Отчаяние нас душит.

— Поговори со мной ещё, — попросила я, вытирая лицо рукавом рубашки. — Просто рассказывай что угодно. Только не вешай трубку. Мне нужно знать, что где-то ещё остался настоящий мир.

- Нинель, я так подумала, и мне в голову пришла очень забавная мысль, ты готова её услышать?

- Всё что угодно.

- Меня позвали в Россию, чтобы я создала костюмы для актёров в рамках одной из значимых оперных постановок. И я подумала, что неплохо было бы открыть новый показ мод в Москве! Я слышала радостные возгласы Тии, она была очень воодушевлена этим предложением.

- Я очень рада за тебя, это отличная возможность показать, на что ты способна.

- Нинель, я хочу, чтобы ты и Амелия отправились со мной. Что ты скажешь на это?

Я растерялась, ведь здесь у меня работа, дом, Амелия и вся моя жизнь.

— Не знаю, что ответить. Предложение действительно заманчивое, но я не могу согласиться.

- Нель, прекрати. Ты встретишься с родителями, и мы прекрасно проведём время. Я понимаю, как тебе нелегко. Ты мечтаешь начать новую жизнь, но здесь это невозможно. Не держи прошлое в себе, лучше поехали со мной, и у вас с Амелией появится светлое будущее.

- Я... я... подумаю, ладно? Но обещать ничего не буду.

- Хорошо, этого мне достаточно.

Тия поделилась со мной историей о Филиппе. Сначала я была удивлена, ведь раньше она никогда не говорила о своем сыне. Но теперь, когда между ними упала стена непонимания, ей стало гораздо легче. Я искренне порадовалась за нее. Всё когда-нибудь завершается, но за финалом всегда приходит новое начало.

- До встречи, дорогая. И пусть этот день принёс тебе только хорошее. - энергично произнесла Тия.

- Только хорошее. - посмеялась в трубку я.

- Я люблю тебя, Нинель.

- Теперь я поняла, что мне от тебя никак не отвязаться... Я пожала плечами и улыбнулась, позабыв о всех переживаниях.

- До встречи, Тия.

Я повесила трубку и пошла приводить себя в порядок. Приняла горячую ванну, чтобы расслабиться и снова прийти в форму. Ведь сегодня, как мне казалось, предстоит долгий день.

На часах время показывало шесть утра. Я быстренько переоделась, высушила волосы и пошла на кухню, чтобы приготовить завтрак для Амелии и выпить чашечку эспрессо.

Пока завтрак медленно остывал на столе, я решила пойти и разбудить Амелию. В конце концов, нам нужно начинать жить дальше. Хоть у нас выходит и плохо, но всё же я пытаюсь стараться. Подойдя к двери своей спальни, я услышала, как Амелия с кем-то разговаривает по телефону. Точнее, как я поняла, трубку никто не взял, и она просто записывала сообщение, которое после отправится на голосовую почту моей сестры...

- Привет, мамочка. У нас всё хорошо. Я уже выздоровела и сегодня пойду в школу. На самом деле, я очень рада этому, ведь соскучилась по одноклассникам. Амелия немного помолчала. Мне захотелось зайти к ней и обнять, но я просто не могла, пока не могла. - Мам, почему ты молчишь? Я каждый день пишу вам с папой, и раньше ты хоть как-то пыталась связаться со мной, а сейчас ты даже не отвечаешь на мои сообщения... Я... Я... Сделала что-то не так? - Её голос дрогнул, и я почувствовала себя виноватой перед племянницей, потому что на те наивно-детские сообщения отвечали не родители, а я.

Тогда в полицейском участке мне отдали вещи Камиля и Мишель, точнее то, что от них осталось. И всё это время Амелия думает, что родители в командировке, и пишет им смс. Глупо, конечно, надеяться, что она всё поймёт в скором времени, но я просто хотела хоть на миг позволить ей думать, что всё хорошо, как и прежде.

Я не знаю, сколько ещё мне потребуется притворяться, но, наверное, Тия была права, нам всё же стоит уехать отсюда. От всего этого безумия.

- Пока, мамочка, я вас очень сильно люблю, я позабочусь о Софи и о тётушке, пока вас не будет!

Некоторое время я всё ещё простояла за дверью, а после, собравшись с духом, зашла в комнату.

- Моя милая Амелия, пора завтракать. Ты ведь не хочешь опоздать в первый же школьный день, не правда ли?

Я обвела взглядом комнату и увидела Олли, лежащую на кровати.

Я присела рядом с ней и накрыла её одеялом, как и Софи. Это выглядело необычно, но для большей убедительности я подложила подушку, чтобы казалось, будто рядом с собачкой лежит кто-то ещё.

- Пойдём скорее, чтобы не разбудить Софи.

Произнесла я шёпотом, приставив пальчик к губам.

Амелия кивнула мне, и мы на цыпочках покинули спальню. В эту секунду я выдохнула с облегчением, хоть и моё сердце бешено колотилось в груди.

Пока она умывалась и чистила зубы, я позвонила Роберту.

- Здравствуйте, пожалуйста, отвезите Амелию в школу. Забрать её нужно в 16:00. И, Роберт, побудьте с ней дома до того момента, пока я не приеду с работы. Буду очень благодарна, если вы выполните эту просьбу.

- Но, Нинель, я могу отвезти вас двоих, это ничуть не затруднительно. Я буду только рад.

Знаю, вот только я не хочу этого. Мне нужно побыть одной.

- Спасибо, но лучше будет, если я вызову такси.

- Мадмуазель Нинель. Мне не сложно, это моя работа.

Его тон был убедительным и спокойным, прям как у моего отца.

- Нет, поверьте мне, так будет лучше для нас всех. Вы выполните мою просьбу?

- Разумеется, до вечера, Нинель.

Я убрала телефон, и тут появилась Амелия. Она была потрясающе красива в новом белом классическом сарафане с кружевными рукавами и воротничком.

— Вау, Амелия, ты просто очаровательна! Не принцесса ли ты из какой-нибудь сказки?

Она засмеялась и, взглянув на меня, добавила:

— Если я принцесса, то ты моя тётушка-королева.

Я поцеловала её в лоб, и мы направились в кухню. После завтрака к нам приехал Роберт. Он вошел в дом именно в тот момент, когда я помогала Амелии надеть верхние вещи. На улице было холодно, как-никак зима все-таки.

- Тебя отвезёт дядюшка Роберт, а после окончания уроков привезёт домой. Если захочешь, можешь сказать ему, чтобы вы заехали по пути в пекарню дедушки Пасхаля. - Я ещё раз чмокнула её в щёчку. На что она, раскрасневшись, улыбнулась мне.

- Думаю, он будет рад нас видеть. - С хитрой моськой ко мне обратилась Амелия и, подмигнув, взяла Роберта за руку.

- До встречи, мадмуазель Нинель.

- До вечера. - Отозвалась я.

Двери закрылись, и я снова ощутила одиночество, которое так долго скрывала в себе. Стены этого огромного дома, казалось, давили на меня, ведь я чувствовала себя здесь чужой. Нам нужно вернуться в Россию, к моим родителям. Это будет самое правильное решение, на которое я способна.

Накинув сверху пальто, я вышла на улицу. Знойный ветер немного моросил, но мне нравилось ощущать его порыв на своем лице. Хотя бы это доказывало мне, что я всё ещё жива.

Такси приехало быстро, чему я была очень удивлена, ведь по обыкновению это занимало больше 10 минут.

- Здравствуйте, месье, мне в местную школу искусств, пожалуйста.

За рулём находился мужчина непривлекательной наружности, что сразу вызвало у меня беспокойство. Он даже не удостоил меня взглядом, а просто продолжил движение вперёд. На вид ему было около 40–45 лет, он напоминал Роберта, но если Роберт был настоящим красавцем, то этот мужчина вызывал лишь неприязнь.

Под тихий рёв автомобиля мы отправились в путь.

Мы ехали дольше, чем следовало, и я уже начала беспокоиться, когда он свернул на школьную стоянку. Я потянулась к двери, чтобы открыть её, но она не поддалась. Я попробовала снова, но всё было бесполезно.

— Месье, вы заблокировали дверь? Ручка не двигается, — сказала я.

Он молча вышел из машины. Я достала телефон, стараясь как можно быстрее набрать номер Роберта. Кто знает, что у этого мужчины на уме? Вдруг он какой-то маньяк?

Но тут открылась дверь.

- Мадмуазель, нужно было посильнее надломить ручку. Машинёшка-то у меня старая, не всегда хочет работать как надо.

Я сунула телефон в сумку и быстро вышла из машины.

- До свидания, - сказала я ему на прощание в надежде больше никогда не увидеть его лицо. Вот только то, с какой пугающей улыбкой он смотрел мне вслед, не давало покоя.

Господи, есть же такие идиоты. Ладно, если он и привёз меня сюда, то, по-видимому, не собирался ничего делать. И с этой мыслью я вошла в здание школы.

На пороге в меня сразу врезалась Аделина. Она выглядела такой уставшей и удивленной, но после секундного смятения сразу же набросилась на меня с очень крепкими объятьями.

- Профессор! Мы так скучали! Так скучали! Здесь без вас стало так неуютно, каждый себе места не находил, честное слово, школа стала пристанищем для призраков оперы! Все вокруг ходили с такими бледными лицами, что мурашки по коже бежали лишь от одного взгляда на них, - протараторила балерина. Её розовые пуанты, как и раньше, были безупречны. Небрежный пучок на голове и нежно-розовое боди подчеркивали её фигуру. От Аделины исходил сладкий запах конфет.

Она показалась мне такой взрослой девушкой, хоть я и помню тот момент, когда она только-только вступила на порог нашей школы.

Я обняла её в ответ.

- Не проводишь меня в кабинет? - спросила я ласковым тоном, взяв её под руку, как давнюю подружку.

Она лишь кивнула, так отчаянно пытаясь сдержать слёзы. - Конечно, профессор.

Я глубоко вдохнула, поправила строгий воротник черного платья и толкнула дверь.

В классе мгновенно стихли приглушенные разговоры и шорох нотных листов. Десять учеников — надежда французской сцены — замерли. В воздухе пахло канифолью, старым деревом рояля и едва уловимым ароматом свежих цветов.

- Доброе утро, мадемуазель, - почти шёпотом произнес Реми, самый талантливый тенор курса, и первым сделал шаг вперед.

На его лице читалась не просто вежливость, а искренняя, щемящая боль. На краю моего стола стояла ваза с белыми лилиями — любимыми цветами Мишель. Ученики не решались начать громко соболезновать; они знали, что я, их наставница, предпочитаю сдержанность, но их глаза говорили за них. В них было преклонение перед талантом великой сопрано и глубокое сочувствие той, что осталась одна.

- Мы не ждали вас так рано... - тихо сказала Розали, шмыгнув носом. - Мы так... Нам так жаль. Франция осиротела без её голоса.

Я коснулась лепестка лилии. Пальцы слегка дрожали, но я нашла в себе силы улыбнуться — бледной, призрачной улыбкой.

- Спасибо. Мишель всегда говорила, что музыка не терпит пауз, даже если сердце разбито. Она бы не простила мне пропущенный урок. Садитесь.

- Аделина, большое спасибо за то, что не оставила меня одну. Если хочешь, можешь сесть за заднюю парту рядом с Розали.

Она кивнула и присела со своей близкой подругой. Они всегда были не разлей вода, хоть и учились в разных классах.

Я прошла к роялю, и звук моих шагов эхом отозвался в высокой зале. Ученики поспешно заняли свои места, стараясь не шуметь.

- Сегодня мы работаем над «Casta Diva» из «Нормы» Беллини, - мой голос окреп, хотя в глубине души всё еще выл ветер. - Вы знаете, это была её коронная ария. Давайте попробуем передать ту молитвенную чистоту, которую Мишель вкладывала в каждый вдох.

Я села за инструмент и ударила по клавишам. Первые аккорды — прозрачные, как слезы, — заполнили кабинет. Розали встала в центре комнаты, сложила руки на груди и начала петь.

Сначала голос девушки дрожал от волнения и близости чужого горя, но я остановила её взглядом.

- Не жалей меня своим пением, Розали. Пой для неё. Пусть этот звук долетит до неба.

И она запела снова. Чистое, хрустальное сопрано поплыло под сводами школы. В этот момент грань между учителем и учениками стёрлась. Кабинет превратился в храм. Я закрыла глаза, продолжая играть по памяти. Мне казалось, что за спиной Розали стоит невидимая тень Мишель, поправляя осанку девочки, нашептывая ей правильные нюансы.

Когда последняя нота затихла, в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьётся моё сердце. Ученики стояли неподвижно, у многих на глазах блестели слезы.

Я медленно убрала руки с клавиш. Я знала: пока звучит эта музыка, сестра всё еще жива. Здесь, в этом пыльном парижском кабинете, среди тех, кто только учится дышать искусством.

- Хорошо, - выдохнула я, не открывая глаз. - А теперь еще раз, с третьей тактовой черты. Нам нужно больше света в верхнем «ля». Мишель любила, когда эта нота сияла.

После репетиции, когда эхо арии Беллини еще вибрировало в воздухе, я попросила учеников продолжить занятия самостоятельно. Их глаза блестели от слёз, словно они знали, что я хотела сделать и куда пойду. Ребята подбежали ко мне и крепко-накрепко обняли. Мне было трудно удержаться на ногах, казалось, я снова падаю в бесконечную пропасть.

Да, это тяжелее, чем я представляла. Я поцеловала в макушку рядом стоящих Тео, Реми, Розали и Аделину. А после вышла за дверь своего старого, дорогого моему сердцу кабинета.

Я шла по длинным коридорам школы, мимо позолоченной лепнины и бюстов великих композиторов, чувствуя себя лишней в этом храме вечного триумфа.

У двери кабинета директора я помедлила, а затем сухо постучала.

- Войдите, - раздался густой голос месье Дюбуа.

Директор сидел за массивным столом из красного дерева. Увидев меня, он поспешно отложил бумаги и поднялся, его лицо приняло выражение скорбной торжественности.

- Нинель... Дорогая. Я не ожидал увидеть вас сегодня. Весь Париж оплакивает вашу сестру. Примите мои глубочайшие соболезнования. Это невосполнимая утрата для Франции.

- Благодарю вас, месье Дюбуа, - я присела на край кресла, не снимая пальто. - Но мы оба знаем, зачем я здесь.

Директор замялся, тяжело опускаясь обратно в кресло. Он открыл папку, которая лежала с краю — в ней покоилось заявление, поданное еще месяц назад.

- Мы обсуждали это в прошлом месяце, - начал Дюбуа, тщательно подбирая слова. - Тогда ситуация была иной. Но теперь, после случившегося... Вы уверены? Ваша работа здесь — это связь с наследием вашей семьи. Ученики боготворят вас.

- Моя работа здесь — это жизнь в тени великого сопрано, - мой голос был ровным, почти бесцветным. - Месяц назад я сказала вам, что больше не могу давать уроки. И каждый раз, когда я слышу здесь чистое «до» третьей октавы, я чувствую, как во мне что-то умирает.

- Но школа оперы — это ваш дом, Нинель! - воскликнул Дюбуа, всплеснув руками. - Куда вы пойдете? Без музыки вы зачахнете.

- Я не ухожу от музыки, месье. Я ухожу от этого здания. Здесь каждый кирпич шепчет её имя. На афишах в холле — её портрет. В расписании — её репертуар. Я месяц назад просила об увольнении, потому что знала: я не смогу больше притворяться «той самой сестрой Мишель». А теперь я просто хочу тишины.

Дюбуа долго смотрел на меня, видя в моих глазах ту степень решимости, которую невозможно сломить уговорами.

- Ваше заявление было подписано мной еще тогда, - тихо произнес он, вынимая документ. - Я держал его в столе, надеясь, что вы передумаете. Официально ваш последний рабочий день — завтра. Но, учитывая обстоятельства... Вы свободны с этой минуты.

- Спасибо, - я поднялась.

- Нинель, - окликнул директор, когда я уже была у двери. - Она была великой певицей. Но вы... Вы были её душой. Школа потеряет очень многое.

Я обернулась, рука лежала на холодной бронзовой ручке двери.

- Школа потеряет фамилию, месье Дюбуа. А я наконец-то найду себя. Прощайте.

Дюбуа медленно пододвинул по полированной поверхности стола две пухлые папки. На завязках каждой лежала свежая фотография.

- Нинель, прежде чем вы окончательно закроете за собой эту дверь, взгляните на них. Я не могу доверить их абы кому.

Я нехотя подошла и опустила взгляд на папки. С верхнего снимка на неё смотрел юноша с дерзким, почти вызывающим взглядом и копной темных волос. Я опешила, ведь знаю этого парня. Это Кристиан. Он подрабатывает в пекарне дедушки Пасхаля и к тому же он был моим соседом...

- Кристиан, - произнес Дюбуа, постукивая пальцем по фото. - Сорель, каких я не слышал лет двадцать. В его голосе столько необузданной ярости и жизни, что стены дрожат. Но он совершенно неуправляем. Ему не нужен просто педагог, ему нужен укротитель. Кто-то, кто понимает, что такое «сценическая кровь». Кто-то с вашей фамилией.

Я едва коснулась края папки, но не открыла её. Вот почему он тогда назвал меня "професор". Он знал, что будет в моём классе.

- У него прекрасная опора, я помню его голос на отборе, - тихо ответила я. - Но ярость — плохой союзник для долгой карьеры. Он сожжет связки за три года, если не научится смирению.

Его голос был оружием против него самого. Но почему тогда на отборе я не узнала Кристиана? Хотя в тот момент мне было абсолютно наплевать на всех, я думала только о своей племяннице и о том, как нам жить дальше. И вот, спустя месяцы, я нашла выход...

— Вот именно! — Дюбуа подался вперед. — А второй... Это Себастьян. Младший брат Дарьяна.

При упоминании этого имени я замерла. Семья Дарьяна была известна в музыкальных кругах своей строгостью и почти религиозным отношением к классике. Себастьян на фото выглядел бледным, с тонкими чертами лица и прозрачными глазами — полная противоположность Кристиану.

— Брат Дарьяна... — повторила я. — Значит, он тоже несет на плечах этот груз. Ожидания, сравнения, вечный шепот за спиной: «А так ли он хорош, как его старший брат?».

Я помню его слишком хорошо. Это высокомерное лицо, соперничество с моей сестрой и злорадство, с которым он относился ко всем. Мерзкий тип. Мы втроём были в одном классе.

Упоминание семьи Дарьяна Эго вызывало во мне бурю эмоций. Я ненавижу этого мужчину больше жизни. Хоть он и покончил с карьерой оперного артиста ещё в возрасте 25 лет, я до сих пор отчетливо помню, как он пытался насолить Мишель всеми возможными способами.

— У него кристальное теноровое сопрано, переходящее в идеальный альт, — подтвердил директор. — Но мальчик зажат. Он боится ошибиться так сильно, что иногда забывает дышать. Он — чистый лист, на котором можно написать шедевр, но он до смерти напуган тенью своего брата. Прямо как...

Дюбуа осекся, поняв, что зашел на опасную территорию.

— Прямо как я, — договорила за него я. Мой голос стал холоднее льда. — Вы думаете, месье Дюбуа, что если Вы дадите мне «сломленных» мальчиков, я останусь, чтобы чинить их? Что их травмы станут для меня лекарством?

— Я думаю, что никто в этой школе не поймет Себастьяна лучше вас, — честно ответил директор. — А Кристиану нужно ваше благородство, чтобы не превратить оперу в балаган. Они — ваше идеальное продолжение.

Я встала, на этот раз окончательно. Посмотрела на папки с именами Себастьяна и Кристиана как на призраков своего возможного будущего.

— Кристиану нужен тот, кто еще не потерял страсть к борьбе. А Себастьяну... Себастьяну нужен учитель, который покажет ему, как выйти из тени брата. Но я не могу этого сделать, месье Дюбуа. Потому что я сама всё еще стою в этой тени. Если я останусь ради них, я только научу их, как профессионально страдать. А им нужно научиться летать.

Я отодвинула папки обратно к директору.

— Отдайте их Мартелю. У него нет сердца, но у него безупречная техника. Это то, что нужно Крису, чтобы не сгореть. А Себастьян... Пусть он найдет того, кто никогда не слышал фамилию Эго. Это его единственный шанс стать самим собой.

Дюбуа вздохнул, закрывая папки. В кабинете стало очень тихо.

— Вы оставляете их на произвол судьбы, Нинель.

— Нет, — я была у порога. — Я оставляю их музыке. Она справится лучше меня.

Я вышла, не оборачиваясь. За дверью кабинета снова начались звуки распевок: кто-то настойчиво штурмовал верхние ноты. Но для меня эта музыка больше не была моей собственной. Я спускалась по лестнице, с каждым шагом чувствуя, как тяжелый невидимый бархатный занавес, окутывавший мою жизнь в Париже, наконец-то падает.

Заказывать такси вновь я не стала, поэтому просто решила прогуляться пешком. К тому же тот мужчина не вызывал у меня никакого доверия, от слова совсем.

Холодный зимний ветер пытался пробиться сквозь пальто, но я лишь сильнее его запахнула и крепче завязала на своей шее шарф сестры. Погода была отвратительная, хоть на самом деле я люблю зиму, особенно мне нравились зимы в России.

В детстве в родительском доме мы с Мишель часто играли в снежки, лепили снеговиков и даже строили снежные крепости. Это было весело, сейчас я вспоминаю об этом с огромной улыбкой на лице. Мне хочется показать этот сказочный мир Амелии... И пока у нас есть время, я постараюсь сделать всё возможное, чтобы подарить ей именно такое детство.

Оставшись наедине со своими мыслями, я и не заметила, как дошла до здания своего прошлого места жительства. Моя квартира... Она ведь сгорела тогда дотла.

И что-то в этот момент сподвигло меня зайти внутрь. Я зашла в дом и подошла к лифту. Пальцы сами нажали на нужный этаж, и лифт тронулся. Медленно, но верно он доставил меня в нужное место. Я вышла, и первое, что увидела, это угольно-чёрную дверь напротив. Она так и смотрела на меня. Казалось, что огонь, который основательно разрушил всё, чем я дорожила, снова загорится, стоит только открыть дверь.

И я это сделала. Легонько толкнула её вперёд, и она поддалась. С глухим треском приглашая меня войти внутрь.

Прошло много времени с того дня, когда я была здесь последний раз. Когда я чуть не покончила с жизнью и бросила Амелию одну. Чем я сейчас отличаюсь от той Нинель, которая была готова бросить всё ради смерти?

Праздничный стол, точнее то, что от него осталось, стоял в центре кухни. Он не сгорел... Видимо, чтобы напомнить мне о своей ошибке. Не знаю, зачем я пришла сюда, ведь сердце готово выпрыгнуть из груди прямо сейчас. Я помню, как готовилась к их приезду, как украсила праздничный стол. И то сообщение от Мишель: «Жди нас к семи»... Наверное, Тия права, я больше не могу здесь жить. Это место поглощает меня без остатка, и с каждым днём в моей груди растёт чёрная огромная дыра. Я не знаю, чем её закрыть... Да и получится ли что-то исправить. Я нагнулась, чтобы поднять с пола не до конца догоревшую фотографию сестры, но услышала шум позади себя. Кто-то вошёл в квартиру.

Я сунула фотографию во внутренний карман пальто и вышла из спальни. В кухне явно кто-то был. Он настойчиво расхаживал по комнате, словно что-то искал. От этого мне было не по себе. Я спряталась за проёмом двери в надежде, что он скоро уйдёт. Мне было страшно. Никто не мог сюда войти, да и зачем ему это делать. Здесь не осталось ничего ценного, совсем ничего. Я затаила дыхание.

- Я знаю, что ты здесь!

Я не понимала, что делать. Он знал, что я в квартире? Или этот мужчина обращался к кому-то другому. Хотя к кому, Нинель? Тут только мы вдвоём.

- Мне предложили кучу денег за то, чтобы я избавился от тебя. - Он приближался к моей спальне, именно за её дверью я стояла.

- Поначалу я подумывал отказаться, ведь я праведный человек, да и у тебя маленькая племянница. Ей будет очень тоскливо без своей любимой тётушки...

Он осматривал каждый угол, и когда этот мужчина перешагнул порог моей спальни, он замолк на секунду.

Я боялась дышать, дрожь, что охватила меня, не давала спокойно устоять на ногах. Кто он такой? И кто его нанял? Кому есть дело до меня, моей семьи?

- Но немного поразмыслив, я понял, что твоей смертью ничего не закончится... Мне придётся убить и твою племянницу.

Я застыла на месте как вкопанная, не в силах издать и звука. Он был за дверью, в моей комнате. Я видела его тень.

Мужчина повернулся ко мне лицом и, схватившись за угол двери, отодвинул её.

- Нашёл!

Его лицо выражало безумие! Это был тот таксист. Его взгляд был настолько пугающим, что казалось, он готов убить меня прямо здесь.

«Я не умру здесь!» — твёрдо решила я, и внезапно меня охватила ярость. Я попыталась оттолкнуть его, и это дало мне несколько секунд, чтобы убежать. Он упал, но успел схватить меня за ногу, и мы оба оказались на холодном полу в моей спальне.

- Ты очень красивая, жалко будет портить это личико. - Сказав это, он взял меня за волосы и потащил в кухню.

Это было больно, было ощущение, что он вырвал мне клок волос. Я не могла больше терпеть, и из глаз непроизвольно потекли слёзы.

Мужчина присел рядом и, достав нож из внутреннего кармана куртки, произнёс: «Не плачь, Нинель, всё закончится очень быстро. Я сделаю всё в лучшем виде, дорогая».

Он провёл лезвием по моей щеке, спускаясь к горлу.

- Иди к чёрту! - Прошептала я в сумашествии.

Но он лишь посмеялся.

- Мы все там когда-нибудь будем, я давно готов.

Вот тварь, но я умирать уж точно не собиралась! Я лежала около стола, рядом валялись осколки от вазы. И в моей голове возникла одна очень занимательная идея.

- Я правда не хочу этого делать, но у меня нет выбора, понимаешь?

Он сел на стул, казалось, этот мужчина собирается с духом, чтобы осуществить задуманное.

- Выбор есть всегда! - ответила ему я, на что тот лишь рассмеялся, задрав голову вверх. Его улыбка была настолько мерзкой, отчего мне становилось не по себе. Муражки прошлись по всему телу, на миг мне почудилось, что меня сейчас вывернет наизнанку. Ком в горле так и рвался вырваться наружу.