Отчаяние нас душит.

Мама однозначно поедет в Россию через месяц, я услышал об этом, когда она разговаривала с какой-то женщиной по телефону. Если не ошибаюсь, она звала ее Нинель. Но вот теперь я точно в этом убедился. Думаю, отец будет в ярости, когда узнает...

Мне нравилась ее работа, мне нравилось то, что она всецело отдаётся ей, ведь поистине предана своему делу. И это бесценно, не каждый идет работать в ту сферу деятельности, которая лежит сердцем. Вот, например, мой учитель истории явно не любит детей. Хотя нет, у него просто паршивый характер, вот правда. Какой работодатель возьмёт такого..... Ах да... Мой отец.

- Филипп! - какой-то женский голос окликнул меня, и я в моменте испугался от неожиданности. Казалось, меня застукали за чем-то запрещенным, и это меня слегка смутило. Я повернулся и увидел Марину. Она тоже была крайне удивлена меня здесь видеть и застыла с рулонами ткани в руках, которые на первый взгляд выглядели так, что были больше самой Марины. Отчего она могла потерять равновесие и упасть.

Я замешкался, но быстро взял себя в руки и подошел к ней: - Давайте я вам помогу, чтобы не было так тяжело.

В одной руке она держала целых шесть рулонов ткани, а во второй два стакана кофе. Я удивился, поэтому и предложил помочь, хотя, по-видимому, она уже привыкла к подобному и я был здесь крайне лишним.

Но Марина лишь улыбнулась, отдала часть рулонов и сказала положить их на пол. Так просто. Просто на пол и никуда больше. Это удивило меня ещё сильней.

Эта девушка была со мной одного роста, где-то метр шестьдесят шесть, а может даже чуточку выше. Ее кудрявые темные волосы были собраны в хвост. Марина поправила очки и, сев за стол, посмотрела на меня задумчивым взглядом.

- Филипп,

позвала она меня. Наверное, Марина хотела, чтобы я объяснился, собственно, почему вообще забрёл сюда без спросу, хоть это было и необязательно.

- В общем, я...

- Тебе нравится мастерская? - спросила она, перебив меня на полуслове. Я опешил и немного замешкался. Марина выглядела такой жизнерадостной, не такой, как я. От нее словно исходили лучи света, а от меня тьма, и все равно эти лучи смогли пробиться через стену тьмы, которую я выстроил.

- Что, простите? - спросил я как бы вне решительности. Мне показалось, я ослышался, ведь ожидал услышать натации, как от отца, когда его разочаровываю. Хотя ждать не приходится, это происходит постоянно. Начиная с того, что я не так подышал в его сторону.

- Я спрашиваю, тебе нравится мастерская твоей мамы?

Улыбка на ее лице смягчило моё сердце. Я забыл обо всём, что творилось в моей голове, и ответил: - Да, очень. Это волшебное место. Но наш дом и это помещение не совместимы, вот только мама, как всегда, смогла создать что-то невероятное, и это невероятное очень мне нравится.

Почему-то она посмеялась надо мной. Хоть я и не понял, что такого из сказанного позабавило её.

- Даа, в этом вся Тия, создавать что-то прекрасное из ничего, это её талант.

Я не до конца понял эту фразу, ведь теоретически нельзя создать что-то из ничего, и это слегка меня запутало. Возможно, эта фраза имела совсем другой подтекст, а я воспринял всё слишком буквально.

Марина покачивалась на стуле, попивая свой кофе, и напевала какую-то мелодию. Мне показалось это милым, и в целом я считаю, что она хороший человек, такой же, как Отес. Они оба относятся ко мне не как к ребенку.

Я задумался о своей жизни, о родителях, и это не укрылось от Марины.

- Ты переживаешь о чем-то?

Я удивленно вытаращил на нее глаза и мотнул головой, отрицая.

- Тогда расскажи мне, о чем ты думаешь? Обещаю, я никому не скажу, ведь мне незачем этого делать.

Она похлопала по стулу, что находился рядом, чтобы я присел, и улыбнулась. Я заметил, что улыбка с её лица не спадает ни на секунду, и это выглядело немного странным, не знаю, почему я так решил, но она была чудаковатая. И эта мысль вновь меня вернула к той девочке. Я не могу перестать думать о ней, просто не могу, и почему-то совесть меня гложет, хоть я и не сделал ничего плохого.

Я сел напротив Марины, а не возле нее, ибо так мне было лучше сконцентрироваться на разговоре.

- О чем ты думаешь, Филипп? - вдруг спросила она меня взволнованным, но в то же время ласковым тоном. Я бы даже сказал, успокаивающим.

Я посмотрел на нее немного в растерянности и пожал плечами. Да, это было глупо, вот только я не мог сказать ей, точнее, я не знал, как.

- Ох, прости. Наверное, это что-то личное, а я вечно лезу в сердца других людей. Тия говорит мне, что это не самая лучшая черта моего характера... Но я отличный собеседник. Если ты хочешь поговорить, то я с радостью составлю тебе компанию.

Марина положила руки на стол и, сомкнув ладони в замочек, уставилась на меня таким взглядом, словно ждала от меня чего-то. Наверное, она была права, мне нужно было поговорить, ведь всё копить в себе стало слишком сложно.

- В общем... - начал было я, почесав затылок и уткнувшись глазами на свои колени.

Марина кивнула мне, чтобы я продолжил и перестал волноваться. Вот только это не так-то просто! Как думается.

- Вы, скорее всего, слышали об автокатастрофе, которая произошла четыре месяца назад. И сегодня буквально часом ранее я пошел на кухню, чтобы перекусить. Попутно включил новостной канал...

Я тяжело сглотнул, ведь это и правда повергло меня в шок.

- Всё в порядке, ты можешь продолжить. - сказала Марина, слегка улыбнувшись мне.

- Я увидел фотографию девочки, той самой, которая оказалась единственной выжившей в той аварии. И мне стало её жаль не только потому, что она потеряла свою семью, тех, ради которых стоит жить. Но и потому, что я ненароком обидел её... Мне так кажется.

- То есть вы уже встречались раньше? - Марина была крайне удивлена.

- Да, когда мама лежала в больнице, восстанавливаясь от травмы. Я ждал Отеса в игральной комнате, и тогда в меня врезалась какая-то девочка. Она сбила меня с ног, и мы упали, сильно ударившись лбами. По итогу эта девочка предложила мне дружить, а я назвал её чудачкой и выбежал в коридор... А после... После я услышал ссору родителей... - Я не смог продолжить дальше. Я просто смотрел на обескураженное лицо Марины, которой, видно, тоже не было что сказать.

- Мне очень жаль, что я тогда именно так отреагировал, я не хотел... Просто в тот момент все мои мысли были заняты мамой, мне было страшно.

Марина смотрела куда-то позади меня, и моё сердце было готово выпрыгнуть из груди. Ее глаза стали пустыми, и в них читалось сочувствие, но оно было адресовано не мне, а тому, кто стоял за мной.

Я обернулся и увидел Тию. Ее глаза были мокрыми от слёз, а пальцы на руках судорожно тряслись. Мне казалось, что она разочарована во мне, и я снова заставил её страдать, снова заставил сомневаться.

- Прости, мам. - лишь ответил я и, уже встав, собирался уйти прочь. Но она подошла ко мне и, раскрыв руками объятья, крепко притянула меня к себе. Это было так неожиданно, что я замешкался, но лишь на секунду, и обнял её в ответ. Слёзы текли по щекам, и я не знал почему. Почему мне так больно сейчас, что трудно дышать? Ноги подкашиваются, но я пытался твердо устоять и только сильнее прижался к ее груди. Сердце Тии, ритмично с моим, было готово взорваться, ведь его стук отдавался в ушах, отчего ком в горле становился всё больше

- Мама... - вымолвил я с хрипотой в голосе.

- Филипп, это я должна просить у тебя прощения... - произнесла Тия тихо и безмолвно. И в этот момент по телу прошлась легкая дрожь, отчего вновь спёрло дыхание.

- Прости, что избегала тебя, я думала, что так смогу уберечь тебя от отца, но сделала только хуже. Прости, сынок, прости. - эти слова вырвались криком из её горла, отчего я был в замешательстве, ведь никогда не думал, что буду чувствовать одновременно и боль, и радость лишь оттого, что кто-то скажет мне, что хотел защитить и любит.

Она упала на пол, потащив меня за собой. Я не знаю, сколько мы так сидели, но был очень рад обнять Тию.

Марина подошла к нам и, похлопав меня по плечу, предложила: может, поужинаем все вместе?

Это была отличная идея. Я обрадовался, но когда мама взглянула на меня своими янтарными глазами, отчего внутри всё затрепетало от волнения, я всё же спросил: а можно?

Она провела своей ладонью по моей щеке и ответила: конечно, можно, сынок.

Это был самый лучший вечер за последний месяц. Я был рад, искренне рад тому, что вновь за нашим кухонным столом собралась компания любящих друг друга людей. Хотя если бы нас увидел отец... Я уже представляю его выражение лица. Безразличие, холод и боль. Раньше он был другим. Но сейчас отец стал совсем занятым, и времени, чтобы чуть-чуть уделить нам внимания, у него нет.

После ужина Марина ушла наверх. Она часто ночевала у нас на чердаке, ведь там была специально выделенная для неё спальня. И когда нужно было в срок доделать эскизы, Марина часто оставалась там, помогая моей маме.

Я готовился ко сну. Умывшись, я переоделся в пижаму и лёг на кровать. Мне не хотелось ни о чём думать. Я заставлял себя просто закрыть глаза и попытаться заснуть, как делал это каждый день. Но сегодня сделать это было труднее, чем обычно.

Мои раздумья прервал стук в дверь. Это была Тия. Мама постучала, а после, легонько приоткрыв дверь, заглянула внутрь комнаты.

- Ты ещё не спишь? - спросила она меня с некой робостью и волнением, которые, на мой взгляд, были ей чужды.

- Только лёг.

Мама подошла к моей кровати и, не торопясь, присела с краю. Тия поправила моё одеяло, сильнее укутав меня, словно я был маленьким ребёнком, и молча смотрела в мои глаза. Я не знаю, о чём она думала, но атмосфера вокруг показалась мне слишком неловкой, поэтому я решил прервать эту невыносимую тишину.

- А когда ты ляжешь спать?

Под глазами у неё виднелись синие мешки, а лицо немного опухло. Я подумал, что она плакала, и мне это не понравилось. Я даже немного сердился, ведь не знаю причину маминых слёз.

- Совсем скоро, - ответила Тия, немного улыбнувшись краешками губ.

- Но это неправда, - обратился к ней я.

Мама смотрела на меня с неким волнением, и мне казалось, что вот снова из её глаз польются слёзы сильным потоком, который невозможно будет остановить.

- Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, - сказал я в надежде хоть как-то её поддержать. Но, видимо, зря, ведь мама заплакала. Снова я напортачил. Если не разозлил отца, то расстроил мать. Вечно всё выходит из-под контроля, я, как всегда, всё испортил. Нет бы провести счастливый, радостный вечер с мамой, если уж выдался случай, но нет, Филипп решил сделать по-своему и вновь за несколько часов довёл Тию до слёз.

- Мама, прости, я не хочу, чтобы ты плакала. - Я приподнялся с кровати и взял её руку, прислонив к своей щеке.

- Хочешь, я сделаю что-нибудь для тебя, всё что угодно, только, пожалуйста, прошу, не плачь, - мой голос сорвался на хрип. Я переживал. Сердце в груди стучало так быстро, из-за чего я боялся, вдруг мама услышит его стук и моё волнение передастся и ей.

- Нет-нет, ничего не нужно, - ласково ответила Тия, - я счастлива.

- То есть ты плачешь, потому что счастлива? - недоумевая, переспросил я.

- Да, я рада тому, что у меня такой замечательный сынок.

В этот момент моё сердце провалилось куда-то в даль темноты моей души.

- Я тоже тебя люблю, очень сильно. Пообещай мне, что никогда этого не забудешь.

- Обещаю, - кротко ответил я.

Тия сидела около моей кровати, сжимая мою ладонь, до тех пор, пока я не уснул. В ту ночь сон пришёл ко мне быстро.

На следующий день в школу отвезла меня именно мама. Признаться честно, моей радости не было предела, но я старался этого не показывать. И мне становилось не по себе оттого, когда я начинал думать, что всё это лишь длинный счастливый сон, который когда-то должен будет закончиться.

- Во сколько мне тебя забрать? - спросила Тия, обернувшись ко мне с водительского сиденья.

- В четыре, - ответил я на выходе из машины.

- И да, Филипп.

- Ммм, что?

- Я буду скучать, - произнесла Тия, одарив меня любящей улыбкой. А я, всё ещё не веря в происходящее, ответил: «И я тоже».

Закрыв дверь машины, я направился в здание школы.

Вход в Marymount International School Paris — старейшую международную школу Франции — выглядит именно так: когда ты подходишь к массивным кованым воротам, шум парижских улиц словно отступает на задний план. Эти высокие черные ворота с золочеными элементами и эмблемой школы внушают благоговейный трепет. За ними открывается не просто школьный двор, а настоящий оазис спокойствия и академической строгости. Так говорят все взрослые, ведь они считают школу нашим домом. Вот только я бы так не сказал. С виду элегантная обложка, а внутри прогнившие люди. Причем я имею в виду учеников школы и некоторых преподавателей, которые могут прикнуться к тебе по малейшему поводу. И это изрядно раздражает.

У самого входа установлена лаконичная, но статусная табличка с названием школы. Двери — тяжелые, выполненные из темного дерева с медными ручками, отполированными до блеска тысячами прикосновений учеников из самых разных стран мира.

Кабинет, в котором у меня должен был проходить первый урок, находился на третьем этаже, и обычно я пользовался лифтом. Но сегодня на его дверях висела ярко-желтая табличка: «Out of order». Тяжело вздохнув и поправив лямку рюкзака, я повернул к массивной лестнице.

Мне пришлось обходить левый корпус здания, чтобы подняться по лестнице в класс. Каждый раз оттуда доносились крики, и я, по своему обыкновению, никогда не обращал на них внимания. В принципе, да и незачем это было делать, если только кто-то не окликнул меня.

Подъем на третий этаж казался бесконечным. Лестничные пролеты, выполненные из светлого камня с коваными перилами, гулко отзывались на каждый мой шаг. На первом пролете еще слышались крики бегающих младшеклассников, но чем выше я поднимался, тем тише становилось в коридорах. Воздух здесь был пропитан запахом старой бумаги и полированного дерева.

На втором этаже, не дойдя всего один пролет до своего класса, я замедлил шаг. Из полуоткрытой двери одного из кабинетов донесся резкий, язвительный смех и чей-то голос, полный фальшивого сочувствия.

Именно в этот момент мой взор привлёк силуэт девочки. Поначалу я даже не поверил своим глазам, потому что раньше никогда её здесь не замечал.

Я остановился возле открытой двери кабинета и увидел толпу ребят, окруживших эту девочку.

- А правда, что твои родители умерли? - спросил какой-то пухлый мальчик.

- Ай, не толкайся. Я тоже хочу спросить, - произнесла какая-то девочка, которая пролезла через толпу.

- Мой папа говорит, что такие аварии случаются только с теми, кто слишком много о себе возомнил, — подхватила стоявшая рядом девочка, брезгливо разглядывая бледное лицо Амелии. — Теперь ты просто сиротка, выжившая «по ошибке». Скажи, каково это — знать, что ты осталась одна, потому что им там, наверху, ты была не нужна?

Я почувствовал, как внутри закипает тяжелая, холодная ярость. Я вспомнил лицо певицы из новостей, море цветов у театра и тысячи людей на митингах, которые плакали по этой семье. И здесь, в тихом парижском классе, эта трагедия превратилась в ядовитое оружие в руках детей, которые не знали пощады.

Амелия смотрела на них, так же как и я, с большим недоумением. Мне казалось, что она сейчас заплачет от такого давления со стороны одноклассников, но нет! Амелия злилась, я видел, как она хмурит брови и сжимает кулаки на обеих руках.

- Это неправда. - ответила им она.

- Я был на похоронах твоих родителей, у меня даже фотографии есть! Сейчас покажу.

И как только он это сказал, Амелия ударила этого мальчика, отчего он упал на пол, задев остальных.

Я понял, что это ничем хорошим не кончится, и, откинув портфель в сторону, забежал к ней в класс.

Я схватил Амелию за руку и только успел сказать: «Бежим».

— Эй, ты куда её ведешь? Мы еще не закончили! — крикнул Марк вдогонку,то самый пухлый мальчик, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только растерянность от такой наглости.

Ребята смотрели на нас как на ненормальных. но я лишь крепче сжал ладонь Амелии и сказал, чтобы она не оборачивалась.

я довел её до соседней двери, на которой висела табличка «Лаборатория. Закрыто», и, дернув ручку, понял, что кабинет открыт. я буквально втянул Амелию внутрь и плотно закрыл дверь, повернув щеколду.

В классе было темно и тихо. Сквозь неплотно прикрытые жалюзи пробивались тонкие полоски света, в которых медленно кружились пылинки. Здесь пахло реактивами и старыми учебниками.

мы стояли в тишине, тяжело дыша. я всё еще не выпускал её руку, чувствуя, как Амелию бьет мелкая дрожь. Она прислонилась спиной к прохладной поверхности закрытой двери и медленно сползла вниз, на пол, закрыв лицо свободной рукой. В этой пустой лаборатории, вдали от ядовитых смешков и экранов телефонов, её сдавленные рыдания наконец прорвались наружу.

Я сел на корточки рядом, не зная, что сказать, но продолжая крепко держать её за руку, давая понять: в этом пустом кабинете она больше не одна.

- Мальчик из больницы, - тихо сквозь слёзы проговорила Амелия, и я не сразу понял, что она имела в виду.

- Ты обо мне? - так же тихо спросил я. Хотя, конечно, она обращалась ко мне, ведь кроме нас двоих в кабинете никого не было.

- Теперь ты хочешь со мной дружить?

Она вытерла лицо рукавом блузки и посмотрела на меня. Амелия больше не плакала, склонив голову набок и улыбнувшись, она наблюдала за мной.

В голове вспыхнули воспоминания того дня, да так ярко, что на миг моё лицо покраснело от стыда и неловкости. Я отпустил её руку и, поправив волосы рукой, произнёс: «Да, я хочу с тобой дружить».

Казалось, в этот момент она сияла ярче солнца. В этой тёмной комнате, окутанной тьмой, Амелия позабыла о своей печали только потому, что я был рядом.

Она радостно заматала головой, и я не понимал, от неверия, что мы теперь друзья, или она, наоборот, передумала. Но тут Амелия вновь взяла меня за руку и сказала: «Спасибо, ты единственный, кто не стал говорить всякую ерунду о смерти моих родителей».

«Всякую ерунду», - пронеслось у меня в голове. Она считает, что они ей врут. Вот почему она так разозлилась. Амелия... Просто не понимает, так же, как и я, она просто не хочет верить в то, что осталась одна в этом жестоком мире.

Глава 9.Нинель. Убежать так легко,остаться сложнее.

Каждую ночь Амелия просит меня лечь спать вместе с ней и Софи. И каждый раз я придумываю новую отмазку, чтобы этого не делать. Каждый раз я смотрю ей в глаза и нагло вру, говоря о том, что у меня завал на работе и я очень устала. Но это не совсем так. Директор не нагружает меня. Он специально поменял расписание, чтобы мне было легче в школе и я могла пораньше уйти домой. Но вместо этого я подолгу сижу у себя в кабинете до позднего вечера, лишь бы хоть на секунду унять чувство вины, которое терзает меня каждое утро.

Глухой ночью она пришла ко мне, тихо отворив дверь в комнату. Я проснулась ещё до того, как Амелия вошла, ведь слышала шум её шагов, доносившийся с тёмного коридора. Она с кем-то разговаривала, говорила, что всё будет хорошо, что тётушка будет рядом. Амелия успокаивала Софи, и от её слов у меня по спине бежали мурашки! Я не хотела слушать это, мне хотелось встать и выпрыгнуть в окно. Я не знала, как сказать ей, что она в бреду и те, кого она считает живыми, скончались в той страшной аварии.

Я закрыла глаза, стараясь не заплакать, и когда Амелия вошла в комнату, мне пришлось притвориться спящей. Я так сильно зажмурила глаза, что почувствовала боль.

- Тише, Софи, тётушка спит. Амелия прислонила пальчик к губам и направилась к кровати. Она легла возле меня, а после сказала:

- София, не бойся, тётушка не будет ругаться, ложись рядом.

Она похлопала ладошкой по мягкому матрасу, и я то ли из-за волнения, то ли из-за сумасшествия, в котором оказалась, почувствовала, как прогнулся матрас! Но этого просто не может быть, София умерла. Это невозможно. Мои губы дрожали, а тело билось в колеи. Я боялась, как бы Амелия не заметила моего волнения, и тут она протянула руку и обняла меня.

- Добрых снов. Прошептала Амелия мне в затылок.

Я открыла глаза, и слёзы, которые я так упорно пыталась сдержать всё это время, полились горячим потоком по моим щекам. Мне было трудно сдерживать всё в себе, мне хотелось с кем-то поговорить. Я тоже, как и Амелия, нуждалась в поддержке, и осознание этого давило на меня больше всего. Я не могу быть собой, просто не могу. Мне надоело носить маски, я хочу уехать отсюда и начать новую жизнь, хочу, чтобы мои страдания наконец закончились, вот и всё. Ведь очень трудно нести эту ношу одной.

Я подождала, пока Амелия уснёт, и потихоньку попыталась встать. Я укрыла её одеялом и обратила внимание на место позади. В темноте на мягком матрасе, сложившись в клубочек, спала Оли. В этот момент какой-то процент моей тревожности спал, и я лишь криво улыбнулась. Это был пёсик, а не Софи.

Я зашла в ванну и, умывшись холодной водой, взглянула в зеркало, которое висело напротив, и не узнала девушку, что смотрела мне прямо в глаза. Где та жизнерадостная Нинель, которую все обожали? Мои глаза выцвели, и это было самое ужасное, ведь из небесно-голубого они стали тускло-серыми. Такими неживыми и страшными, что от собственного отражения мне стало тошно. Я выключила свет и направилась в кухню. На часах время показывало четыре утра. За окном было темно и как-то неуютно. Я взяла телефон и присела на кресло около окна. Это было так невыносимо — смотреть на спящую Амелию, которая всё ещё верила в сказку в своей голове. Но ещё труднее я переносила это одиночество, которое каждый прожитый день напоминало мне о положении, в котором оказалась моя семья.

Мне не хватает родителей.

- Мне не хватает тебя, Мишель.

Я произнесла это тихо и почти безмолвно, ведь боялась, что племянница прибежит на мой полный отчаяния крик. Я включила мобильник и, набрав номер Тии, позвонила ей.

Приложив телефон к уху, я слушала пронзительные до глубины души гудки, которые, как мне казалось, смеялись надо мной. Они что-то шептали, и в этом шёпоте я услышала голос своей подруги.

- Привет, Нинель. Не слишком ли рано ты сегодня проснулась, дорогая? - спросила она, как обычно, энергичным, занятым голосом, но в нём можно было уловить и теплоту, что говорило о заботе, с которой Тия относилась ко мне.

- Всё в порядке... - ответила я тихо, хоть и понимала, что она спрашивает совсем не об этом.

Я услышала усталый вздох в трубке.

- Ты ведь понимаешь, что так нельзя? Ты погубишь себя, Нинель.

Тия говорила очень уверенным тоном, наверное, я ей уже надоела, всё время только и делаю, что ною, конечно, это не может не раздражать.

- Я... Я просто хотела спросить, как у тебя дела? Ты ведь скоро открываешь новую коллекцию...

Она молчала, видно, я и впрямь ей уже надоела.

- Ладно, Тия, не буду тебе мешать, пока...

Я хотела положить телефон, но она ответила мне.

- Амелия снова приходила к тебе ночью?

После этих слов меня вновь начало немного трясти.

— Тия... — выдохнула я, и голос сорвался на первой же букве. Я прижала свободную руку к губам, пытаясь сдержать всхлип, но плотина рухнула.

— Нинель, хочешь я приеду? - тон Тии мгновенно сменился на тревожный.

— Я больше не могу, — прошептала я, и слезы, которые так долго сдерживала перед Амелией, хлынули градом. — Тия, я так больше не могу. Я каждый день вру ей. Амелия заходит ко мне, спрашивает, как дела, а я... Я смотрю на неё и ненавижу себя за то, что улыбаюсь в ответ. Она пытается быть доброй, а мне хочется кричать.

Я сжалась в комок, притиснув колено к груди.

— Мне приходится притворяться, что мне здесь нравится, что я привыкаю. Но я задыхаюсь. Каждое утро я просыпаюсь и секунду думаю, что я всё ещё дома, а потом вспоминаю... и эта правда бьет меня под дых. А потом я выхожу на кухню и снова начинаю этот спектакль для Амелии. Я так устала врать, Тия. Мне кажется, если я скажу правду, я просто рассыпаюсь на куски.

На другом конце провода Тия молчала, давая мне выплакаться. Я слышала только её тихое, сочувственное дыхание.

— Она думает, что я справляюсь, — продолжала я, захлёбываясь слезами. — Но я не справляюсь. И я не могу ей об этом сказать. Я не могу ей сказать, как сильно мне не хватает Мишель. Это как будто предательство — горевать в этом огромном доме моей сестры.

— Нинель, послушай меня, — голос Тии был твёрдым и тёплым. — Дыши. Просто дыши. Тебе не нужно быть сильной для меня. И тебе не обязательно быть идеальной для неё. Слышишь?

Я закрыла глаза, позволяя звукам голоса лучшей подруги немного притупить остроту боли. В этот момент, в этой тёмной комнате за тысячи миль от старого дома, я впервые за долгое время перестала играть роль. Я была просто напуганной, скорбящей девушкой, которой до смерти не хватало дома.