Отчаяние нас душит.

Одиль откидывается на сиденье, снимая пиджак: «Наконец-то. Чувствую, что пропустил через себя киловатт эмоций».

Я протер уставшие глаза и обратился к Одилю: «Кажется, я до сих пор слышу этот писк аппаратов в командном центре. Что будете пить? Сегодня на мне».

Сара массировала виски, пытаясь избавиться от головной боли, все-таки киберхаос все еще звенел в ее голове: «Мне, пожалуйста, большой бокал белого. Сухого. Очень сухого. И что-нибудь поесть, если есть что-то помимо оливок».

Я поднял руку и подозвал официанта: «Забудь про оливки. Сегодня нам нужен настоящий ужин. Три пива для начала, затем бокал Сансера для мадемуазель, сухой виски для месье и бокал красного вина для меня. И три крок-месье, пожалуйста».

Официант кивает и уходит. Наступает короткая тишина, нарушаемая лишь звуками бара.

Сара тяжело вздыхает: «Я до сих пор не могу поверить, что мы их переиграли. Эти ребята были на голову выше средних».

Одиль Дюплесси делает глубокий вдох, выдох: «Потому что мы работали командой, Сара. Твоя способность взломать их систему в критический момент… это было ключевым. Без тебя RAID ворвались бы вслепую».

Я киваю, соглашаясь с боссом: «И твоя координация, Одиль. С обеими нашими службами. Без единого промаха. Французы в восторге. Ну, насколько они могут быть в восторге».

Приносят напитки. Дюплесси отпивает глоток виски, Сара с наслаждением прикладывается к холодному бокалу с вином. Я делаю большой глоток пива.

После первого глотка лицо Сары немного расслабляется.

Все это время я наблюдал за ней. Ее щеки стали бледно-розовыми, а губы немного припухли от алкоголя. Эта девушка казалась мне невероятной.

Короткие черные волосы Сары отсвечивали ярко-фиолетовым светом.

Я смотрел как завороженный, она нравилась мне. И уже очень давно.

Приносят крок-месье. Горячий сыр и ветчина кажутся неземным лакомством после напряжения.

Сара откусывает большой кусок: «Я просто хочу спать. Спать дней десять подряд. И чтобы ни один код не мигал в моих снах».

Я поднимаю бокал пива: «За команду. И за то, что все живы».

Сара поднимает свой бокал с вином: «За команду. И за Париж, который сегодня мог бы быть очень другим».

Босс поднимает свой виски: «За это. И за завтрашний день, который принесёт новые вызовы».

Мы чокаемся. Звук стекла сливается с общим шумом бара. На наших лицах – глубокая усталость, но и невидимая связь, которая возникает только после того, как пережил вместе что-то подобное. Мы продолжаем есть и пить, рассказывая друг другу анекдоты, смеясь над мелкими бытовыми проблемами, пытаясь вытеснить из сознания образы спецназа.

Глубокая ночь. Улицы Парижа, еще недавно шумные, теперь погружены в тишину, нарушаемую лишь редким гулом проезжающих машин. Тусклый свет фонарей рисует длинные тени на мокром от прошедшего дождя асфальте.

В баре «Le Cheval Blanc» всё стихло. Последние посетители разошлись, оставив после себя лишь легкий запах вина и выветрившегося табака. Одиль Дюплесси, уставший, но довольный, уже добрался до дома. Остались только я и Сара.

Мы сидели за столиком, уже убранным официантом, допивая свои последние напитки. Виски для Одиля, как потом понял я, был лишь предлогом, чтобы задержаться. Я наблюдал за Сарой. Её глаза, обычно такие острые и аналитические, сейчас были немного расфокусированы, а в уголках губ играла лёгкая, рассеянная улыбка.

В тот момент, когда мы прощались с Одилем, мое сердце забилось быстрее. Я всегда восхищался Сарой – её умом, её способностью видеть то, что не видят другие, её молниеносной реакцией. Но сегодня, в этом приглушённом свете бара, после такого напряжённого дня, когда она смеялась над моей шуткой, когда её глаза блестели, отражая огни, я чувствовал нечто большее, чем профессиональное уважение.

«Тебе помочь добраться?» – спросил я, и мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно.

Сара подняла на меня взгляд. Улыбка на её губах стала немного неуверенной. «Я… думаю, я смогу. Но спасибо, Отес».

Она встала, но её движения были немного неуклюжими. Я тоже встал. Мы вышли из бара на прохладный парижский воздух. До её дома было недалеко, всего несколько кварталов. Но идти в тишине, под звуки собственных шагов, было слишком тяжело.

«Я живу не так далеко», – произнесла Сара, её голос звучал тише, чем обычно. – «Может быть, прогуляемся немного?»

Мое сердце ёкнуло. Я почувствовал, как накал пережитого дня, смешанный с алкоголем и внезапной близостью, стал закипать во мне.

«С удовольствием», – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал естественно. – «Погода, кстати, сегодня не так уж плоха, несмотря на дождь».

Мы шли по пустым улицам, наши шаги отражались от фасадов домов. Разговоры стали тише, слова – короче. Мы говорили о работе, о смешных моментах дня, но за каждым словом чувствовалось что-то ещё. Невысказанное. Нечто, витавшее между нами, как дым от пожара, который мы только что потушили.

Когда мы подошли к дому Сары, она остановилась. На её лице было нерешительное выражение. «Спасибо, Отес. За всё».

«Сара…» – начал было я, но мой голос дрогнул. Я посмотрел на неё, и в её глазах увидел отражение своих собственных чувств – смеси усталости, облегчения и чего-то ещё, более глубокого, более опасного. – «Я… Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался».

Сара молчала. Она смотрела на меня, а затем медленно, почти неосознанно, протянула руку и коснулась моей щеки. Её прикосновение было легким, как перышко, но оно обожгло.

«Я тоже», – прошептала она, и её голос был полон того, чего я так ждал и одновременно боялся.

В этот момент, под тусклым светом парижского фонаря, где-то между долгом и отчаянием, между холодным разумом и внезапным порывом, мы забыли обо всём. О работе, о правилах, о последствиях. Была только усталость, близость и внезапно вспыхнувшее желание укрыться друг в друге от всего мира.

Я медленно, очень медленно, наклонился к ней. Мой взгляд не отрывался от её губ. Она тоже смотрела на меня, её глаза были полны смеси сомнения и желания.

Наши губы встретились. Это был не тот поцелуй, который случается от сильного, бурного чувства. Это был поцелуй, рождённый из усталости, из облегчения, из пережитого вместе страха и близости. Тихий, нежный, немного неловкий. Мои губы были тёплыми, дыхание – слабым, но всё ещё отдавало утром. Губы Сары были прохладными, но в них чувствовалась какая-то скрытая решимость.

Я притянул её ближе, одной рукой обхватив её за талию. Она ответила, положив свои руки мне на грудь, чувствуя, как билось мое сердце. Поцелуй был долгим, но не страстным. Это было скорее исследование, признание. Признание того, что между нами произошло нечто большее, чем просто служебные отношения. Признание того, что эта ночь, которая казалась случайной, возможно, была чем-то большим.

Когда мы отстранились друг от друга, воздух между нами стал ещё более плотным. Неловкость вернулась, но теперь к ней примешивалось что-то новое. Что-то, что мы оба не знали, как назвать.

Я осторожно взял её руку, переплетая свои пальцы с её. Я не знал, что будет завтра, но сейчас, в этот момент, я знал только одно: я больше не хотел её отпускать. Мы пошли не в дом Сары. Мы пошли ко мне.

Ночь была долгой. Не столько из-за страсти, сколько из-за той тишины, что наступила после шторма. Между нами не было громких слов, не было признаний. Было лишь общее, измученное облегчение, пропитанное алкоголем и адреналином. Была близость, которая возникла не из-за романтических чувств, а из-за пережитого вместе ужаса и неопределённости. Мы просто искали утешения и нашли его друг в друге.

Пробуждение было… не самым героическим. Голова Сары гудела, как пчелиный улей, а вкус во рту был таким, будто там ночевал целый легион жаждущих солдат. Она открыла глаза, медленно осматриваясь. Не её квартира. Слегка смятые подушки, плед на полу, едва прикрывающий остатки одежды. И слабый, но приятный запах кофе и чего-то аппетитного с кухни.

Она села, прижимая ладони к вискам. Прошлой ночью всё казалось таким… неизбежным. Адреналин, алкоголь, общая усталость, невыносимая близость пережитого – всё слилось в один порыв. Они добрались до его квартиры, где-то между тихим смехом и неловкими прикосновениями. Слова были лишними. Было лишь желание забыться, найти убежище друг в друге. И они нашли. На несколько часов.

Сара медленно встала, нашла свою одежду. Натянув её, она прошла на кухню. Я стоял у плиты, спиной к ней, напевая что-то себе под нос. Мои волосы были растрёпаны, а на плече виднелся след от её помады. Я обернулся, заметив её.

– Bonjour, Сара, – произнёс я, и моя улыбка была немного смущённой, но тёплой. – Я так и знал, что ты проснёшься с небольшой… gueule de bois.

– Небольшой – это слабо сказано, – проворчала Сара, морщась от яркого света. – Чем пахнет? Ты что, готовишь?

– Похмельный суп, – я торжествующе показал на дымящуюся кастрюлю. – Секретный семейный рецепт. Лук, чеснок, немного пряностей, куриный бульон… Клянусь, через полчаса ты будешь чувствовать себя человеком. Кофе уже налит.

Я поставил перед ней чашку крепкого, ароматного кофе. Сара сделала глоток, и тепло напитка понемногу начало прогонять туман из головы.

– Отес, – начала она, но тут мой телефон завибрировал на столе. Я взглянул на экран.

– Одиль… – вздохнул я с облегчением, толи от предстоящего разговора с Сарой, толи от разочарования.

Я взял трубку, вышел в соседнюю комнату, и Сара услышала мой приглушённый, деловой голос. Я говорил быстро, используя специальную терминологию. С каждой секундой тон моего голоса становился всё серьёзнее, а усталость на лице сменялась профессиональной собранностью.

Когда я вернулся, мой взгляд был совершенно иным – взгляд агента, готового к действию.

– Сара, прости, мне нужно идти, – сказал я, и мой голос был полон сожаления.

Я быстро начал собираться, на ходу надевая рубашку, и выглядел таким же безупречным, как всегда, несмотря на ночь. Оставив дымящийся суп на плите, рядом с большой миской и ложкой, я обратился к Саре:

– Ешь. Суп тебе поможет. Я оставил тебе ключ. Выходи, когда будешь готова, – я бросил взгляд на нее, взгляд, в котором мелькнуло извинение за поспешность. – Я… я позвоню, как только смогу.

И поспешно подошёл к столу, схватил лист бумаги и ручку. Написал что-то быстрым, небрежным почерком. Затем положил записку рядом с супом и ключом.

– Увидимся, Сара, – сказал я, неловко улыбнувшись.

И ушёл, закрыв за собой дверь. Сара осталась одна в моей квартире.

Она подошла к столу. Рядом с дымящейся тарелкой супа и блестящим ключом лежала записка.

Записка от Отеса:

>Сара,

>Суп – съешь всё. Это поможет. Ключ оставь в почтовом ящике, когда будешь уходить.

>И… спасибо за вчера. Это было… нужно.

>Отес.

Сара прочитала записку. Её губы растянулись в слабой улыбке. «Нужно…» Да. Возможно, ему тоже было нужно. Или, может быть, только ей. Или обоим. Она не знала.

Она налила себе суп. Взяла ложку. Голова всё ещё болела, но желудок урчал, а аромат супа был действительно очень притягательным. В её голове уже начали выстраиваться цепочки информации. Но сначала… сначала суп. И потом – решать, что делать с этой новой, неожиданной ниточкой, которая теперь связывала её с Отесом.

Глава 6.Отес. Я сделал так ,как вы просили .

Я захлопнул дверь квартиры и, прижавшись к ней спиной, несколько минут пытался привести в покое свое учащенное дыхание. Сара… Ее взгляд в конце… Эта недосказанность между нами заставляет чувствовать меня неуютно и неловко рядом с ней. Я понимал, что так нельзя, и зачем я, черт возьми, вообще вчера вызвался провожать ее до дома. Я несколько лет скрывал свои чувства, а вчера усталость взяла надо мной вверх, и я совершил глупость. Что она обо мне думает, хотелось бы мне знать.

Я взял себя в руки и, решив, что сейчас есть проблемы поважнее, стал спускаться по лестнице вниз. Я жил на первом этаже пятиэтажки.

Прохладный воздух ударил мне в лицо с внушающей силой, словно кто-то влепил мне пощечину. Причем очень твердую. Как будто сама природа говорила, какой я безнадежный и как глупо повел себя с Сарой.

В конце концов, это всего лишь фантазии в моей голове. Видимо, совесть решила устроить мне взбучку.

Я сел в машину и дал ей несколько минут, чтобы прогреться. По пути к боссу я решил заехать перекусить. Да, я мог разделить завтрак с Сарой. Но мне было жутко неловко, да и тем для разговора, я думаю, так бы и не нашлось. Мы бы просто молча ели суп, который я приготовил, вот и все.

Мой выбор пал на кондитерскую дедушки Пасхаля.

"Chez Pâcale"– так гласила надпись на слегка выцветшей, но всё ещё изящной вывеске под старинным кованым козырьком. Это была не просто кондитерская, а настоящая легенда района, оазис для тех, кто ценил истинное мастерство. Дедушка Пасхаль, седовласый, с морщинистым, но всегда улыбающимся лицом, был хранителем семейных рецептов, передающихся из поколения в поколение.

Как только я толкнул скрипучую деревянную дверь, меня тут же окутала волна тепла и волшебных ароматов. Это была настоящая симфония запахов: маслянистый, чуть поджаренный запах свежеиспеченных круассанов, сладкий, ванильный аромат крем-брюле, горьковатые нотки тёмного шоколада, терпкий запах крепкого кофе и едва уловимые фруктовые оттенки от свежих тартов. Этот запах был якорем, напоминанием о том, что в мире есть не только цифровые угрозы и террористы, но и простые, невинные удовольствия.

Внутри было уютно и немного тесно. Пол был выложен старинной мозаичной плиткой, деревянная мебель темно-вишневого цвета потемнела от времени и полировки. За большой стеклянной витриной, сияющей от чистоты, как драгоценности, были выставлены шедевры: золотистые, пышные круассаны; глянцевые pain au chocolat, от которых невозможно было отвести взгляд; миниатюрные тарталетки с яркими ягодами, словно драгоценные камни; элегантные эклеры с нежнейшим кремом; и, конечно, знаменитые пирожные "Париж-Брест", воздушные, как облака.

За прилавком стоял сам Дедушка Пасхаль, его руки были слегка припудрены мукой, а глаза, спрятанные за очками, добродушно морщились в уголках. Он уже обслуживал пару пожилых соседей, которые, как и я, были здесь завсегдатаями. Шум кофемашины, негромкий гул голосов и легкое позвякивание чашек создавали атмосферу утреннего уюта, столь контрастирующую с напряжением последних дней.

"Bonjour, Отес! Поздновато сегодня,"– приветствовал меня Пасхаль, его голос был теплым и немного хриплым. – "Как всегда, двойной эспрессо и два pain au chocolat?"

"Bonjour, Пасхаль. И тебе доброго утра,"– я улыбнулся, чувствуя, как часть вчерашнего напряжения начинает отступать. – "Да, как всегда. И…"– я слегка поколебался, затем решил: "И пару макарон. Розовые, если есть."Я подумал о Саре, о её слегка растрёпанных волосах утром. Возможно, это будет небольшой жест.

Пасхаль кивнул, его глаза уловили что-то в моем взгляде, но он ничего не сказал, просто улыбнулся. Он ловко налил густой, ароматный эспрессо в маленькую чашечку и положил два теплых pain au chocolat и пару нежно-розовых макарон в маленький бумажный пакетик.

Я взял свой заказ. Горячая чашка согревала руки. Это был краткий, но такой необходимый момент передышки. Момент, когда мир снова казался упорядоченным, простым и полным сладких обещаний.

Я сделал глоток эспрессо – крепкий, горьковатый, он мгновенно прояснил сознание. Затем откусил кусочек pain au chocolat – хрустящая корочка, нежное тесто, тающий шоколад. Это был вкус Парижа, вкус дома, вкус жизни.

Выйдя из кондитерской, я ощутил, как утренняя прохлада Парижа, уже не такая агрессивная, как после дождя, обнимает меня. Я сжал в руке пакетик с макаронами. Предстоял сложный день, полный расследований и опасности. Но сейчас, благодаря Дедушке Пасхалю и его волшебным сладостям, я чувствовал себя немного более подготовленным к нему. И в моем кармане лежали макароны для Сары.

Я открыл дверь машины и положил пакет, как рядом прошел мой брат.

Это было не то что неожиданно, я знал, что он иногда ходит помогать дедушке Пасхалю с выпечкой. Он не подрабатывал, а просто, так сказать, ему нравилось проводить время со стариком. Так он мне отвечал, когда я интересовался. Но на самом деле ему было его жаль, ведь у Дедушки Пасхаля никого не осталось. Никого. Все его близкие уже давно ушли на тот свет, а он решил радовать нас своей выпечкой, чтобы хоть как-то отвлечься от плохих воспоминаний.

– Доброе утро, Крис. – поприветствовал я его, приобняв.

Кристиан выглядел не слишком жизнерадостно. Видимо, не у меня одного сегодня не задалось утро.

– Может, поужинаем сегодня вместе? – спросил я, пытаясь хоть как-то поднять ему настроение.

– Нет, не стоит. У меня уже есть планы.

Он смотрел на меня своими черными глазами, как будто видел мир моей души. Кристиан был выше меня на полголовы. Он любил заниматься спортом и зависать в каких-нибудь вип-клубах Парижа со своим другом Себастьяном. Я бы даже сказал, что у моего брата две личности, одна – не очень хорошая, которая совершает опрометчивые, жестокие поступки. А вторая – слишком добрая и искренняя. Порой я просто не могу понять, что у него в голове.

Несколько лет назад, когда я еще только начинал свою карьеру, мы жили в престижном особняке родителей, из которого мне поскорее хотелось бы выбраться. Так как всю жизнь сидеть на шее родителей я не хотел.

Кристиан тогда учился в старшей школе. Ему было семнадцать лет. Собственно, как и сейчас. У него спокойный нрав, развитая дикция. Я бы даже сказал, у моего брата очень красивый голос и речь, перед чем не могут устоять девчонки, это уж точно.

Комната Кристиана располагалась на втором этаже старинного особняка, с окнами, выходившими в тенистый, слегка запущенный сад, где старые розы цеплялись за покосившиеся беседки. Это была комната, которая дышала музыкой и творчеством.

Первое, что бросалось в глаза при входе – это, конечно, скрипка. Она всегда стояла на специальной деревянной подставке, рядом с окном, как будто ждала своего часа, чтобы зазвучать. Её тёмно-коричневое, отполированное до блеска дерево отражало свет, а струны казались натянутыми, готовыми к мелодии. Рядом с ней часто лежал футляр из бархата, открытый, словно приглашающий инструмент обратно.

Сама комната была довольно просторной, но всегда казалась немного хаотичной, в отличие от строгого порядка в других частях особняка. Стены были окрашены в глубокий, немного выцветший синий цвет, который в разное время суток менял оттенки от морского до сумеречного. На них висели не картины, а множество старых афиш оперных спектаклей, джазовых концертов и фестивалей классической музыки, вырезанные из журналов портреты великих композиторов и виртуозов, а также несколько собственных, поспешных эскизов Кристиана – то летящая нотная запись, то абстрактные линии, передающие ритм.

В центре комнаты стоял видавший виды фортепиано из тёмного дерева, на его полированной крышке всегда лежали ноты – исписанные пометками, порванные, иногда даже с каплями засохшего кофе. На клавишах мог лежать недочитанный томик стихов или случайная ручка. Фортепиано служило не только инструментом, но и импровизированным столом для книг, чашек и всего, что Кристиан мог забыть, увлечённый музыкой.

Возле одной из стен располагался массивный деревянный стеллаж, переполненный книгами. Это были не только нотные сборники и учебники по музыке, но и толстые тома классической литературы, философии, истории искусства, сборники стихов и даже несколько детективов. Книги были расставлены беспорядочно, часто лежали стопками или были открыты на середине, как будто Кристиан только что прервался от чтения, чтобы записать новую мелодию.

Для Кристиана скрипка была не просто инструментом – она была частью его души, продолжением его голоса, который он не мог выразить словами. Каждое прикосновение смычка к струнам было как вдох, каждая мелодия – как выдох. Он мог часами стоять у окна, скрипка прижата к подбородку, глаза закрыты, и позволять музыке течь сквозь него. Это были не просто упражнения, а глубокие, интимные разговоры со своим внутренним миром.

Он мечтал не просто виртуозно исполнять чужие произведения. Он хотел создавать свои. Ночами, когда особняк погружался в тишину, Кристиан сидел за фортепиано, пальцы блуждали по клавишам, пытаясь поймать мимолетные мелодии, которые рождались в его голове. Он заполнял нотные тетради строчками, которые казались ему сначала хаотичными, а затем постепенно складывались в цельные, эмоциональные произведения. Он представлял себе, как эти мелодии, рождённые в его тихой комнате, однажды будут звучать в великих концертных залах, как они будут касаться сердец тысяч слушателей.

Он представлял себя на сцене, свет софитов ослепляет, зал замирает, а его скрипка поёт. Он чувствовал, как энергия музыки наполняет его, как он становится проводником чего-то большего, чем он сам. Это была не жажда славы ради славы, а глубокое, почти мистическое желание делиться красотой, эмоциями, историями, которые он не мог выразить иначе.

Я знал и верил, что он придет к своей мечте, ведь у моего брата был врожденный талант. И это было видно даже невооруженным глазом.

Вот только, боюсь, из-за меня его мечты разбились вдребезги, так и не успевшись начаться.

В то время я был еще слишком молод, не мог контролировать свои эмоции и все делал как вздумается. Тогда я состоял в учениках у Дюплесси вместе с Сарой. Но это уже совсем другая история.

Я помню тот день слишком отчетливо и, наверное, уже никогда не смогу забыть. Это было зимой, холодной и очень тоскливой зимой для нас всех. Я никогда не интересовался, чем занимается Кристиан вне дома, ведь в кругу семьи он показывал прекрасные манеры (хотя, к чему я вообще веду, с нашим отцом иначе и нельзя было).

Несколько лет назад. Я, молодой и ещё не обременённый грузом высокой ответственности, только что получил значок и назначение в международный операционный центр. Меня посылают на «мелкие работки» – рутинные расследования, не требующие особого опыта, но дающие возможность набить руку. Сегодня – это убийство.

Место преступления – задний двор заброшенного кафе, заваленный мусором и граффити. Мелкие капли дождя моросили с низкого свинцового неба, отражаясь в лужах на грязном асфальте. Жёлтая полицейская лента уже отгораживала периметр.

Я сжимал в руках блокнот, новенький плащ не очень спасал от пронизывающего холода. Я только что закончил короткий разговор с первым нарядом полиции. Парень лет двадцати, опознанный как Тео Лефевр, мелкий криминальный элемент, промышлявший наркотиками и мошенничеством. Смерть наступила от множественных травм головы, похоже, избит до смерти.

"Агент Сорель", – раздался голос пожилого констебля. – "У нас есть свидетель. Молодёжь нашли неподалёку, он, кажется, всё видел."

Я кивнул и направился к полицейской машине, где на заднем сиденье сидел юноша. Он был бледным, его худое тело дрожало то ли от холода, то ли от шока. Тёмные, влажные волосы липли ко лбу, а глаза были широко раскрыты от пережитого ужаса. В его руках был какой-то футляр, который я сразу узнал. Футляр для скрипки.

Я узнал его. Это был Себастьян, друг моего брата, тот самый, что обладал сильным голосом. Они часто играли вместе. В тот момент мне дико стало не по себе. Я не знал, что он мне скажет, но был готов ко всему.

– Себастьян, – произнес я удивленно, – что ты здесь делаешь?

Конечно, я уже догадался, что его появление здесь не сулит ничего хорошего, но все равно хотелось бы верить в лучшее.

Себастьян вздрогнул, поднял на меня глаза, и в них вспыхнуло узнавание, смешанное с ещё большим шоком. "Отес? Боже… это ужасно. Я… Я видел."

Я сел рядом с ним. "Спокойно, Себастьян. Расскажи мне, что ты видел. Всё, что помнишь."

Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. "Мы… мы с Кристианом. Мы… Мы должны были встретиться с Тео. Кристиан хотел, чтобы Тео достал что-то для него. Ну, не очень законное, сам знаешь…"Себастьян запнулся, бросил на меня виноватый взгляд. – "Тео задолжал Кристиану. Он… он обещал помочь с поступлением в консерваторию, у него были связи. А потом просто исчез с деньгами."

Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Кристиан? Мой талантливый, мечтательный брат?

"Продолжай, Себастьян", – сказал я, и мой голос стал жестче.

"Тео пришёл… и он начал смеяться над Кристианом. Он сказал, что деньги давно потрачены, и никаких "связей"у него нет. Что Кристиан – наивный дурак, который верит в сказки. И тогда… тогда Кристиан… он просто сорвался."

Себастьян замолчал, его глаза наполнились слезами.

– Что он сделал?

"Кристиан… он набросился на Тео. Он… он бил его. Раз за разом. Не останавливаясь. Я… я пытался его остановить, Отес, но он меня не слушал. Он просто… он был как зверь. Он бил его по голове… палкой. Палкой, что лежала там."