. Острый серп в ее руке аккуратно срезал жесткие стебли на ладонь выше корня, оставляя жизнь растению.

«Нужно успеть насушить вдоволь до первых заморозков, — думала она и вдыхала сок примятых листьев. — Ричард всегда говорил: зима берет за горло тех, кто поленился поклониться травам в августе».

Память о Ричарде больше не приносила боли — только светлую грусть.

Она взглянула на свои руки. Пальцы загрубели от земли, под ногтями темнела полоска травяного сока, но в глубине ладоней жило тихое покалывание.

Она вспомнила, как это случилось впервые — здесь, в этом доме, всего полторы недели назад.

Тогда в глиняном горшке остывал жир, перетопленный с барсучьим салом и вытяжкой из календулы. Килиана просто склонилась над столом, глядела на мутную жижу. В душе поднялась щемящая тоска по тем дням, когда она стояла у Древа.

Она вспомнила то чувство и тогда, над глиняным горшком, машинально опустила ладони на теплую глину. В груди что-то мягко дрогнуло, раскрылось. Теплый импульс скользнул по плечам, стек по пальцам упал в остывающую мазь. Килиана даже вскрикнуть не успела — поверхность жира подернулась пленкой. Воздух в доме наполнился ароматом цветущих лугов, каким пахнет земля только на рассвете после грозы.

Правда, за ту первую пробу она заплатила сполна. Она отдала слишком много: ноги подкосились, перед глазами поплыли черные круги, и Килиана рухнула на лавку, проспав без памяти почти сутки. Мэри тогда чуть с ума не сошла от страха — отпаивала ее медовым отваром. Она причитала на весь дом и грозила выкинуть все склянки в реку. С тех пор Килиана была осторожна. Она научилась отдавать силу по капле. Этого хватало, чтобы простой сбор из подорожника и ромашки затягивал гноящиеся порезы за пару дней.

Килиана выпрямилась, подняла лицо к вершинам сосен и глубоко вдохнула. Теплый ветер шевелил выбившиеся из-под платка пряди. Она раскинула руки в стороны и тихо, неслышно для леса рассмеялась. В этом простом движении было больше жизни, чем во всех золоченых покоях столицы.

К закату корзина была полна до краев: плотные метелки сушеницы, пучки подорожника, тугие стебли зверобоя и пара пригоршней спелой, иссиня-черной ежевики.

Когда она подошла к калитке, на лавке у пристроя уже сидели люди. Никто не шумел, не стучал в ставни — терпеливо ждали.

Первой подошла молодая крестьянка и прижимала к подолу семилетнюю девчушку. Девочка тихо всхлипывала, стараясь не наступать на правую ногу. Её коленка была разбита о камни до мяса, на серой пыльной коже ползли засохшие бурые полосы.

— За овцой по оврагу гналась, дуреха, да с кручи кувыркнулась, — вздохнула мать и погладила дочку по спутанным волосам.

— Ничего, красавица, сейчас всё поправим, — Килиана опустилась на корточки перед девочкой.

Она промыла рану кипяченой водой с каплей спирта. Обтерла чистой ветошью и взяла глиняную баночку с той самой, слабо заряженной календуловой мазью. Стоило прохладному слою коснулся содранной кожи, как девочка перестала всхлипывать и удивленно моргнула — боль затихла почти мгновенно, сменилась приятным холодком.

— Вот и всё. Менять тряпицу дважды в день, на ночь смазывать потоньше, — Килиана протянула баночку матери, а девочке сунула в руку медовый леденец на палочке. — Беги, плясунья. К ярмарке и следа не останется.

Девочка сжала сладкий подарок, порывисто обняла Килиану за шею, а затем заковыляла за матерью, оглядываясь у калитки.

Следом зашел дед Прохор из заречной слободы. Он долго кряхтел, жаловался на ноющую поясницу, которая «чует каждый плевок осени». Ушел довольный со склянкой с растиркой на чемерице и мухоморе, оставив взамен ощипанную куриную тушку и крынку парного молока.

Последней в дверь скользнула девушка — Килиана видела ее на сельском сходе, звали Нассией.

Девушка не села на лавку. Она стояла у самого косяка, судорожно теребила пальцами рукав. Щеки ее пылали лихорадочным румянцем, а грудь вздымалась от сдерживаемых рыданий.

— Что стряслось, милая? — Килиана подошла ближе и мягко коснулась ее холодного локтя.

— Мне бы… настойку, — прошептала Нассия, не поднимая глаз от пола. Голос ее сорвался. — Такую…Чтоб скинуть. Пока не видно. Коли батя проведает — запорет вожжами до смерти.

В пристройке повисла тишина. Слышно было только, как в углу стрекочет сверчок.

Килиана не стала расспрашивать. Она не спросила ни имени парня, ни того, о чем думала девушка. Слишком хорошо она знала, каково это — когда твое тело и твоя судьба не принадлежат тебе, а за ошибку грозит расправа.

Она молча повернулась к дальнему шкафчику, сняла темный пузырек с настойкой, отмерила строгую часть и завернула в холщовый лоскут:

— Пить по ложке на рассвете три дня подряд. Будет тяжело, будет ломить поясницу и жечь живот. Ложись на лавку и держи рядом холодную воду. Если кровь не уймется до заката — беги ко мне, не бойся ничего. Поняла?

Девушка подняла на нее полные слез, испуганные глаза, судорожно кивнула и сунула в руку Килианы тугой узелок с сушеной лесной земляникой:

— Спасибо вам… вовек не забуду…

Створка хлопнула, и Нассия растворилась в синих вечерних сумерках.

Килиана подошла к окну. Солнце уже коснулось зубчатой кромки бора, залило подоконник багрянцем. Она прижала ладонь к груди, нащупала сквозь полотно платья тяжелый серебряный кулон с темным речным камнем внутри.

Металл был теплым от ее кожи.

Где-то за сотни верст отсюда гремели замковые ворота, ломались старые порядки и принимались королевские указы. Но здесь, в глухой лесной лощине, в запахе сухой мяты и человеческой благодарности, ее душа впервые за долгие годы обретала покой.

На следующее утро, когда соседские петухи заголосили, у калитки послышались торопливые, уверенные шаги.

Килиана вышла на крыльцо и увидела высокого, крепко сложенного мужчину в простой рубахе. Густые темные волосы небрежно падали ему на лоб, а глубокие, почти черные глаза на свету казались теплыми, с янтарными искрами.

— Доброго утра, юная леди, — звучный, мягкий голос легко перекрыл птичий щебет на ветках. Мужчина широко и открыто улыбнулся.

— И вам доброго, — отозвалась Килиана, придерживая створку двери.

— Слыхал я, вы здесь людей лечите. А у меня вот беда приключилась… — он неловко приподнял правую руку, обмотанную окровавленной ветошью. — Бабушке Аглае дрова колол, топор соскочил да по пальцу полоснул. Не поглядите?

— Проходите в пристрой. Я Килиана.

— Эдриг, — представился он и осторожно переступил порог.

Пока Килиана промывала глубокий порез отваром календулы и накладывала заживляющую мазь, Эдриг терпеливо ждал. Он не морщился от щиплющего сока трав. Держался уважительно, но взгляд его то и дело задерживался на ее лице, тонких пальцах и рыжих прядях, выбившихся из-под косынки.

— Сам я из Гнилых Прудков пришел, — неторопливо рассказывал он, пока она бинтовала палец. — На заработки подался — у нас в деревне нынче совсем пусто, мужикам деться некуда. А здесь у вас хорошо, спокойно. И травница такая… каких в наших краях отродясь не видывали.