Там, где замирает эхо

В спальне у окна стоял Алекс. Услышав шаги, он обернулся.

— А вот и ты, Государь. Весточка для тебя.

Александр тяжело выдохнул и взял помятый конверт. Он рвано вскрыл бумагу и вытащил пожелтевший лист. Слова, написанные размашистым, неровным почерком Мэри, поплыли перед глазами:

«Александр, солнышко наше ясное. Нашла я дуреху. В Липовый Лог сбежала, к самой границе. Не серчай на нее. Все хорошо. Купила домишко — старый конечно, ничего, обживемся. Поживу с ней теперича, одну не оставлю.

Не вздумай ехать сюда. Только копыта загрохочут — она снова в бега ударится, и тогда ищи свищи. Укрепи сначала свое положение, разберись с этими жадными рожами при дворе, потом приедешь.

Она мне всё рассказала. И про гадину эту, Шенну, и про то, как слуги ей вслед плевали. Чего ж ты, дурная твоя бошка, не видел, как ее тут изводили? Она ушла, чтобы трон под тобой не качался. Совсем девка от горя рассудок потеряла. Думает, власть тебе дороже…»

Александр перечитал письмо несколько раз. Бумага застыла в глазах. Плечи слегка расслабли.

«Слава Солу, с ней всё в порядке… Слава Богам, она жива».

Он-то думал, что защитил ее, надев корону, а на деле — запер в клетке, где каждый встречный старался уколоть побольнее.

Алекс взял пергамент из его рук, быстро пробежал глазами и хмыкнул:

— Умная женщина эта Мэри. Ишь, как тебя приложила. «Дурная бошка» … И ведь не поспоришь.

— Отправь туда надежного человека, — Александр заговорил быстро, голос окреп. — Пусть найдут Мэри. Передай им золота, теплых вещей, еды… всего, что нужно. И скажи, чтоб охраняли издалека, не мозоля глаза.

Он сел за стол, выхватил чистое перо и начал писать письмо для Мэри. Он писал быстро, чернила иногда оставляли размазанные пятна на краю листа:

«Мэри, храни тебя Сол за то, что нашла ее и не бросила. Я вышлю вам все, что нужно. Передай Килиане каждое слово, что я напишу. Я не предавал её. Не посмел бы. В ту ночь я умирал от мигрени. Шенна принесла мазь и начала втирать ее в виски. Я отключился. Я не прикасался к ней, Мэри!

И скажи ей: Шенна умерла. Ей больше не перед кем вертеть хвостом.

Я был дураком, не видел, как слуги плюют Килиане в спину. Я приучу этот дворец к уважению. Наведу порядок, а потом приеду за ней сам. Не давай ей снова сбежать, Мэри. Береги ее».

Александр запечатал письмо темным воском и поднял глаза на друга.

— Пора мне брать управление в свои руки, — проговорил он. — Я слишком долго верил, что Совет сам наведет порядок. Хватит.

— Вот и правильно, Государь, — Алекс похлопал его по плечу. — Я прикрою спину. Пора показать им, что бывший пленник умеет не только спину гнуть, но и хребты ломать.

Глава 16

Реформы

9 Августа - 10 сентября 1021 г.

В первые недели после гибели Ирида Офелия затихла.

Кабинет короля больше не пах дорогим вином и растопленным воском, как при Ириде. Теперь здесь пахло известью и холодом.

Сайлас Пайл сидел за массивным столом, ровно посередине которого лежала идеальная стопка донесений. На нем был застегнутый до горла серый камзол без единой лишней складки. Светлые, почти бесцветные глаза не моргая смотрели на стоящего перед столом молодого капитана городской стражи.

Капитан — здоровый, плотный мужчина — вытянулся в струнку, но по его виску катилась крупная капля пота.

— Значит, на северном рынке снова была давка, — тихо произнес Сайлас.

Голос его звучал едва слышно, монотонно. Но капитана от этого звука передернуло.

— Так… точно, ваша светлость, — выдавил тот. — Крестьяне привезли больше зерна, чем ожидали лавки. Толпа сбежалась… народ голодный, началась неразбериха.

Сайлас медленно поднял правую руку. Его пальцы, безупречно ухоженные, с чистыми ногтями, легли на стол. Большой палец левой руки привычным, выверенным движением коснулся простого темного кольца на мизинце.

Раз. Два.

Металл заземлял. Хаос за окном требовал точности.

— Хаос на рынке — это следствие неорганизованности инспекторов, — столь же тихо продолжил Сайлас. Он сделал паузу, давая капитану время ощутить всю тяжесть каждой секунды тишины. — Рынок работает по часам. Ворота открываются в шесть. Повозки распределяются по номерам. Если инспектор не может рассчитать пропускную способность торговой площади, этот инспектор профнепригоден.

— Мы накажем торговцев, Сир! Устроим показательную порку… — заикнулся капитан.

Сайлас поднял на него стальной взгляд.

— Порка — для скота. А мы наводим порядок. Инспектора северного сектора сместить с должности и отправить на расчистку дорог у южных болот. Торговцам, устроившим давку, сократить квоту на поставку вдвое на эту неделю. Если повторится — склады опечатать навсегда.

Он наклонил голову чуть вбок:

— Вопросы есть, капитан?

— Н… никаких, ваша светлость.

— Вы свободны. На исполнение три часа.

Когда за стражником закрылась дверь, Сайлас выдвинул нижний ящик стола, достал оттуда деревянный короб без замка, открыл его и положил сверху свежий листок бумаги.

Перо в его пальцах заскользило по пергаменту. Он писал матери — мерно, аккуратно, без единой помарки, описывая новые меры по стабилизации цен. Он не называл это диктатурой. В его письмах это называлось «возвращением системы в состояние покоя».

В Малом зале собрались те немногие лорды, что еще сохранили свои титулы.

Воздух здесь был тяжелым, пропахшим затхлым шелком.

Посреди зала стоял граф Мортен — бледный, трясущийся человек, чей младший сын неделю назад нарушил комендантский час, попытавшись вывезти из города золото.

Сайлас Пайл не сидел на троне. Трон пустовал — Сайлас считал неуместным занимать его до тех пор, пока корона не будет полностью под его контролем. Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину, и смотрел на бьющий в стекла серый августовский дождь.

— Канцлер Пайл… умоляю вас… — сорвался на фальцет граф, падая на колени перед столом. — Он мальчишка! Ему всего девятнадцать! Он не понимал, что делает! Я отдам половину своих земель в казну! Я отдам все родовые реликвии!

Сайлас не повернулся сразу. Он сделал еще один вдох, чуть потер пальцем кольцо на мизинце и только потом медленно обернулся.

Его лицо было бесстрастным. Ни злорадства, ни жалости. Лишь холодная, хирургическая точность.

— Граф Мортен. Встаньте с пола. Это унизительно для вашего рода, — голос Сайласа прозвучал тихо, но в тишине зала его услышал каждый.

Граф судорожно поднялся, всхлипывая и цепляясь за золотую цепь на груди.

— Закон о комендантском часе был подписан три недели назад, — заговорил Сайлас, подходя ближе. Шаги его сапог по камню звучали отчетливо и мерно. — Текст был вывещен на каждой площади. Нарушение его влечет конфискацию имущества и ссылку на работы к северным заставам. Ваш сын умеет читать?

— Д… да… но он же дворянин! У нас есть привилегии!

Сайлас остановился в шаге от него. Его бесцветные глаза в упор смотрели на мокрое от слез лицо графа.

— Привилегии закончились в ту ночь, когда король Ирид погиб, а Офелия погрузилась в хаос, — тихо произнес Пайл. — Хаос питается исключением из правил. Если сделать поблажку дворянину, закон превращается в фарс. А я не терплю фальши.

— Вы монстр… — прошептал граф, отступая на шаг. — Вы хотите уничтожить всю аристократию Офелии!

Сайлас слегка наклонил голову, словно оценивая новое утверждение.

— Аристократия, которая умеет лишь клянчить поблажки и прятать золото во время войны — это не опора государства, граф. Это паразит.

Он кивнул страже у дверей.

— Отправить юношу в северный гарнизон, в строительную сотню. Срок — три года. Имущество графа пересчитать, лишние излишки изъять в пользу армии.

— Вы пожалеете об этом! — взвизгнул Мортен, когда стражники схватили его за руки. —Александр вернется и повесит вас на этих же воротах!

Сайлас даже не повысил голоса.

— Пусть возвращается. Мы подготовим для него достойный прием.

Он проводил взглядом уводящего графа, поправил манжет камзола и вновь коснулся кольца на мизинце. Система работала безупречно. Офелия затягивала гайки, превращаясь в тугие тиски, которые должны были сокрушить любого, кто посмеет бросить ей вызов.

В Малом зале марсейского замка стояла душная, липкая жара. Воздух пропах тяжелым восточным мускусом, прокисшим вином и разогретым пчелиным воском. Герцог Корвин сидел, по-хозяйски закинув ногу на ногу, и лениво вращал на большом пальце тяжелый перстень. Золотая цепь на его груди мерно позвякивала в такт дыханию.

Когда двое гвардейцев с тяжёлым ударом опустили на дубовый стол мешки, по залу пронесся шорох шелка — советники подались вперед.

— Что это за грязь, Ваше Величество? — скривился канцлер Эрен, отводя нос и прикрывая лицо надушенным платком. — Мы собрались для обсуждения пошлин на бархат, а вы вносите в палату солому.

Александр подошел к столу. На нем не было парадного мундира или золотого венца — простая черная рубашка из домашнего льна с закатанными по локоть рукавами. На его открытых предплечьях отчетливо белели широкие, рваные полосы — несмываемые следы цепей. Он одним рывком развязал пеньковую тесьму и перевернул мешок. Пыльное зерно с шумом хлынуло на полированную поверхность, засыпая стопки пергаментов и забрызгивая чернилами отчеты Эрена.

— Две меры, лорд Корвин, — Александр не повышал голоса, но Корвин перестал вращать перстень. — Ровно столько ваши сборщики оставили семье на северных пустошах после «чрезвычайного налога».

Корвин брезгливо стряхнул пару зерен со своего бархатного рукава и снисходительно улыбнулся, глядя на короля снизу вверх:

— Ваше Величество, дядя ваш, регент Уильям, всегда говорил: покой в Марсее стоит дорого. Знатные дома — это фундамент. Если фундамент не золотить, он даст трещину. Крестьяне… они привыкли к нужде. Дай мужику лишнюю меру хлеба, и он от безделья запьет в кабаке. Налог установлен по обычаю. Традиция Марсеи нерушима.

Александр зачерпнул горсть зерна. Шелуха кольнула мозоли на ладони.

«Уильям покупал ваш покой, чтобы вы не замечали, как пустеют закрома. Он разбаловал вас, пока вы превращали страну в гнилое болото».

В памяти всплыло, как он прятал за пазуху корки хлеба в Офелии, судорожно сглатывая, когда мимо проходил стражник.

«Я вычищу эти закрома. Марсея превратится в сытую страну. Я сделаю так, чтобы никому больше никогда не пришлось прятать хлеб».

— Теперь считать буду я. Налог на зерно — сократить вполовину. Остальное покроете из собственных кладовых. Продайте лишних коней, сократите штат челяди.

Александр же молча сел на стул и подписал указ.

Корвин вскочил. Стул скрежетнул по камню, золотая цепь на его шее качнулась.

— Это грабеж! Вы отнимаете наше право ради… ради этого? — он ткнул пальцем в кучу грязного зерна. — Да при Уильяме…

— При мне, — Александр даже не поднял взгляда от указа, — в Марсее воры больше не будут носить горностаев. У вас три дня на пересчет. Свободны.

К середине августа указ сошел с гербовых листов прямо в пыль столичных переулков. Центральный рынок Марсеи кипел, орал на сотни голосов, исходил запахами жареного лука и тухлой рыбы. В толпе сновали зеваки, нищие и портовые матросы, а стражники лениво гоняли мальчишек-карманников, а у лотков с овощами горланили торговцы.

Александр стоял в длинной очереди за свежей зеленью. Он надел простой серый плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Перед ним горбатая старуха испуганно отсчитывала медные монеты толстому мужику с красным лицом и сальным взглядом в нашивках городской стражи.

— Мало, мать! — страж сгреб в кулак пучок редиски, бросив его обратно в корзину. — Пошлина поднялась. Еще две меди сыпь, или товар конфискую!

— Да откуда же у меня, сынок… Сола ради, последнее со дна выскребла… — заикалась старуха, вытирая слепые от слез глаза краем фартука.

Александр шагнул вперед. Он молча положил на деревянный приставной стол одну медную монету — ровно по законному тарифу.

Страж уставился на него с презрительным оскалом.

— Ты что, глухой, бродяга? Две меди! Закон для всех один!

— Закон — да, — тихо ответил Александр, не поднимая головы. — Но пошлина — одна.

Страж побагровел от злости, вытащил из ножен тяжелый медный кинжал и швырнул его плашмя о прилавок:

— Умник нашёлся! А ну скидывай капюшон, сукин сын, я на твою рожу посмотрю, когда ты у меня в колодках до вечера просидишь! За неуважение к страже!

Александр медленно откинул капюшон назад.

Ближайшие к нему люди затихли, лишь вдалеке ещё звучали голоса. Кто-то из торговцев уронил корзину с яблоками. Страж поперхнулся воздухом, его глаза выпучились. Колени ударились о деревянный ящик, и он склонился прямо в пыль к ногам короля, сбив коленями горшки с горчицей.

— В… Ваше… Величество… — завыл он и вцепился за подол серого плаща. — Не признал… Помилуйте, дурака…

Александр смотрел на него сверху вниз. В его зеленых глазах плескалась лишь усталость.

— Первая монета была за редиску, — ровно произнес король, обходя дрожащее тело пристава. — Вторая должна была пойти за твою честную службу. Но раз ее нет…

Он протянул руку и сам сорвал с толстого пояса пристава тяжелый кожаный ремень с медной бляхой стражи.

— С сегодняшнего дня ты не страж. Ты — носильщик. Будешь носить корзины этой женщины до самого вечера, бесплатно. И попробуй только взять лишний медяк — я лично привяжу тебя к этим весам.

Толпа вокруг молчала. А потом старая крестьянка низко, до самой земли поклонилась королю, и над рынком пронесся первый робкий, а затем все более громкий шепот одобрения.

Спустя неделю королю пришлось лично отправиться к северным рубежам. На дальней пограничной заставе у реки стоял густой запах гари, лошадиного пота и кислой похлебки.

Александр подъехал один. Он оставил конный отряд за холмом. Постовые на вышке закричали тревогу слишком поздно — король уже шел по раскисшему двору, перешагивая через лужи в пропыленных сапогах.

Комендант заставы, барон де Век выскочил из шатра. Он дёргал медные пуговицы мундира. Следом пятился каптенармус.

— Ваше Величество! Почему без предупреждения?! Мы не встретили вас должным образом… — заикался де Век, пытаясь расправить воротник.

Александр даже не посмотрел на него.

Он прошел мимо вытянувшихся в струнку гвардейцев прямо к большому чугунному котлу, над которым поднимался жидкий пар. Старый солдат с обветренным лицом черпал оттуда поварешкой жижу, в которой одиноко плавали три картофелины.

Король взял из рук солдата деревянную миску, зачерпнул варево, поднес ко рту и сделал глоток. Лицо перекосило.

— Вода, крахмал и немного луковой шелухи для цвета, — Александр резко развернулся к барону. Миска упала в грязь, брызнув серой баландой на щегольские сапоги барона. — Это что за чертовщина, де Век? Где мясо, которое казна выделяет каждый месяц на эту сотню?

Барон побледнел, но тут же напустил на себя оскорбленный вид аристократа, чью честь посмели задеть.

— Ваше Величество! На южных складах перебои! Дороги размыты дождем, обозы застряли… Мы делаем всё возможное, экономя каждую меру муки ради короля!

Один из солдат в первом ряду тихо, зло сплюнул под ноги. Александр услышал это. Он сделал два шага к барону.

— Дороги размыты? — тихо ухмыльнулся король. — Странно. Я только что приехал по этому тракту. Торговые фургоны идут без труда. Зато я видел ваш личный амбар за гарнизоном, де Век. Тот самый, к которому приставлена двойная стража. Там сухие окорока, бочки с маслом и мешки с мукой.

Барон задохнулся от возмущения. Его перстни затряслись:

— Да как вы смеете подозревать меня?! Мой род служит короне триста лет! Мой дед проливал кровь за Марсею! Вы хотите унизить меня перед этим сбродом?!

— Твой дед воевал за людей, а ты грабишь тех, кто держит фронт, пока ты жрешь мясо в три горла, — Александр резко откинул полу плаща, обнажая рукоять меча. — Каптенармус!

Солдат рухнул на колени.

— Встань, — приказал король. — Иди в амбар барона. Забери половину запасов и верни людям в котлы. А барона де Века…

Александр с отвращением посмотрел на барона.

— Понизить в звании до рядового. Выдайте ему эту миску баланды и отправьте на дальний пост чистить конюшни. Пусть вспомнит, как пахнет труд, раз у него в голове одна спесь.

— Вы не имеете права! — взвизгнул барон, пытаясь схватиться за шпагу. — Я дворянин! Я буду жаловаться Совету! Корвин сотрет вас в порошок за этот произвол!

— Передай Корвину, что в моем королевстве воры больше не носят эполет, — холодно бросил Александр, отворачиваясь к солдатам. — Обедаем через час. Настоящим мясом.

Вернувшись во дворец в конце августа, Александр пошел не в тронный зал, а в заброшенное восточное крыло. В пустующем крыле замка, где Уильям годами хранил карнавальные маски и театральный реквизит, теперь пахло сосновой стружкой и камфорой. Александр, уперев колено в дощатый настил, вгонял стамеску в паз будущей койки. Его рубашка на спине потемнела от пота, а волосы покрылись опилками.

— Осторожнее здесь, угол сырой, — бросил он лекарю — старому, сухому старику с пропитым лицом, которого вытащили из трущоб Нижнего города.

Лекарь, зажав в зубах трубку, с недоверием оглядывал просторный зал.

— И зачем это всё, Ваше Величество? — проворчал он, выпуская клуб дыма. — Нищие, бродяги, воришки с портовых доков… Хвороба пойдет гулять по замку. Раньше их просто за город выгоняли, и порядок был.

Александр замер. Он опустил край кровати на пол и медленно повернулся к лекарям.

— Раньше они умирали в канавах, потому что у них не было золота заплатить за ваши мази, лекарь, — сказал Александр глухо. — Больше этого не будет. Это место называется «Дом Ромашки».

Лекарь хмыхнул. На его лице читалось уважение.

В дверях зала замаячила тощая фигура канцлера Эрена, облаченный в бархатный камзол молочного цвета, с напудренным париком на голове. Канцлер брезгливо приподнял полы плаща, переступая через порог, словно боясь испачкать туфли в стружке.

— Ваше Величество, это… избыточно, — канцлер прикрыл рот платком. — Регент Уильям ценил изящество. Он превратил это крыло в склад чудес. А вы… вы вносите сюда запах гнили и нищеты. Знатные дамы боятся подниматься по восточной лестнице, зная, что за дверями лежат калеки.

Александр выпрямился и вытер руки о грубую ветошь.

— Уильям так боялся испортить себе аппетит, что приказал вывезти всех больных за городскую стену, — Александр посмотрел на свои ладони. — Мой приёмный отец, Феликс Рид, учил меня другому: сила дома не в позолоте, а в том, скольких он может укрыть.

— Ваше Величество, это уже переходит все границы, — Он говорил мягко, но с твердой угрозой в голосе. — Казна трещит по швам. Мы тратим сотни золотых на лекарства для бродяг. Знатные дамы отказываются приезжать на приемы, когда у подножия парадной лестницы околачиваются калеки. Вы компрометируете трон. Марсея — не богодельня! — всплеснул руками Эрен, переходя на крик. — Аристократия ропщет! Корвин говорит, что, если вы продолжите раздавать деньги нищим, купцы перекроют кредиты короне! Вы теряете поддержку элиты, Александр! Без них вы — никто!

Александр медленно поднял руку и указал пальцем на забинтованную голову парня на дальней кровати — парнишки с рынка, которого накануне избил стражник.

— Элита состоит из тех, кто привык пить кровь, Эрен. А эта больница состоит из тех, у кого ее забрали, — король заговорил громче, так, что его услышали все рабочие и лекари в зале. — Если купцы перекроют кредиты — я заберу их излишне набитые сундуки силой закона. Если аристократия откажется служить — я найду новых людей среди тех, кто умеет работать, а не только портить воздух на балах. Передайте это Совету. И больше не смейте приходить сюда в чистых туфлях. Здесь пахнет честным трудом, вам не понравится.

Он коснулся сухого пучка ромашки, лежавшего на верстаке. В носу защипало от знакомого аромата — персики, речная вода и горькие травы.

«Ты считала себя монстром, Килиана. Думала, что твои руки приносят только смерть. Смотри — я строю место, где исцеление станет законом. Никто не назовет твой дар проклятием. Я создам дом, в который ты захочешь войти хозяйкой».

— Больница откроется в воскресенье, Эрен. И если придворные лекари откажутся принять хоть одного бедняка — они отправятся лечить коз в северные горы. Иди, ты мешаешь работать.

Следующей ночью Александр спустился в подземелья. Там стоял могильный холод, пахло застоявшейся сыростью и экскрементами.

Он спустился туда один, без факела, ведомый лишь мышечной памятью и темнотой, которую он знал слишком хорошо. Охрана у входа даже не посмела пикнуть. В его лице не было ничего человеческого.

Он остановился у дальней, самой сырой камеры. На полу, скорчившись на пропахшей мочой соломе, лежал человек.

— Эй, — позвал Александр.

Человек вздрогнул, заскрежетал железом и испуганно вжался в угол. На его руках и ногах висели тяжелые цепи, впившиеся в застарелые раны на запястьях.

— Ва… Ваше Величество?.. — прошептал узник, закрывая лицо грязными ладонями. — Я всё отдам… Клянусь Солом! Только не бейте…

При виде этого Александр невольно потёр собственные запястья, а после достал из кармана ключ. Он подошел к решетке и сам провернул замок. Тяжелая дверь скрипнула. Король вошел внутрь, опустился на колени и протянул руки к его оковам.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он мягко.

— Долг… Пять золотых монет канцлеру Эрену за аренду ткацкой лавки… — всхлипнул мужчина. — Меня приковали три месяца назад. У меня отобрали всё: станок, нитки, даже одежу жены. Я не могу работать, Ваше Величество… Как мне вернуть долг, если я гнию здесь заживо? Руки уже отнимаются…

Александр щелкнул замком на правой руке. Металл с лязгом упал на солому. Король взял распухшее, синее запястье узника своими пальцами — теми самыми, на которых до сих пор ныли фантомные боли от цепей.

— Больше никто не будет сидеть здесь за деньги, — прошептал он. — Эрен не имеет права превращать людей в скот за долги.

На лестнице послышались торопливые шаги. В камеру влетел запыхавшийся начальник стражи, на ходу застегивая камзол.

— Ваше Величество! Что вы делаете?! Это опасный преступник… то есть, должник! По закону Марсеи имущество и тело неплательщика принадлежат кредитору до полного…

Александр поднялся с колен. Его рост, его широкие плечи и эта жуткая тишина вокруг него заставили начальника стражи захлебнуться на полуслове.

— Закон изменился, — сказал Александр и перешагнул через брошенные цепи. — С этой минуты в Марсее запрещено держать людей в кандалах за серебро. Если Эрен хочет свои пять монет — пусть идет в лавку и помогает ему торговать. А если я еще раз увижу здесь хоть одного человека, привязанного к стене за долги…

Король посмотрел на начальника стражи так, что тот мгновенно вспотел под тяжелым мундиром.

— …я прикую тебя на его место. Понятно?

— Д… да, Ваше Величество! — выдавил тот и вытер лоб рукавом.

Александр вышел из камеры, бросив на ходу освобожденному:

— Иди домой. Скажи страже у ворот, что король приказал выдать тебе серебра на кусок хлеба. Ты свободен.

К пятому сентября изменения докатились и до ратного двора. На песчаном плацу королевской гвардии стоял зной.

Александр сбросил тяжелый парадный мундир, оставшись в простой кожаной безрукавке и свободных штанах. Его грудь и плечи блестели от пота. В каштановых волосах застряла пыль. Напротив него стоял мастер над оружием — старый, покрытый шрамами ветеран по имени Брент, который учил владеть мечом еще покойного короля.

— Держи удар, мальчик! — взревел Брент, делая тяжелый, круговой выпад учебным стальным мечом.

Александр легко парировал удар. Он отскочил в сторону, перехватил меч и приставил тупое лезвие к горлу старого воина раньше, чем тот успел завершить движение.

Мастер тяжело задышал, опуская клинок, и крикнул на весь плац:

— Достаточно! Отбой!

Гвардейцы и новобранцы, сидевшие по краям плаца в тени навесов, зашумели. Среди них стоял парень — сын сапожника, которого Александр заприметил на рынке. Он завороженно смотрел на короля.

— Эй ты, парень с севера! — крикнул Александр. — Как твое имя?

Парень вздрогнул, оглянулся, указывая на себя пальцем, и неуверенно вышел вперед:

— И… Итан, Ваше Величество.

— Итан, бери меч. Иди сюда, — приказал король.

Мастер над оружием поморщился, скрестил руки на груди:

— Ваше Величество, он же простолюдин! Он даже стойку держать не умеет! Это нарушает устав гвардии! Устав требует трех лет выслуги для спарринга с королем! Регент Уильям принимал в гвардию только тех, чьи предки сражались еще при основании Марсеи. А вы… вы зовете на песок сына сапожника. Это роняет достоинство клинка.