Отчаяние нас душит.

Он давил на жалость, и это раздражало ещё сильнее, как только его язык повернулся сказать подобное.

-Не строй из себя крутого, разве то, что ты ударил родного отца, делает тебя героем?

Он встал, и мы оказались на ровне. Мы были похожего телосложения, одинакового роста, и даже внешность совпадала на все сто чёртовых процентов .

Признаюсь, его слова меня задели. Да, я мог помешать ему ещё тогда, когда он вошёл в дом, хлопнув дверью. Но не сделал этого, испугавшись. Помню, в детстве всегда прятался в своей комнате, крохотной коморке, и молил, чтобы всё это наконец закончилось. Да, мне страшно оттого, каким отец может быть в гневе. Вот только эти вспышки гнева возникают из ниоткуда. По всяким пустякам. Даже сегодня ночью Карен просто из-за своего плохого настроения стал выяснять отношения с Эмили. Зачем портить людям жизнь, если твоя пошла ко дну... Ах, точно, мы все на одном корабле. Прости, отец, я намерен скинуть тебя за борт.

Я молча смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает кровь после каждого его грёбаного слова. А после вывернул руки отца за спину, отчего он вскричал от боли в пояснице, и вытолкнул его в коридор. Открыв дверь на улицу, я толкнул Карена на холодную, пропитанную дождём землю. Ливень стоял ужасный, он ослеплял глаза, быстро намочил одежду, словно на меня вылили ведро с водой. Отец стоял на коленях и глядел на меня снизу вверх. В этот момент доминировал я, и мне было отрадно видеть его таким беспомощным и жалким..

-Ты прав, нужно было давным-давно выбросить тебя за дверь, как ненужную вещь.

- Браво, Отес! У тебя получилось... - рассмеялся Карен, иронично хлопая в ладоши. - А дальше-то что?Думаешь, я не вернусь?

-Ты не понимаешь, в каком затруднительном положении оказался, отец. Я ненавижу тебя настолько, что из последних сил сдерживаюсь, чтобы не убить тебя прямо сейчас..

Я подошел к нему и, оттянув за рубашку, ударил по лицу со всей силы. Он упал мордой вниз прямо в огромную лужу. Откашлявшись, Карен попытался вытереть лицо, но это не помогало, ведь капли дождя неугомонно продолжали бить по коже.

- чего ты хочешь, денег?

- Ты всё проиграл. У тебя ничего не осталось, ведь как ещё объяснить цирк, который вы устроили, Карен Сорель.

Лицо отца резко поменялось. Он был шокирован тем, что я знаю правду.

- Кто тебе рассказал? ...

-сам догадался. - это была ложь.

он лишь усмехнулся.

-Проваливай отсюда и больше никогда не возвращайся, иначе пожалеешь. ЗАПОМНИ! Дважды я повторять не стану.

Он смотрел на меня очень долго и не мог сдвинуться с места, так же как и мне было тяжело сойти с порога в дом и оставить его одного. Честно признаться, на тот момент меня трясло как никогда прежде. Я боялся за свою жизнь, жизнь брата и мамы. И если сегодня у меня получилось дать ему отпор, то завтра могло всё значительно поменяться. Карен может попросить своих «друзей» помочь разобраться с выродком, что возомнил из себя невесть кого, поставив отца на колени. Мне сыграло на руку лишь то,что он был пьян.

И когда он, чуть шатаясь, поднялся на ноги, меня обдало холодом от ощущения чего-то ужасного, того, что может сейчас произойти. Но на мой страх и риск отец просто развернулся и вышел из внутреннего сада, покинув наш дом. Не знаю, как описать чувства, которые нахлынули на меня бурным потоком. Ведь это было и облегчение, и страх, и предвкушение на новое счастливое будущее. Я отчаянно верил во что-то хорошее.

Опомнившись, я быстро забежал в дом, закрыв дверь на ключ, и побежал в спальню, где без сознания лежала моя мама. Но когда я зашел в комнату, она уже пришла в себя. Эмили так же сидела на полу, притянув к груди колени. Услышав мои шаги, она никак не отреагировала, словно была где-то в другом мире, в своих мыслях. Я взял с кровати простынь и накинул на неё, а потом сел рядом.

Мама вздрогнула и лишь теперь взглянула в мои глаза. Её очень сильно знобило, казалось, Эмили не может произнести и слова. Губы тряслись, а по щекам до сих пор текли слёзы, так медленно и обильно, что опухли глаза. Она прислонилась к моему плечу и прошептала:

-Прости, что твоим отцом оказался именно такой человек... Я не знала...

Я прижал маму к себе за плечи и положил свою голову поверх её.

— Всё позади, он больше не вернётся. — уверенно сказал я, хоть и сомневался.

Эмили молчала, как будто опасалась, что моё утверждение может быть ошибочным.

-Я прожила с ним много лет. Отес, как бы мы ни стали жить дальше, но Карен всё равно может вновь переступить наш порог.

Мы сидели на полу несколько часов, пока солнце не стало пробиваться сквозь окна, освещая своими лучами комнату. Кристиан до сих пор спал и, слава богу, не слышал остального бреда, который нёс наш отец. Да и нормально ли вообще называть его отцом после всего, что он сделал? Я считаю, что нет. Жаль, конечно, что это прозрение пришло ко мне только в шестнадцать лет. Искренне признаться, я просто боялся ему возразить, особенно в то время, когда был совсем юнцом, как брат. Маленьким мальчиком. Но почему-то именно сейчас Карен вызывает в моём сердце лишь презрение и отвращение. Мне есть что терять, и я не могу представить жизнь без дорогих людей. Тогда и начался мой путь, сложный, пропитанный кровью и мучениями, моими так и других, смерти которых лежат на моих плечах по сей день.

Это всё очень сложно объяснить. Несмотря на наш статный высокий статус в обществе и шикарный участок с домом, мы для всех стали изгоями. Соседи перестали с нами общаться, хотя на кой черт они вообще были нужны? Это расстроило маму, да и Криса тоже. Он лишился друзей.

Но у моего брата был талант к музыке, ох, шикарный голос! Эмили им восхищалась. Она хотела отдать его в оперу, посвятив любимому делу. Вот только денег не хватало даже на еду, куда уж там учёба! И теперь эстафетная палочка передаётся мне. И я устроился в захудалый деревянный ларёк на самом отшибе Парижа, там, где серые бетонные окраины упирались в зелёные холмы виноградных плантаций.

Воздух там был тяжелый, сладковатый — пахло прелой землей, согретым солнцем виноградом и дешевым табаком, который курили рабочие. Я вкалывал по четырнадцать часов в сутки: таскал ящики, продавал туристам вино без этикеток, сыр и фрукты. Получал гроши. Но каждую монету, до последнего су, я прятал в подкладку куртки. Раз в неделю я прибегал домой, высыпал эти грязные, пахнущие кислым вином деньги на стол перед матерью и обнимал брата. На эти копейки они покупали молоко, овощи,лекарства и мама платила за учёбу Криса. Это была моя единственная гордость — я кормил свою семью.

Всё полетело к чёрту, когда мне исполнилось восемнадцать. Была осень, сезон сбора урожая. Товар нужно было срочно везти на крупный оптовый рынок в Бельвиле — не самый приятный район Парижа, полный мигрантов, притонов и дешёвых борделей. Мужчины-грузчики, суровые прокуренные мужики с тяжёлыми кулаками, всегда смотрели на меня как на пустое место. Но в тот день их старший, гора мышц по имени Пьер, ухмыльнулся сквозь жёлтые зубы и крикнул: «Эй, малёк! Кончай протирать штаны в лавке. Поехали с нами, поможешь разгрузить фургон. Заработаешь лишнюю сотню франков для своей мамы».

Заработать еще больше денег на еду для брата? Конечно, я согласился. Я запрыгнул в душный кузов, даже не подозревая, что еду прямо в ад. Мы приехали на темный склад в глубине лабиринтов Бельвиля. Вокруг шел дождь, в грязных лужах отражался неоновый свет вывесок. Мы начали разгружать ящики. Пьер велел мне отнести три коробки, помеченные красными крестами, в самый конец сырого подвала. На полпути я оступился на скользком бетоне. Ящик выскользнул из рук, грохнулся оземь и раскололся. Но оттуда посыпались не бутылки. Из соломы вывалились плотные пакеты, обмотанные скотчем. Один лопнул, и на грязный пол просыпался серый порошок. Наркотики. В огромном количестве.

Я замер, парализованный страхом. В этот момент сзади неслышно подошел Пьер. Его лицо исказилось от ярости. — Ах ты сучий выродок, — прорычал он. — Любопытный слишком? Удар в челюсть сбил меня с ног. Я отлетел к стене, голова загудела, во рту разлился солоноватый вкус крови. Пьер шагнул ко мне, вынимая из кармана длинный, хищно блеснувший нож. Я понял: он меня убьет. Здесь, в этом сыром подвале, и никто меня не найдет. А мама и брат останутся одни и просто умрут с голоду.

Этот страх за них превратился в бешеную, дикую ярость. Пьер замахнулся ножом, а мои пальцы наткнулись на тяжелую железную монтировку на полу. Я схватил её обеими руками и со всей силы, с диким криком, рубанул наотмашь снизу вверх. Раздался страшный, влажный хруст. Монтировка вошла ему прямо под подбородок, пробивая кость. Пьер захрипел. Нож выпал из его слабеющих пальцев. Секунду он смотрел на меня стекленеющими глазами, а потом рухнул на меня всей своей огромной тушей. Его теплая, липкая кровь залила мне лицо, куртку, руки. Я кричал, задыхаясь, пытался выползти из-под мертвеца, меня рвало от ужаса и запаха железа. Я, восемнадцатилетний мальчишка, только что лишил человека жизни.

Вдруг дверь склада скрипнула. Я сжался в углу, сжимая окровавленную монтировку, готовый подохнуть, но забрать с собой еще кого-нибудь.

В каморку вошел мужчина. На нем было безупречное пальто из дорогой шерсти, начищенные туфли и шелковый шарф. В зубах он держал дымящуюся сигару. Это был Одиль. Главарь всей этой банды. Он равнодушно скользнул взглядом по трупу Пьера, а потом посмотрел на меня — трясущегося, бледного, перепачканного чужой кровью. На его лице не отразилось ни единой эмоции, кроме легкого любопытства. — Надо же. Пьер был силен как бык, но туп как пробка. А ты оказался с зубами, малек, — тихо сказал Одиль. Его голос был мягким, глубоким и пугающим до дрожи. — У тебя два пути. Первый — я звоню своим друзьям в полиции, и тебя заживо хоронят в камере «Ла-Санте». О твоей матери и братишке некому будет позаботиться, они сдохнут на улице через месяц. Я знаю о них всё. Второй путь — ты занимаешь место Пьера. Отрабатываешь его смерть. Я сделаю так, что это тело никто никогда не найдет, а копы даже не узнают твоего имени. Но ты будешь принадлежать мне.

Когда этот холеный господин в дорогом шерстяном пальто и со снисходительной ухмылкой озвучил свои условия, во мне словно что-то лопнуло. Я стоял, тяжело дыша, весь испачканный теплой, липкой кровью только что убитого мной Пьера. В ушах звенело. И когда Одиль произнес эти слова: «О твоей больной матери и братишке некому будет позаботиться, они сдохнут на улице через месяц... Ты будешь принадлежать мне», страх внезапно сгорел, уступив место дикой, ослепляющей ярости.

— Закрой свой рот! — выплюнул я вместе со сгустком крови. Голос сорвался на хриплый крик. — Ты ничего о них не знаешь! Не смей даже произносить их имена, ублюдок! Одиль лишь слегка приподнял бровь, удивленный тем, что какой-то щенок смеет повышать на него голос. Он потянулся к карману, возможно, за платком или новой сигарой, но для меня это движение стало опасным. Я решил, что мне все равно не жить. Но перед тем как сдохнуть или отправиться в «Ла-Санте», я заберу этого чистенького урода с собой.

Я поудобнее перехватил тяжелую, скользкую от крови монтировку и с диким воплем бросился на него. Это был слепой, безумный бросок загнанного в угол зверя. Я не умел драться профессионально, мной двигал чистый адреналин и отчаяние. Я замахнулся железкой, целясь ему прямо в висок. Металл со свистом рассек воздух. Одиль среагировал мгновенно, с пугающей, нечеловеческой грацией. Он не отступил назад. Вместо этого он сделал короткий шаг в сторону, пропуская смертоносный кусок железа в миллиметре от своего лица. Порыв ветра от моего удара лишь качнул полы его пальто. В ту же секунду его ладонь — жесткая, как стальные тиски — мертвой хваткой вцепилась в мое запястье.

Я попытался вырваться, навалился на него всем телом, пытаясь ударить свободной левой рукой ему в челюсть. — Тварь! Я убью тебя! — хрипел я, брызгая слюной и кровью. Одиль быстро крутанул мою руку. Раздался резкий суставный хруст, монтировка со звоном вылетела из моих онемевших пальцев и покатилась по бетонному полу. Но я не остановился. Слепой гнев лишил меня чувства боли. Я кинулся вперед, пытаясь вцепиться зубами ему в горло, повалить его на пол, разодрать это холеное лицо ногтями. Он встретил меня коротким жестким ударом под дых. Из моих легких мгновенно выбило весь воздух. Я согнулся пополам, хватая ртом пустоту, но упрямо попытался сделать подножку. Тогда Одиль нанес второй удар — открытой ладонью наотмашь по лицу, а затем резко подсек мою ногу.

Я тяжело рухнул на спину, прямо в лужу крови Пьера. Одиль мгновенно наступил своим тяжелым, начищенным лакированным туфлем мне на грудь, вдавливая меня в бетон так, что ребра угрожающе затрещали. Я лежал, задыхаясь, глядя на него снизу вверх, но даже тогда не отвел взгляд. Я хрипел, скалился и пытался дотянуться руками до его щиколотки, чтобы перевернуть его.

В моих глазах не было покорности — только чистая, дикая жажда разорвать его на части. Наступила тишина, нарушаемая только моим рваным, свистящим дыханием и стуком дождевых капель по крыше склада. Одиль стоял надо мной, разглядывая меня. На его дорогом пальто не появилось ни единой складки, лишь на рукаве алело маленькое пятнышко моей крови. Он медленно затянулся сигариллой, выпустил струю сизого дыма прямо мне в лицо и вдруг... негромко, искренне рассмеялся. Это был холодный, но оценивающий смех человека, который нашел на помойке неограненный алмаз.

— Надо же, — негромко произнес он, убирая ногу с моей груди и присаживаясь предо мной на корточки, ничуть не заботясь о том, что его брюки испачкаются в грязи. — Пьер просто скулил бы и умолял о пощаде. А ты, мальчик, едва не пустил мне кровь. В тебе нет страха перед силой. Ты бросаешься на смерть с голыми руками ради тех, кого любишь. Мне нравятся такие псы. Из них получаются самые преданные защитники. Если их правильно выдрессировать. Он протянул мне руку — обтянутую безупречной черной кожаной перчаткой. — Вставай, Отес. С сегодняшнего дня ты работаешь на меня. И поверь, твоя семья больше никогда ни в чем не будет нуждаться. Но за это ты отдашь мне свою душу.

Я посмотрел на его протянутую ладонь. Мое тело горело от боли, разум был опустошен, но в словах этого человека я почувствовал то, чего мне не хватало всю жизнь — признание моей силы. Он не просто подавил меня, он разглядел во мне хищника. Я вложил свою дрожащую, окровавленную руку в его черную перчатку. Так начались мои десять лет службы. Он не ошибся. Тот слепой, отчаянный бунт, с которого началось наше знакомство, перерос в абсолютную, собачью преданность. Одиль укротил мою ярость, направил её в нужное русло, научил меня бить расчетливо, хладнокровно и безжалостно. За эти годы я выбивал для него миллионы, ломал судьбы, сортировал тонны грязи и заставлял весь Париж трепетать перед моим именем.

И вот сейчас я смотрю на свои руки, покрытые шрамами от ножей и костяшек. Мой долг Одилю давно выплачен. Я