Отчаяние нас душит.

- Привет, Амелия. Ты уже готова отправиться домой? - спросила меня медсестра. Эта тетенька очень хорошо выглядела, а белый халатик был ей к лицу. Мне даже стало приятно проводить с ней время, хотя поначалу она казалась мне странной.

- Да, готова!

Нинель крепко сжала мне руку, отчего я подняла голову и взглянула на нее. На самом деле я хотела спросить, можно ли мне попрощаться с бабушкой и дедушкой, но почему-то я смотрела на нее вне решительности произнести это.

- Нинень фурье, не могли бы вы подписать некоторые документы насчет выписки Амелии? - попросил тетю доктор, держа в руках синюю папку.

- Конечно, - сказала она дяденьке и обратилась ко мне: - Милая, подождешь меня несколько минуточек?

Я кивнула. Ко мне подошла Шанти. Она собрала мои рисунки и сложила их в красивый розовый пакет вместе с мелками.

- Вот, держи. Это твои рисунки, думаю, ты бы хотела забрать их с собой. - Она протянула мне пакетик. - И еще я положила туда мелки.

Я забрала его из ее рук.

- Спасибо, - ответила я и, немного призадумавшись, все-таки спросила: - Можно мне попрощаться с теми бабушкой и дедушкой?

Нинель обернулась на меня и долго смотрела. Я прикусила нижнюю губу и, как бы в растерянности, не дождавшись ответа, выбежала из палаты. Я бежала, и это было так волнительно. Мне просто хотелось сказать, что это была наша последняя встреча и больше я их никогда не увижу. Не знаю почему, но мне нужно было это сделать.

Я открыла дверь и... и... их там не было. Но прошло не так много времени. Буквально минут пятнадцать, не больше. Вот только этого было вполне достаточно, чтобы они ушли. В замешательстве я встала около того самого стола, за которым они играли. Я потрогала сиденье, и они были еще теплыми, значит, они ушли недавно, а может, и несколько секунд назад. Но рядом никого не было, не могли же они взять и просто испариться.

Я подбежала к балкону и, открыв дверь, вышла наружу. Легкий, прохладный ветерок пощекотал мою спину. Глаза сами по себе немного жмурились от мороза, а мое дыхание превращалось в пар. Я хотела проверить, не ушли ли они домой, а может, стоят во дворе больницы и разговаривают с врачом или еще с кем-то. Не знаю, но мне хотелось в это верить. В итоге их там не оказалось.

Я опоздала и не попрощалась с ними. Вот только почему это было так важно для меня, мне было непонятно. Просто в груди что-то неистово болело и жгло. Голос в моей голове говорил, что так надо. Это естественно. Хотя эти люди были незнакомцами, которые играли в настольную игру. Они никто для меня, но в то же время они для меня все. И как объяснить это чувство, я не понимаю. Как будто эти бабушка и дедушка — мои родители, только в далеком будущем. Почему же я так считаю, почему моя совесть не может их отпустить...

- Амелия! Снова ты заставляешь меня переживать, - кричала позади Нинель, - зачем ты вновь убежала сюда!?

Она затащила меня обратно в помещение, схватив за руку. Я почувствовала, как к щекам прилила кровь, и мне стало теплее. Тетушка присела рядом со мной, чтобы наши глаза были на одном уровне, и приложила свои ладони к моему лицу. Они были такими нежными, как зефирка, и очень горячими. Мне стало намного лучше.

- Не делай так больше, я волновалась. Я очень сильно люблю тебя, а ты заставляешь меня нервничать.

Она смотрела на меня с тревогой. Я заметила, что у нее был немного неряшливый вид. Ее длинные, прекрасные золотые волосы почему-то были собраны в взъерошенный пучок. Синие, помятые джинсы и черный свитер делали ее образ очень угрюмым. Если Нинель так выглядит из-за меня, то я не хочу, чтобы моя тетушка волновалась по пустякам.

Я взяла ее ладони в свои и сказала: «Прости, я не хочу видеть тебя такой грустной. Поэтому буду делать все для того, чтобы тетушка выглядела веселой, как раньше».

Нинель улыбнулась мне, но все равно эта улыбка была не такая, какой мне хотелось ее видеть.

- Вот так нужно! - Я потянула ее за рукав свитера и показала, как нужно улыбаться. Уж я-то в этом знаток. Только вот почему-то тот мальчик был не особо в восторге от моей душераздирающей ухмылки. Ладно, если я его встречу хотя бы еще раз, то заставлю пожалеть о том, что он не захотел со мной дружить.

«Хи-хи-хи-хи-хи».

Наконец, увидев мое самодовольное лицо, Нинель посмеялась от души. Наверное, ее рассмешило то, как я скорчила брови. Значит, миссия выполнена, и можно ехать домой.

- Пойдем домой? - спросила я как-то нерешительно.

- Да, давно уже пора.

По выходу из больницы нас ждал дядюшка Роберт. Давно я его не видела. Он был очень симпатичным, и я не могла понять, почему у такого человека нет пары. Мне искренне хотелось найти ему вторую половинку. Вот правда, это не выходило у меня из головы. Я не хочу, чтобы к 60-ти годам он был одиноким пожилым дедулей.

- Здравствуйте, дядюшка Роберт, - поздоровалась я с ним, пока Нинель пристегивала мой ремень безопасности.

- Привет, принцесса, - он повернулся ко мне с широкой улыбкой на лице. От него исходило тепло, такое родное. Мне даже стало его жаль. Он постоянно один. Теперь буду приглашать его к нам на чай с пироженными.

Как только Нинель села на переднее пассажирское место, мы рванули в путь.

- Может, заедем к дедушке Пасхалю? - спросила она меня.

Это была отличная идея и повод остаться Роберту у нас. Так что со злорадствовающе-счастливой ухмылкой я кивнула ей с полным согласием. Долго ехать нам не пришлось, и вскоре мы оказались на месте. Заснеженный Париж мне нравился больше всего своим великолепным пейзажем. Это было что-то поистине восхитительное и прекрасное.

- Ну что ж, мы на станции под названием «Пекарня дедушки Пасхаля». - Произнесла чуть торжественно Нинель.

Я отстегнула ремень и сама открыла дверцу машины. Роберт вышел покурить и сказал, что будет ждать нас снаружи. А я, взяв Нинель, подругу, с гордо поднятой головой была полностью готова пойти исследовать чудесный мир сладостей. Дверь тихо звякнула колокольчиком — маленький звонок, который всегда обозначал короткую паузу в ритме города и момент, когда внутри начинается своя теплая жизнь.

Внутри было тепло, как в ладонях: влажный аромат свежего теста, сливочного масла и карамелизованного сахара обволакивал их в тот же миг, как только подбородки опускались от холода. Тонкий туман пара от кофейной машины поднимался над стойкой, где ряды булочек блестели, словно маленькие золотые островки. По стенам — деревянные полки, на них — корзины с багетами, покрытыми корочкой, и стеклянные банки с печеньем. Поверхность прилавка была посыпана мукой, на ней лежал скребок с темными пятнами от теста и сахара.

Пасхаль стоял за прилавком в белом фартуке, руки у него были в муке, на лице привычная приветливая усталость. Его взгляд задержался на мне с легкой, почти невысказанной нежностью, и я махнула ему рукой. В пекарне играла тихая французская песенка по радиоприемнику; где-то в углу мешался звук миксера, в дверном проеме прохожие шуршали плащами. Несколько постоянных клиентов сидели у стойки с чашками кофе, разговаривая по-деликатному, так, чтобы разговор не ворвался в интимность чужой печали.

- Вау, как вкусно пахнет! - призналась я. Ведь запах свежей выпечки нельзя было ни с чем сравнить.

Я стояла на носочках, глядя на витрину: круассаны, сверкающие слои, булочки с корицей, рогалики с шоколадной начинкой. Глаза у меня светились, как у ребёнка, который впервые увидел сказку на прилавке. Нинель мягко поправила мне шарфик и позволила самой выбрать одну маленькую булочку.

- Я хочу эту! Ох, и эту, и вот эту тоже! - Я тыкала пальцем на все красивые булочки, которые только смогла разглядеть. - Нет! Я хочу их все! - твердо заверила я.

Нинель почему-то рассмеялась, прикрыв рот ладошкой, и нежно похлопала меня по головке.

- Крис, не мог бы ты обслужить двух прекрасных дам, которые украсили мою пекарню своим визитом? - Крикнул Пасхаль какому-то молодому человеку. Когда он увидел меня, то ласково улыбнулся.

- Привет. Меня зовут Кристиан, сегодня я к вашим услугам! - сказал он своим властным, приятным голосом.

- Вам бы сказки мне читать перед сном, ведь ваш голос очень успокаивает. - сказала я, ни о чем не задумавшись, и указала на булочки, которые хотела бы скушать. - Вот эти мне очень понравились!

Я посмотрела на Нинель, и почему-то ее лицо покраснело. Я подумала, что это от жары, которая стояла в помещении, и лишь игриво дернула ее за пальто, но она смотрела не на меня, а на этого молодого человека с приятным голосом. Я бы даже сказала, что он у него вкусный, хотя нет, так сказать явно нельзя. Наверное, мне просто очень сильно хочется кушать, вот и лезут глупые мысли в мой мозг. Он вообще у меня странный, все время говорит какую-то дичь, а я повторяю. Но мне нравится, мы с ним одно целое, хоть и немного чудноватое целое.

Я смотрела то на Нинель, то на Кристиана, а они друг на друга, и я не могла понять, что здесь происходит. Поэтому мне пришлось спросить: - Тетушка, ты тоже хочешь, чтобы Кристиан читал тебе сказки перед сном?

Я склонила голову на бок и пыталась понять, о чем она думает в конце концов. Но после моих слов цвет ее лица стал напоминать белый лист. Вот прям белый-белый, как снежок на улицах Парижа. Я посчитала это забавным.

- Милая, не говори ерунды. Заверните нам, пожалуйста, круассан, вот этот прямоугольный рогалик с шоколадом, булочку с корицей, только именно ту, что закручена в спиральку с полосками корицы, и маленький бриош с изюмом.

- Будет сделано, мадемуазель. - Еще немного задержал взгляд своих больших черных глаз на Нинель и стал упаковывать булочки.

- Милая, пойдем возьмем кофе. - Обратилась ко мне тетушка.

- Но вы можете попросить меня... - Сказал Крис.

- Нет, спасибо, я хочу попросить дядюшку Пасхаля. К тому же вы заняты тем, что складываете булочки в бумажный пакет для моей племянницы.

С одной стороны, она была права, но с другой... Этот дядя очень мне понравился, и отходить от того, у кого такой вкусный голос, мне бы не хотелось. Вот только Нинель схватила меня за руку и чуть ли не сильком утащила немного в сторону.

Дедушка Пасхаль все это время наблюдал за происходящим с очень хитрой улыбкой. И когда Нинель хотела попросить у него эспрессо, он сам ей его протянул, не успела она открыть и рта.

Она очень сильно удивилась, но произнесла: «Спасибо».

И, не отпуская моей руки, мы понеслись со скоростью света на выход. Только вот мои булочки остались в пекарне. Я шла следом за тетушкой и не понимала, куда мы так спешим.

- Тетушка...

Я пыталась до нее достучаться, но не получалось. Она молчала, и когда мы уже подошли к машине, нас окликнул Кристиан.

- Мадемуазель! Вы забыли выпечку для своей племянницы! - Он вышел на улицу без верхней одежды, в одном лишь свитере и брюках.

Увидев его, я тут же высвободилась из пут Нинель и рванула к спасителю с прекрасным голосом. Тетушка побежала следом, окликнув меня. Моему счастью не было предела, когда этот чудесный человек вручил в мои маленькие ручки пакет со сладким сокровищем.

- Спасибо, Кристиан. - Я смотрела на него глазами, полными блеска.

- Это моя работа. - Он потрепал меня по макушке и ущипнул за нос. Хоть мне и никогда не нравилось, когда так делала тетушка, но от этого сказочного принца я была в восторге.

К нам подбежала Нинель и с испуганными глазами смотрела на Криса. Но в то же время в ее взгляде я заметила немного смущение и волнение. Словно она уже знала этого человека. Ведь рядом с ним она вела себя как-то не по-нинельски. То есть сама не своя.

- Вы забыли выпечку... - Тихо произнес он.

- Да, я услышала. Спасибо еще раз...

- Ну-у-у, поехали домой? - спросила я, уплетая рогалик с шоколадом. Я не смогла удержаться и решила, что не дотерплю до дома. Вообще я не виновата, это все приятный сладкий запах, исходящий из пакета.

- До встречи, - сказал Крис, обратившись к нам. Наверное, он имел в виду, что мы встретимся еще раз в пекарне Пасхаля, и я была этому очень рада.

С полным ртом я подошла к нему и вместо того, чтобы сказать «До свидания», я протянула ему руку.

Он смотрел на мою маленькую ладошку с искреннем удивлением и на несколько секунд впал в ступор. Я еще откусила кусок рогалика и немного потрясла рукой. Мне казалось, что он не знает, что нужно делать, и вопросительно взглянула на него, склонив голову на бок.

Я тяжело вздохнула. Вот почему этих взрослых нужно всему учить! Я взяла ладонь Нинель и ладонь Кристиана, сжала их и кивнула головой, промычав: «Так надо!»

Почему-то в этот момент Кристиан пропустил легкий смешок, а тетушка потупила взгляд в пол. Я вновь протянула руку, и теперь Крис пожал ее и мне в знак прощания.

И я счастливая побежала к Роберту. Он стоял около машины и ждал нас. А когда я подбежала к ней, он открыл мне дверцу, и я благополучно запрыгнула внутрь, а после он помог Нинель.

По приезду домой я угостила Роберта круассаном, тетушка сделала ему кофе, а мне навела травяной чай. Я была рада наконец оказаться дома! Я понеслась наверх, пока они возились в кухне. Зайдя к себе в комнату, я повесила куртку на вешалку в шкафу и переоделась в домашнюю пижаму. Думаю, что нужно угостить и Софию булочкой. Ведь она моя маленькая сестренка, о которой я должна заботиться. Так же, как и Нинель до сих пор заботиться о моей маме.

Я прошлась чуть дальше по коридору и сначала постучала, прежде чем войти к ней в комнату. Я открыла дверь. Кровать была аккуратно застелена, шторы полностью задвинуты и не пропускали свет. Я сначала решила, что ее здесь нет, но пройдя вглубь комнаты, я увидела, как маленькая Софи сидит за своим столиком и собирает мазайку.

- Софи, - позвала я, но почему-то она не отозвалась. Я подумала, что она не услышала меня, и подошла поближе. На ней был голубой сарафан, такой красивый, как небо.

- Я принесла тебе булочку с корицей. Мы заезжали в пекарню Пасхаля.

Достав из пакета выпечку, я протянула ее ей, и только тогда София повернулась ко мне лицом. Но оно было каким-то серым, каким-то другим. Возможно, мне просто так мерещилось после долгих недель в больнице.

- Спасибо, но я не хочу, - ответила она мне.

Это было странно, ведь она никогда не отказывалась от выпечки, которую привозили родители. Я долго смотрела на нее. На ее спину, на то, как она сосредоточна собирает мазайку. И что-то словно было не так. Но что именно, я не понимала.

Я спустилась вниз и, войдя в кухню, села рядом с Робертом. Они обсуждали работу тетушки. Оказывается, все это время она была в отпуске, и на следующей неделе ей нужно будет выйти на работу.

- Милая, все хорошо? - спросила она меня.

- Да, всё в порядке, просто София отказалась от булочки, которую я ей предложила. Она выглядела как-то иначе, и я подумала, что она приболела. Но я не хочу, чтобы она болела, ведь это очень опасно, - я быстро протороторила слова, которые бурным потоком поступали мне в мозг, и взглянула на Нинель. Она смотрела на меня очень обеспокоено, и гримаса на ее лице изменилась. Переглянувшись с Робертом, она села на стул подле меня, положив свою ладонь мне на плечо. - Амелия, а где ты ее видела?

Я вопросительно посмотрела на тетушку, не понимая, к чему подобный вопрос.

- Она в своей комнате. Что-то не так?

- Нет, милая. Просто я думала, что тетя Тия завтра привезет ее вместе с Оли.

Я не могла понять, что Софи забыла у Тии, ведь если б они поехали к ней, они бы взяли меня с собой.

- Но что они там делают?

Нинель молча смотрела на меня, словно подбирала слова. Но к чему такая осторожность? Ведь она знала, если она не даст мне четкий ответ на вопрос, я разозлюсь.

- Твои мама и папа вместе с Софи ездили на выставку Тии, а после уехали по важным рабочим делам. Она пригласила и нас с тобой, но ты заболела, и мне пришлось все время быть рядом. Ведь я люблю, родная.

Она провела рукой по моей щеке.

- Но почему родители не остались со мной? Получается, они не любят меня? - спросила я, и на глазах выступили слезы.

- Ох, нет-нет, Амелия, я не это имела...

- Они звонили каждый день и спрашивали, как у тебя дела, что ты кушала и не скучно ли тебе в больнице, - ответил Роберт. От волнения его пальцы на руках немного содрогались.

- Правда?

- Правда, правда, могу даже на мизинчиках поклясться, - сказала Нинель и крепко обняла меня, притянув к груди.

Как ни странно, но в ее объятьях я чувствовала себя намного лучше. Я уткнулась ей в шею своим носиком, и по какой-то непонятной мне причине слезы, что постепенно скапливались в моих глазах, выступили наружу. И я заплакала сильно-сильно, насколько могла. Нинель прижала меня еще крепче. Я чувствовала, как она гладила меня по спине, и как сердце беспощадно пропускало каждый удар.

Дядюшка Роберт встал со стула и, дотронувшись до плеча Нинель напоследок, вышел из кухни, а после надел верхнюю одежду и покинул наш дом.

В тот день спать мы легли все вместе. Втроём. Я,Софи и Нинель.

Глава 8.Филипп.Утраченное не вернуть.

Я сидел на стуле в своей комнате за огромным столом и читал книгу «Повседневная жизнь Версаля при королях» — книга Жоржа Ленотра, которая погружает читателя в обыденную жизнь французских королей, протекавшую под сводами Версаля. И параллельно с этим на столе лежало еще множество книг, в которых повествовалось о революции Франции... Например, одна из них:

«Социалистическая история Французской революции» — шеститомный труд Жана Жореса, посвящённый Великой Французской революции. Я бы не сказал, что мне интересно читать подобные книги в данный момент. Но отец позаботился о том, чтобы Жак Жюле внёс повторение этих книг в моё расписание. Как скучно сидеть в этой комнате днями напролёт взаперти и читать то, что совсем не лезет в голову.

Мне бы хотелось уйти отсюда куда-нибудь, хотя бы просто прогуляться на улице. Этого было бы вполне достаточно.

Моя мама каждый день куда-то уходит. После той ссоры в больнице мои родители больше не разговаривали. Словно они стали друг для друга чужими. Точно незнакомцы, знавшие друг о друге всё... Мне больно видеть их такими. И я честно не понимаю, почему подобное происходит с моей семьёй, с нами.

Я положил книги на книжную полку, расставляя их в алфавитном порядке. Такая уж у меня привычка. Если они будут стоять по-другому, то это вызовет у меня дикий дискомфорт.

На часах время показывало около восьми вечера. Мои занятия закончились час назад, и я бесконечно был этому рад, ведь за эту неделю я очень сильно вымотался, как морально, так и физически.

Дома никого не было. Ни родителей, ни прислуги, ни надоедливых преподавателей, от которых меня уже начинало тошнить. Вообще это странно, что Тия и Одиль перестали возвращаться на ужин, дабы провести его со мной. Ведь это был единственный момент, единственный час, когда я чувствовал себя нужным. Когда мы могли чувствовать себя семьёй. Но они лишили меня даже этого.

Я вошел в кухню и открыл холодильник. Взял багет, ветчину, сыр и решил сделать себе сэндвич. Думаю, к нему подойдет стаканчик теплого с мёдом молока. Это был отличный перекус перед сном.

Я включил телевизор, который висел на стене прямо напротив стола. И включил первый попавшийся канал. Это был канал новостей, и комнату наполнил тревожный шум прямого эфира. На экране, на фоне огромного портрета оперной дивы Мишель, мерцала надпись: «Трагедия, потрясшая мир».

— Мы продолжаем следить за новостями вокруг страшной аварии, произошедшей этим летом, — произнесла ведущая, чье лицо выглядело непривычно суровым. — Стали известны окончательные подробности катастрофы, случившейся 20 июля. В тот роковой день автомобиль знаменитой оперной певицы Мишель вылетел с трассы. В машине находилась вся семья: сама артистка, её супруг и две их дочери.

Я сделал себе на первый взгляд очень даже вкусный и примечательный сэндвич. Разогрев молоко, я налил его в стакан и сел за кухонный стол.

— К огромному сожалению, спасателям не удалось спасти всех. Мишель, её муж и одна из дочерей погибли на месте. Единственной выжившей в этой страшной катастрофе оказалась их вторая дочь.

Я знал об этой аварии, ведь весь город последние четыре месяца и говорит только о ней. Но когда на весь экран телевизора показали фотографию девочки. Той самой выжившей, я оторопел...

Светло-русые волосы, небесно-голубые глаза и это до непривычности милое и чудноватое личико. Это была она... Та самая девчонка, которая чуть не сбила меня с ног, когда моя мама лежала в больнице и восстанавливалась от травмы. Тогда вся моя и так «превосходная» жизнь дала сбой в системе и стала ещё хуже. Несколько месяцев я живу в этом аду, который, как мне кажется, уже никогда не прекратится, а станет только усугубляться.

— Смерть любимой певицы вызвала беспрецедентную волну скорби, — продолжила ведущая. — С самого утра во многих городах начались масштабные митинги и акции памяти. Тысячи людей вышли на площади с портретами Мишель и её семьи. Люди несут белые розы, зажигают свечи и требуют объявить национальный траур. В толпе слышны записи её лучших арий. Поклонники говорят, что с уходом Мишель мир лишился не просто великого голоса, а частицы света.

Значит, не я один страдаю изо дня в день, наслаждаясь невыносимым одиночеством. Я вспомнил, как нагрубил ей. Этой девочке, которая лишилась единственного счастья в этой жизни — своей семьи. Мне стало ее жаль, ведь моя реакция на ее невинные извинения была омерзительной. Да, я испугался. Да, я оторопел. Но вести себя так высокомерно... Это просто хамство.

На душе стало как-то гадко, и весь аппетит сразу пропал. Отложив сэндвич, я выключил телевизор и, потушив свет в кухне, направился на третий этаж нашего особняка. Там находилась мамина мастерская. Мне не запрещалось туда заходить, но сейчас я сделаю это впервые. Наверное, из-за того, что наш дом кажется таким устрашающим и одиноким, мастерская Тии была единственным светлым местом, где я мог вновь почувствовать себя живым.

Я потянул за ручку, и дверь поддалась мне очень легко, словно так и должно было быть. Помещение было огромным, настолько, насколько я даже вообразить себе не мог.

Первое, что бросается в глаза — огромные скошенные окна, занимающие почти весь скат кровли. Через них видно бесконечное море серых цинковых крыш Парижа и далекий, окутанный дымкой силуэт Эйфелевой башни. Солнечные лучи прорезают воздух, в котором танцуют едва заметные ворсинки дорогого шелка и тончайшего кашемира.

В центре мастерской стоит исполинский раскройный стол из темного дерева, заваленный эскизами, обрезками кружева и россыпями перламутровых пуговиц. По всему пространству, будто безмолвные стражи, застыли манекены. Один из них облачен в незаконченное платье цвета ночного неба; булавочные головки на его корсаже вспыхивают, как крошечные звезды.

Вдоль стен тянутся бесконечные стеллажи. На нижних полках громоздятся тяжелые рулоны ткани: тяжелый бархат, струящийся атлас и невесомый фатин, свисающий до самого пола подобно застывшим водопадам. Верхние полки заняты винтажными шляпными коробками и сотнями катушек ниток, рассортированных по цветам так идеально, что они образуют радужный градиент.

В углу, под массивной деревянной балкой, сохранившей отпечаток старины, притаилось уютное кресло, обитое потертой кожей. Рядом на маленьком столике — вечно недопитая чашка остывшего эспрессо и стопка журналов «Vogue» тридцатых годов. Воздух здесь пропитан особым ароматом: запахом мела, разогретого утюга, дорогого парфюма и едва уловимой ноткой лаванды.

Здесь царит вдохновенный беспорядок. Кажется, что стоит закрыть дверь, и ткани сами начнут сплетаться в невероятные наряды, ведомые духом моды, который живет в этом парижском поднебесье.

Я прошел чуть дальше, и моё внимание мгновенно приковывает манекен, стоящий чуть поодаль от остальных, прямо в круге яркого света. На нём — дерзкое, почти вызывающее платье, в котором безошибочно узнаётся эстетика восьмидесятых.

Это настоящий гимн эпохе диско и избыточной роскоши. Платье выполнено из переливчатой тафты глубокого цвета «электрик», которая при каждом движении воздуха шуршит, будто перешёптываясь о закрытых вечеринках прошлого. Силуэт поражает своей геометрией: гипертрофированные, острые плечи, созданные с помощью массивных подплечников, заставляют хрупкий манекен выглядеть властно и уверенно. Тонкая талия стянута широким лаковым поясом, а асимметричный подол — короткий спереди и переходящий в пышный каскад складок сбоку — напоминает о временах безумных танцев до рассвета.

Рядом с манекеном, на небольшом мудборде, приколоты фотографии заснеженной Красной площади, эскизы меховых накидок и исписанные быстрым почерком листы. На одном из них ярко-красным маркером обведена дата и подпись: «Show in Russia – 1 month to go».

Тия явно готовит нечто особенное для московского подиума. В этом платье чувствуется идеальный баланс между парижским шиком и той ностальгической яркостью, которую так ценят в России. Рядом с платьем на столе лежат крупные клипсы, залитые золотом, и массивное колье — финальные штрихи образа, который ровно через месяц должен взорвать подиум в свете софитов.