Там, где замирает эхо

— Я никуда не пойду с тобой, — отрезала Килиана. — Ты — паразит, Морриган. Ты отняла у меня три года жизни, ты пытала Александра моими руками.

Демоница тихо рассмеялась. Звук был похож на хруст тонкого льда под сапогом:

— Называй меня как хочешь. Но сейчас говорит не мой яд. Прислушайся. Ты ведь чувствуешь этот зов с самого зенита. Твои кости ноют не от осени, девочка. Земля под этим домом гудит, и этот гул отдается в твоем сердце.

Килиана замерла.

Разум твердил: запри дверь, поверни тяжелый железный засов, разбуди Йена, зажги вторую свечу. Но внутри, под слоем страха и старой обиды, билось другое чувство. Живое тепло у самых ключиц, там, где серебряный кулон касался кожи, отзывалось на ночную тишину за окном. Это не было наваждением или чужой волей. Это было первобытное знание: в лесу происходит нечто правильное и неотвратимое.

Килиана поднялась с табурета.

Она не стала будить мальчика. Сняла с деревянного колышка у двери тяжелый шерстяной плащ, накинула его на плечи и шагнула к выходу.

Морриган беззвучно растаяла в воздухе, и потянулась к дверной щели тонкой полосой черного дыма.

Дверь пристроя открылась без скрипа.

Ступив на крыльцо, Килиана глубоко вдохнула ледяной осенний воздух. В носу защипало от запаха сырого мха и прелой березовой коры. Небо над Липовым Логом было черным, без единого просвета; тучи висели так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки вековых сосен. Деревня утонула во мгле — ни в одном окне не теплился ночник, даже река в овраге текла без обычного журчания, словно замерла в ожидании.

Килиана сошла с крыльца. Мокрая трава хлестнула по подолу платья, сапоги мягко погрузились в раскисшую колею.

Она была в полном сознании. Не было ни дурмана, ни сна наяву, как в ту ночь, когда она впервые блуждала по Древнему лесу Офелии. Мысли оставались кристально ясными, холодный воздух обжигал легкие при каждом вдохе.

Слева от нее шевельнулась тень.

Морриган шла рядом, едва различимая на фоне черных стволов. Демоница двигалась плавно, не касаясь земли. Ее темный силуэт колыхался в такт шагам Килианы.

— Зачем ты идешь следом? — не поворачивая головы, спросила Килиана. Голос прозвучал звонко в ночной тишине. — Если обряд принадлежит духам, твое место не там.

— Лес в ночь равноденствия не знает жалости, — отозвалась Морриган. Голос ее шептал над самым плечом девушки.

— Сегодня тропы меняют направления. Болотницы выходят на сухие кочки, а лесные волки не боятся человеческого крика. Без меня ты свернешь в трясину на третьем повороте и останешься там до весны.

Килиана промолчала. При всей ненависти к демонице, в ее словах была суровая правда: идти одной в чащу в непроглядной тьме было безумием. Она поплотнее запахнула плащ и прибавила шагу.

Тропа углублялась в бор. Деревья здесь стояли плотнее, их узловатые корни переплетались под ногами, то и дело норовя зацепить носок сапога. Воздух становился гуще. Вокруг стояла такая плотная тишина, что Килиана слышала скрип собственной кожи на ремне и стук крови в висках.

— Ты знаешь, чья кровь течет в твоем роду, Килиана? — нарушила молчание Морриган.

— Роддсы правили Офелией триста лет, — ответила Килиана, перешагивая через замшелый ствол поваленной осины. — Это написано в каждой дворцовой летописи.

— Летописи пишут трусы, чтобы оправдать свое право сидеть на золоченых стульях, — фыркнула демоница. — Я хочу тебе рассказать легенду. Слушай…

Голос Морриган изменился. Он потерял язвительность, стал глубже и протяжнее, слился с шумом сосновых крон:

— Богиня любви, что прекраснее света, носила под сердцем ярче звезды, дочь, что должна стать хранителем древних секретов, иллюзий и жизни, поставить щиты. Рождена под ликом полной луны, юная дева с серебром в волосах. С самого детства ступала во сны. Хранила секреты и тайны в синих глазах. Как миг пролетели года, юной деве чужды и слава и власть. «Дочь Дивии мудра и добра, но к жизням людским чувствует страсть!» Твердил Пантеон за круглым столом. «Мы не допустим, чтоб спустилась на землю Селена и милый Дион!» Пред Пантеоном Богиня склонилась. Юная дочь, жаждала жизни простого народа, влюбленная в полубога Диона. В мечтах о тихой свободе, под иллюзией скрылась, упала корона. Скрыв от богов и ее и Диона, Долина Вечности–долина ветров стала их домом, на стыке миров. Юные боги, влюбленные души в сердце долины древо взрастили. Древо касалось ветвями небес, сияло снаружи. Людей под ветвями благословили. Но даже в раю затаилась змея, что принесла им всем беды. Расколется сердце, обиду храня. Юный Дион любимую предал. Под Деревом Вечности нож вознеся, он ранил Селену, будто совсем не любя. Небо разверзлось, то была кровавая сцена. Богини душа, не выдержав боли, разбилась на части. Одна половина, впитав только горе, отдалась мести, пороку и страсти. Вторая же часть, горя от любви, ушла без сожалений, без печали, мольбы. Ушла в мечтах о перерождении.

Килиана невольно замедлила шаг, прислушиваясь.

— Вот такая легенда, — продолжала Морриган, ее темный силуэт скользил между соснами чуть впереди.

— Красиво…

— А теперь слушай следующую. Земная плоть слаба, она гниет от времени и ломается от ударов. Если божественный свет входит в смертный сосуд без меры, сосуд сгорает дотла. Духи заключили с носителем божественной искры уговор: раз в году, на изломе лета и осени, она должна приходить к огню равновесия, чтобы уравнять жар жизни и холод покоя. Носители забыли этот закон.

— А что насчёт тебя? — Килиана остановилась и взглянула в темные провалы на лице демоницы. — Зачем ты заняла мое тело? Тоже хотела забрать эту искру?

Морриган остановилась в двух шагах. Черный туман вокруг нее слегка заколыхался:

— Демоны не могут владеть светом, Килиана. Но мы можем питаться жаром, который он рождает. А теперь иди — мы почти пришли.

Впереди, сквозь густые еловые лапы, блеснул теплый, неровный свет.

Килиана раздвинула колючие ветви и замерла.

Перед ней открылась широкая, идеально круглая поляна, со всех сторон окруженная гигантскими вековыми соснами. Их кроны смыкались высоко вверху, образуя живой купол. Сквозь него не пробивался ни туман, ни ночная морось.

Поляну устилал толстый, бархатистый ковер из темно-зеленого мха, на котором не было ни сухих веток, ни сосновых шишек.

Посередине поляны горел костер.

Это было странное пламя. Огонь вздымался на высоту человеческого роста, но от поленьев не поднимался едкий дым, не летели в темноту трескучие искры. Языки пламени переливались всеми оттенками расплавленного золота, серебра и янтаря. Воздух вокруг костра дрожал от весеннего тепла — пахло цветущей липой и речной свежестью.

Стоило Килиане сделала шаг на мягкий мох, как ее тело охватило покалывающее ощущение.

Тяжелый шерстяной плащ осыпался с плеч серой пылью. Грубое суконное платье и тяжелые, заляпанные дорожной грязью сапоги растаяли в воздухе, словно морок. Килиана опустила взгляд: на ней было тонкое, свободное платье из льна с широкими рукавами, открывавшими запястья — точь-в-точь такое, какое она надевала когда-то на площади Офелии в день Фестиваля Солнца. Ее босые ступни погрузились в мох, но холода земли не было. Напротив, сквозь ступни в тело поднималось мягкое, живительное тепло, снимая гудящую усталость в ногах.

Вокруг костра стояли те, ради кого этот огонь был зажжен.

Их было двенадцать — юноши и девушки. На вид им нельзя было дать больше двадцати лет, но в их лицах не было человеческой суетливости. Черты их были строгими, тонкими, словно выточенными из слоновой кости. Кожа каждого слегка светилась изнутри перламутровым светом, который разгонял лесной полумрак. На девушках были такие же белые льняные платья. В длинные, распущенные по плечам волосы были вплетены венки из багряных осиновых и золотых дубовых листьев. Юноши стояли босыми, с открытыми, опущенными вдоль тела ладонями.

Заметив Килиану, они не шелохнулись, но круг разомкнулся.

Две девы, которые стояли ближе к краю поляны, синхронно повернулись и шагнули навстречу. Их движения были плавными, скользящими по воздуху. Они подошли вплотную, и Килиана почувствовала легкий запах речной мяты.

Девы подняли руки. В их тонких, длинных пальцах лежал сплетенный из золотистых липовых листьев и алых ягод рябины венок. Тёплые пальцы коснулись висков Килианы и осторожно опустили венок на ее рыжие волосы. Прикосновение отозвалось в затылке приятной дрожью.

Девы взяли Килиану за руки — ладонь в ладонь. Их кожа была гладкой и тёплой, как речная галька, согретая на солнце. Они мягко потянули ее вперед и подвели в круг к самому огню.

Килиана оглянулась назад.

Морриган осталась у самой границы поляны. Демоница стояла, прислонившись спиной к стволу черной сосны. Руки её были скрещены на груди. Ее темный, бесформенный силуэт казался чужеродным пятном среди сияющих духов. Взгляд черных провалов следил за каждым движением девушки.

— Танцуй с нами, Дочь Луны, — произнес стоявший напротив юноша.

Его голос прозвучал как шум весеннего ручья, раскалывающего лед.

Килиана не нашла в себе сил отказаться. Она сжала тёплые ладони духов и сделала первый шаг.

Они пошли по кругу.

Танец начался медленно, без спешки. Это не было безумным кружением деревенских праздников, где топот сапог заглушает музыку. Движения духов напоминали колыхание трав под степным ветром или неспешный бег речной волны.

Босые ноги мягко ступали по мху, не оставляя примятых следов.

С каждым шагом костер в центре вспыхивал чуть ярче.

Затем духи запели.

Это не были слова в прямом понимании. Звуки были гортанными, протяжными, похожими на треск сучьев в огне и далекий гул водопада. Килиана никогда в жизни не слышала этого языка. Но внезапно ее собственные губы приоткрылись. Горло завибрировало, и она подхватила напев, попадая в общий ритм с естественной легкостью, словно эта песнь спала в ее памяти сотни лет и только ждала часа пробуждения.

Из-за костра вперед выступил старший дух — высокий юноша со взглядом цвета чистого янтаря. В его правой руке тускло блеснуло тонкое лезвие из полированного серебра.

Он сделал шаг в круг. Приблизившись к первой из дев, юноша быстрым движением уколол лезвием ее левое запястье, а затем —правое. На бледной коже проступили две темные капли.

Лезвие пошло по кругу из рук в руки.

Каждый принимал его молча и рассекал кожу на обоих запястьях. Когда нож оказался в руках стоявшей рядом девушки, та повернулась к Килиане и протянула рукоять.

Килиана опустила глаза на серебряную сталь. Страха не было — было лишь глубокое спокойствие. Она перехватила нож и коротко кольнула лезвием по коже своего левого запястья, а затем — правого.

Острая боль коснулась кожи. Выступили две круглые, алые капли крови.

Но они не упали на мох.

Стоило каплям коснуться воздуха, они вытянулись, истончились и превратились в узкие, светящиеся багряным огнем ленты. Эти ленты не были тканью — они были чистым сгустком пульсирующей силы.

Правая лента Килианы скользнула в сторону и обвилась вокруг левого запястья соседней девы, проникнув прямо в ее надрез. Левая лента протянулась к юноше справа. То же самое произошло по всему кругу: тринадцать пар рук оказались намертво связаны между собой единой, непрерывной лентой из пульсирующего алого света.

Танец ускорился.

Земля под ногами ритмично задрожала. Песнь духов зазвучала громче, перекрывая шелест вековых крон. По алым лентам хлынула энергия — неодолимая, пахнущая озоном и раскаленным металлом.

Килиана задохнулась от нахлынувшего чувства.

Сквозь ее вены, ломая все преграды, потекли две разные, непримиримые силы. Справа в нее вливался яростный, обжигающий жар полуденного марсейского солнца. Сила, плавящая золото и взращивающая хлеб в сухих степях. Слева навстречу ему несся ледяной, прозрачный поток офелийской луны — сила глубоких озер, вечных гранитных скал и покоя.

Два потока столкнулись в ее груди, прямо под серебряным кулоном Александра.

Костер в центре поляны взревел, словно разбуженный зверь. Белое, ослепительное пламя взметнулось вверх гигантским столбом, коснулось сосновых крон, осветив весь лес полуденным светом — и в ту же секунду исчезла.

На поляне воцарилась тишина. Такая, что не было слышно даже шелеста листвы или дыхания.

Огонь погас. Не осталось ни углей, ни золы — лишь ровный зеленый мох посреди круга. Единственным источником света во всем лесу остались алые ленты, связывающие руки танцующих.

Ленты начали угасать.

Это происходило медленно, по цепочке. У самого дальнего духа багряный огонь на запястье дрогнул, втянулся в кожу и погас, но его свет не исчез в пустоте — он яркой искрой перетек по ленте к следующему в круге. Сияние накапливалось, передаваясь от одного к другому, становясь плотнее и ярче с каждым шагом.

Поток силы мчался по кругу, собирая воедино мощь всех двенадцати духов, пока не достиг Килианы.

Обе ленты на ее руках вспыхнули с ослепительной яростью. Это было похоже на удар молнии, вошедшей прямо в кости: белый, кристально чистый свет залил ее предплечья, просвечивая тонкую кожу до мельчайших сосудов. Килиана вскрикнула, запрокинула голову, но боли не было. Было ощущение распирающего давления, словно ее тело пыталось вместить в себя целое озеро.

Свет медленно осел, втянулся под кожу. На запястьях остались лишь две тонкие, едва заметные серебристые полосы, которые растаяли спустя несколько вдохов.

Духи отпустили ее руки и отступили на шаг.

Старший юноша с янтарными глазами подошел к Килиане вплотную. Его светящееся лицо было серьезным. Он поднял ладонь и положил ее прямо на грудь девушки, над бьющимся сердцем:

— Мы признали тебя, Килиана из рода Роддс. Ты носишь в себе свет Божественного Древа, но сосуд твой сделан из смертной глины. До сих пор каждый раз, когда ты забирала чужую хворь, ты платила за нее собственной плотью — кость за кость, рана за рану, кровь за кровь.

Он посмотрел ей прямо в глаза:

— Законы этого мира нельзя отменить вовсе. Плоть должна платить за плоть, иначе нарушится земное равновесие. Мы не можем освободить твое тело от чужих увечий. Если человек сгорит в огне — след огня все равно проступит на твоих плечах. Но мы укрепили твой сосуд чистой силой двух земель.

Юноша убрал ладонь, и его пальцы оставили на льняном полотне ее платья слабый светящийся след:

— Отныне тяжесть ран уменьшится. Там, где больного ждала смерть от ожога, на твоем теле проявится ожог — болезненный, но не смертельный. Там, где чужая кость была раздроблена в щепки, твоя лишь треснет. Смертоносный яд станет для тебя лихорадкой. Твое тело выдержит то, от чего погибли бы сотни других.

Килиана перевела дыхание. В груди оседало пульсирующее тепло. Это было спасением. Теперь она могла лечить тяжелые раны, не боясь упасть замертво прямо у постели больного.

Но юноша не улыбнулся. Его голос стал тише и суше:

— Но духи не дают даров даром. За то, что твоя плоть спасена от гибели, заплатит твоя душа.

Килиана насторожилась:

— Какова цена?

— Цена — бесплотность, — ответил дух. — Природе духов чужды плотские радости. Каждый раз, когда ты будешь применять эту силу и принимать на себя облегченную рану, твой разум на время погрузится в оцепенение. Ты перестанешь чувствовать мир вокруг.

Он сделал шаг назад, растворяясь в воздухе:

— Сладкий мед покажется тебе безвкусной золой. Запах сосновой смолы и свежего хлеба исчезнет из твоей памяти. Ты сможешь опустить руку в костер и не почувствуешь тепла, а осенний ветер не принесет прохлады. Краски мира поблекнут перед твоими глазами, станут серыми и плоскими. Ты будешь ходить среди людей как живой призрак — сытая их болью, но лишенная права чувствовать жизнь. Оцепенение будет длиться часами, пока сила духов не уснет в твоих жилах.

Килиана замерла.

Перспектива стать бесчувственным призраком пугала. Но перед ее глазами мгновенно всплыли лица тех, кого она не успела спасти: Ричард, истекающий кровью на балу в Офелии; Йен, метавшийся в предсмертном бреду на верстаке; Вира и Летти… Если бы тогда у нее была эта сила — Ричард остался бы жив.

— Я принимаю эту цену, — твердо сказала она.

Духи синхронно склонили головы.

Воздух на поляне дрогнул. Белые фигуры начали истончаться, превращаясь в струйки утреннего пара. Деревья вокруг качнулись, темнота отступила, пропуская первые серые сумерки наступающего рассвета.

Килиана моргнула.

Белое льняное платье исчезло. На ее плечах снова лежал тяжелый, пропахший печным дымом шерстяной плащ. На ногах были стоптанные кожаные сапоги, а подошвы увязали во влажном лесном мху. Костра не было — лишь пустая поляна, освещенная бледным, мутным утренним светом.

Она повернулась к кромке леса.

Морриган стояла на том же самом месте. Демоница выглядела бледнее, чем ночью; утренний свет размывал ее темный силуэт, делая его зыбким.

Килиана подошла ближе и остановилась в трех шагах:

— Ты знала, — не спросила, а утвердительно произнесла она. — Ты знала, что они дадут мне эту силу. И знала про цену.

Морриган медленно оттолкнулась от ствола.

Она не стала язвить или насмехаться. На ее бледных, бескровных губах появилась странная, почти человеческая улыбка:

— Я знала, что ты не откажешься, принцесса. Твоя порода не умеет беречь себя. Ты предпочтешь ослепнуть и оглохнуть, лишь бы не видеть, как умирает очередной нищий щенок у твоих ног.

Демоница сделала шаг назад, и ее ноги растаяли в клубящемся над землей тумане:

— Береги свой серебряный камень, Килиана. Скоро в эти края придет настоящая зима. И тебе понадобятся все силы, чтобы не замерзнуть в ней насовсем.

С этими словами силуэт Морриган окончательно распался, он мгновенно смешался с утренней сыростью бора.

Килиана поправила плащ, нащупала под тканью твердую, теплую каплю кулона и зашагала по тропе обратно к деревне.

Когда она вышла на окраину Липового Лога, над верхушками восточных холмов поднялась первая узкая полоса багряного солнца. В деревне запели первые петухи. Из трубы ее пристроя уже поднимался тонкий сизый дымок — Йен проснулся и растопил печь к ее возвращению.

В ту же самую ночь, за сотни верст к югу, Марсея изнывала от удушливого зноя.

Окна королевских покоев были распахнуты настежь, но с улицы не доносилось ни дуновения — лишь запах нагретой пыли и моря.

Александр не спал.

Он сидел за резным столом из светлого дерева, освещенный лишь тусклым пламенем трех свечей в бронзовом канделябре. На нем была простая полотняная рубашка с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. На предплечьях тускло белели старые, глубокие шрамы от цепей. Перед ним лежали кипы донесений: отчеты из южного порта о задержанных невольничьих судах, жалобы гильдии купцов на новые пошлины.

Он работал без отдыха уже третьи сутки. Тело требовало сна, глаза слезились от едкого воскового дыма. Стоило Александру закрыть веки, как в темноте сознания мгновенно проступало её лицо.

Он никогда не знал её прежней — той беззаботной девчонки с упрямыми зелеными глазами, какой её помнил отец. Александр встретил её уже сломленной, захваченной чужой волей. Но теперь в его памяти жила другая Килиана — та, что смотрела на него с надеждой своими разноцветными, странными глазами.

Александр тосковал по этому взгляду так сильно, что тело столбенело каждый раз, когда он смотрел на пустую половину постели.

Внезапно воздух в кабинете изменился.

Духота марсейской ночи исчезло за долю секунды. Из темных углов потянуло прохладой — запахом мокрой хвои и озона. Свечи на столе испуганно дрогнули, их пламя вытянулось и окрасилось в синий цвет.

Пальцы сами легли на рукоять наградного кинжала Феликса, лежавшего поверх бумаг. Он поднялся, бесшумно выдвинул стул, и вгляделся в темень у балконной двери.

— Кто здесь? — спросил он, сжимая сталь.

Из темноты, не задевая тяжелых портьер, выступила черная фигура. Саван из тумана плавно колыхался.

Он узнал её сразу. За три года в подземельях невозможно было забыть ни походку, ни чёрные глаза, в которых не отражалось ничего.

— Ты, — произнёс Александр.

Морриган остановилась возле окна.

— Я тоже рада тебя видеть.

Александр не опустил оружия.

— Ты пришла за ней?

В его глазах вспыхнула такая слепая готовность убивать, что демоница остановилась. Она медленно подняла длинные бледные руки, качнув головой:

— Спокойнее, воитель. Опусти свое железо. Твоей ненаглядной травнице ничто не угрожает. Во всяком случае, от меня.

— Врешь! — Александр сделал шаг вперед, не опуская оружия.

— Я пришла одна. Килиана давно свободна от меня.

— Ты сидела в ней три года!

— Наконец-то ты что-то запомнил, — усмехнулась Морриган. — Маленький король, мы с Килианой — разные существа. Я больше не живу в её теле и не управляю ею. Можешь убрать свой кинжал. Он всё равно не поможет, если я решу тебя убить.

Александр медленно опустил кинжал, но рукоять не выпустил. Сердце продолжало громыхать в ушах:

— Тогда зачем ты пришла ко мне?

Демоница уселась прямо на подоконник, повернула к нему свое безжизненное лицо. На фоне южных звезд ее силуэт казался прорехой в ткани мира:

— Мне стало скучно. Но… смотреть, как ты убиваешь себя над этими бумажками — сомнительное удовольствие.

— Так зачем ты здесь?

— Ты плохо спишь. Я слышу это даже отсюда.

— Не твоё дело.

— Разумеется. Хочешь увидеть, где твоя жена?

Александр замер. Каждая клетка его тела кричала, что верить демонам нельзя. Но тоска по Килиане и одиночество оказались сильнее доводов разума.

— Что тебе нужно взамен? — тихо спросил он.

— О, ничего из того, что ты можешь мне дать, — Морриган качнула головой, и мертвые искры в ее глазах блеснули ярче. — Мне не нужна твоя корона. Мне просто нравится наблюдать за тем, как вы бьетесь в своих тесных клетках. Соглашайся.

Александр потёр шею, медля с ответом:

— Не нужно отвечать так долго. Я вижу, как ты смотришь на дверь каждый раз, когда в комнату входит слуга. Вдруг он принесёт весть из Липового Лога. Вдруг она передумала. Вдруг заболела. Вдруг…

— Покажи.

Демоница медленно провела бледной ладонью по воздуху. Свечи на столе погасли, погрузив кабинет в полную темноту.

В ту же секунду на белой мраморной стене напротив стола тени начали сгущаться, закручиваясь в глубокий, темный омут. Камень дрогнул, раздвинулся, являя живую картину.

Александр сделал шаг вперед, затаив дыхание.

Он увидел ночной бор. Огромный, бесшумный костер, который горел белым пламенем на круглой поляне. В центре этого круга в простом белом платье двигалась Килиана. На ее голове сиял венок из листьев, а разноцветные глаза отражали сполохи огня. Она держалась за руки со светящимися существами.

Александр всматривался в ее лицо, подмечал каждую деталь: румянец от тепла костра, взлетающие пряди рыжих волос, легкие, уверенные движения.

Картина на стене изменилась. Александр увидел серебряное лезвие, которым она уколола свои запястья, алые светящиеся ленты, связавшие ее с духами.

Каждый раз, когда танец ускорялся, когда сила духов кружила ее по поляне, Килиана прижимала к груди серебряный кулон. Она делала это инстинктивно, бережно, словно искала в этом металле спасение. Ее губы шевелились, беззвучно шепча его имя в такт песне духов.

«Она не забыла. Она не оставила.»

Вокруг неё двигались девушки и юноши с бледной, светящейся кожей. Их руки соединяли тонкие алые нити.

— Это духи равноденствия, — произнесла Морриган. — Они редко приглашают смертных.

Александр не ответил. Всё его внимание было приковано к Килиане.

Морриган молча наблюдала за его реакцией, не добавляя больше ни единой шпильки.

Картина на стене померкла и растворилась в камне. В покоях снова зажглись свечи.

Морриган соскользнула с подоконника.

— Теперь можешь спать спокойно. С ней всё в порядке.

— Ты говоришь так, будто сделала мне одолжение.

— Я сделала тебе одолжение. Не привыкай.

— Морриган.

Она остановилась у самого проема.

— Что?

— Если ты ещё хоть раз появишься рядом с ней…

— Я же сказала: я не могу причинить ей вреда, даже если захочу.

Морриган исчезла.

Александр ещё некоторое время стоял перед белой стеной, что хранила тепло костра. Потом он медленно вернулся к столу, убрал кинжал и затушил две из трёх свечей.

Он знал, где она, знал, что она сильна, и чувствовал то главное, о чем они оба молчали.

Глава 19

Зима

Декабрь-январь 1021 г.

В нижних подвалах дворцовой оружейной стоял густой, едкий запах топленого сала, древесного угля и дегтя.

Сайлас Пайл шел вдоль длинных рядов стеллажей. За ним, торопливо сверяясь со старым пергаментным свитком, шагал смотритель подвалов — высохший старик в засаленном кожаном фартуке.