Отчаяние нас душит.

Следующие недели были адом. Дни проходили в молчании, прерываемом лишь редкими, осторожными словами Тии и звонками из больницы. Я жила в больнице, сидя у кровати Амелии, часами глядя на её бледное личико, на мерный писк аппаратов. Я читала ей детские книжки, шептала истории о маме и папе, просто держала её маленькую руку. Впервые после пожара во мне появилась не просто надежда, а острая, жгучая необходимость жить.

Однажды, когда я читала «Маленького принца» вполголоса, пытаясь придать своему голосу хотя бы тень той нежности, что была раньше, я почувствовала слабое движение. Пальчики Амелии чуть сжали мою руку. Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь дышать.

Амелия медленно открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но в них был слабый, едва уловимый огонёк сознания. Она посмотрела на меня, а затем… очень тихо, почти беззвучно прошептала.

«Мама…?»

Это слово, простое, детское, пронзило меня насквозь не нежностью, а острой, испепеляющей болью и виной. Мама… не была мамой. Она была той, кто пережил маму. Той, кто пытался сбежать от всего этого в огонь. Как я могла смотреть в эти невинные глаза, зная, что не смогу дать ей того, кого она зовёт? Как я, сломленная, неспособная даже позаботиться о себе, могла стать опорой для этого крохотного, измученного создания?

Я резко отпустила маленькую ручку Амелии, словно та обжигала её. Отшатнулась от кровати, ноги едва слушались.

«Я… я не могу…» – выдохнула я, отступая к двери. Глаза горели от стыда и отчаяния.

Медсестра, дежурившая в палате, встревоженно подняла голову. «Мадемуазель? Что случилось?»

Но я не ответила. Не видя ничего перед собой, кроме нарастающего тумана страха и стыда, я выбежала из палаты. Больничные коридоры снова превратились в бесконечный лабиринт, но на этот раз я бежала от чего-то, а не к чему-то. От Амелии. От боли. От своей неспособности.

Тия, которая должна была прийти чуть позже, увидела меня несущуюся по коридору к выходу.

«Нинель! Куда ты? Стой!» – крикнула Тия, бросаясь за мной.

Но я уже была неудержима. Выскочив из больницы, подхваченная холодным парижским ветром, который казался насмешкой, я бежала, не разбирая дороги, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих стен, от этого города, от этой ответственности, которая жгла изнутри.

Еще один долгий месяц я провела в доме своей сестры. Сидя на полу в гостиной. Рядом лежала Оли. Эта милая собачка словно чувствовала всю мою боль и ничтожество. Я медленно гладила ее по голове, а Оли печально поскуливала.

– Ты, наверное, думаешь, что я жалкая. – спросила я собаку, которая смотрела на меня своими карими огромными глазами.

– Ты думаешь, что я слабая. Строю из себя жертву, когда Амелия одна лежит в больнице уже около трех месяцев.

Глаза вновь намокли. Вновь в груди образовалась дыра.

В дверь постучали. Это была Тия. С того момента, как я сбежала, она каждый день приходит ко мне и стоит около двери, как будто у нее своих забот мало.

Я знаю, что на этой неделе у нее очередной показ мод. И мне до жути стыдно перед ней и перед Амелией. Я знала, что она злиться, знала, что разочаровала ее. Поэтому и не могла открыть дверь, если открою, то сломаюсь окончательно.

Стук усилился, было чувство, что Тия сейчас снесет с петель железную дверь. В чем я не сомневалась. Для этой женщины не было ничего, чего бы она не смогла сделать.

– Нинель!!! – раздался приглушенный крик.

«Нет, прошу, уходи». – подумала я в истерике.

Оли поднялась со своего места и, укусив меня за штанину, потащила к двери.

Даже у этой маленькой собачки было больше мужества, чем у меня.

Я стояла напротив входной двери и молчала.

– Нинель, открой дверь, я знаю, что ты там!

Слезы капали на пол, я упала и прижалась спиной к стене. Тело дрожало от страха и стыда, я закрыла лицо руками.

– Нинель, послушай. Всё то, что пришлось тебе пережить, легло на сердце тяжким грузом. Я прекрасно это понимаю. Но ты должна быть сильной, черт возьми! – Тия кричала, пытаясь достучаться до меня.

– Сильной вопреки всему, хотя бы ради Амелии! Хотя бы ради этой маленькой невинной девочки. Открой дверь. Нинель, давай поговорим.

Тия замолчала, ждала от меня хоть какого-то ответа, но вокруг тишина. Она опустилась вниз на замёрзшее крыльцо, покрытое снегом, и произнесла: «Если ты не откроешь дверь, то я буду сидеть здесь, пока ноги от холода не откажут! Поняла! Нинель, пойми же ты, Амелия скучает, она… Она почти ничего не помнит… И это пугает. Ей нужна ты, чтобы воспоминания восстановились, понимаешь. Ты нужна нам! Мне!»

Поток горячих слёз не мог никак остановиться. Я потянулась за ручку двери, и она щёлкнула, впуская внутрь холодный декабрьский ветер. Тия посмотрела на моё красное лицо, серые выцветшие глаза и, зайдя внутрь, притянула меня к себе, качая в своих объятьях.

– Какая же ты дура! Почему ты так поступила, зачем оставила меня и Амелию? – Тия ругала меня и в то же время успокаивала. Она взяла моё лицо в свои ладони и сказала: «Быстро в ванну, переодеваться, и мы едем в больницу!»

Тия помогла мне встать на ноги как морально, так и физически, за что я ей очень сильно благодарна.

В тот же день ближе к вечеру мы прибыли в больницу. Роберт обеспокоено смотрел на меня всю дорогу через зеркало. Но ничего не спрашивал. Всё это время он поддерживал связь с Тией, которая ему всё и рассказала.

Признаться честно, мне было страшно заходить в палату к своей племяннице. Но я должна была. Я дёрнула круглую ручку, и дверь со скрипом впустила меня в комнату.

Амелия сидела за столом и рисовала. Эта маленькая девочка вела себя так, словно ничего не произошло, и это пугало и радовало одновременно.

Я зашла в палату и, раскрыв свои объятья, обняла Амелию, которая очень обрадовалась, увидев меня.

– Где ты была всё это время? – спросила она меня.

Но я молчала. Я не могла сказать ей, что отчаяние взяло надо мной вверх, что её любимая тётка пыталась покончить с жизнью и со стыда убежала, бросив Амелию одну.

– Хочешь я покажу тебе свои рисунки? – вдруг спросила меня Амелия, видимо, увидев мою нерешительность.

– Конечно, – с улыбкой ответила я ей, пытаясь скрыть слёзы и боль, что вырывались из груди. Я просто надеялась, что она не слышит стук моего безжизненного сердца.

– Вот, это я, ты, папа, мама и София. Мне вспомнился тот день, когда мы поехали в аквапарк все вместе, и я решила запечатлеть эти счастливые дни на бумаге.

Дрожащими руками я взяла листок бумаги, и на глаза начали выступать слёзы, которые я пыталась скрыть.

– Тётушка Нинель, что случилось, почему ты плачешь? – обеспокоенно по-детски наивно спросила меня Амелия.

– Хочешь, я нарисую тебе что-то другое, мммм… Например, Оли! Её забавная мордочка постоянно меня смешит, а то, как она дурачится, играя со своим хвостом!

Она рассмеялась, хватаясь за живот.

Но я не обратила на неё внимания, лишь смахнула слезинки и ответила: «Нет, не стоит, это прекрасный рисунок».

В дверь постучали, и в палату вошла медсестра. Шанти Ширак, именно она сообщила, что Амелия всё ещё борется за свою жизнь.

– Здравствуйте, вы Нинель Фурье? – спросила медсестра, заглянув в свою тетрадь.

– Добрый день, всё верно.

– Меня зовут Шанти Ширак. Нам нужно поговорить, не могли бы вы уделить мне несколько минут своего времени?

– Разумеется, – ответила я.

Но перед этим пообещала Амелии, что скоро вернусь, так как ей явно не понравилась наша разлука.

Моё сердце сжалось. Каждая просьба поговорить с доктором означала новую порцию боли, новый удар судьбы. Я кивнула и вышла следом. Мы немного отошли от кабинета, и нас встретил доктор Моро.

"Мадемуазель,"– начал доктор Моро, его голос был низким и сочувствующим. – "Мы провели дополнительные обследования и наблюдения за Амелией. Физически она постепенно восстанавливается, и это хорошая новость. Но…"Он запнулся, тяжело вздохнув.

"Но что, доктор?"– я почувствовала, как пересохло в горле. Крепко сжала кулаки.

"У Амелии обнаружена серьёзная травматическая амнезия, сопряжённая с посттравматическим стрессовым расстройством, которое, судя по всему, перешло в более глубокую стадию."

Я недоумённо уставилась на него. "Амнезия? Она что-то забыла?"

Мадам Ширак мягко добавила: "Не только забыла, Нинель. Она… Она не помнит сам факт аварии. И более того…"

Доктор Моро продолжил, стараясь говорить максимально деликатно: "Амелия убеждена, что её родители и сестра живы. Она спрашивает о них. Ей кажется, что они просто задержались или уехали по делам, или, возможно, находятся в другой комнате. В её сознании нет этого страшного события. Её мозг, пытаясь защититься от невыносимой травмы, стёр самые страшные моменты, заменив их ложными, но безопасными воспоминаниями."

Эти слова обрушились на меня, как ледяной обвал. Её мир, только начавший собираться по кусочкам, снова рассыпался. Родители живы? Амелия не знает?

"Значит…"– мой голос дрогнул, – "значит, она думает, что мама, папа и Софи просто… Где-то? Что они вернутся?"

"Именно,"– кивнул доктор Моро. – "Любая попытка рассказать ей правду сейчас может вызвать сильнейший шок, который может быть крайне опасен для её психики. Мы рекомендуем поддерживать эту иллюзию, пока её состояние не стабилизируется. Её мозг должен сам, постепенно, начать обрабатывать информацию, когда будет готов. Это может занять месяцы, возможно, годы. А может быть, она никогда не вспомнит."

Я слушала, и слова доктора казались нереальными. Амнезия. Психическое расстройство. Моя маленькая племянница, которая пережила такой ужас, теперь жила в выдуманном мире, где её родители были живы. И я, которая только что нашла в себе силы жить ради Амелии, теперь должна была лгать ей. Лгать о самом главном.

"Значит, я должна… Я должна ей врать?"– прошептала я, и глаза наполнились болью.

"Вы должны её защитить, мадемуазель Нинель", – мягко, но твёрдо сказал доктор. – "Это наш единственный шанс дать ей полностью восстановиться. Физически и морально."

Я отвернулась, прислонившись лбом к холодной стене коридора. Мне казалось, что моя душа снова медленно умирает. Боль от потери сестры, Камиля и Софи была невыносима. Боль от осознания, что Амелия не помнит их смерти – ещё хуже. Но самая страшная боль заключалась в том, что теперь мне предстояло жить во лжи, оберегая хрупкий, иллюзорный мир своей племянницы. Стыд, который я испытывала ранее, теперь сменился тяжелой, давящей ответственностью. Я была единственной, кто знал страшную правду. И я должна была её хранить. В одиночку. Ради Амелии.

Глава 5. Отес. это не было ошибкой.

В строгой, но современной постройке одного из центральных, но не туристических районов Парижа расположилось представительство, которое многие по старой привычке называют "Парижским ФБР". На самом деле, это, скорее, международный операционный центр, координирующий действия американских спецслужб и тесно взаимодействующий с французскими DGSI (внутренней разведкой) и DCPJ (криминальной полицией) по вопросам, выходящим за рамки обычных границ: киберпреступность, контртерроризм, международные финансовые махинации и защита американских интересов.

Штаб "Парижского ФБР". Просторный, функциональный офис. Стены из тонированного стекла, ряды мониторов с картами, потоками данных и новостными лентами. В воздухе легкий гул кондиционеров и запах свежего, крепкого кофе. Вид из окон открывается не на Эйфелеву башню, а на более современные, но всё же узнаваемо парижские здания.

Я сидел за своим столом, просматривая новостные ленты на нескольких мониторах, когда Сара зашла в офис с высоким стаканом кофе в руке.

Сара поставила стакан на стол и что-то бормотала себе под нос: "Mon Dieu, парижское метро по утрам – это отдельный вид искусства. Искусства выживания".

Я поднял на нее глаза и улыбнулся: "Bonjour, Сара. Проблемы с линией 4? Или снова туристы не понимают, что такое "complet"?

Она тяжело вздохнула и ответила: "И то, и другое. И кто-то уронил багет прямо под ноги в час пик. А ты что, уже с шести здесь?

– Почти. Только что завершил предварительный отчёт для DGSI по той киберугрозе. Пока тихо. А ты что видишь по вашим каналам?

– То же самое. Активность низкая, но паттерны подозрительны. Наши аналитики из Лэнгли считают, что это может быть "спящая"фаза перед G-20. Ничего конкретного, но… знаешь же, как это бывает.

Дверь кабинета SAIC Дюплесси открывается, и он выходит, направляясь к общему пространству.

– Утренний брифинг через десять минут, команда. Будьте готовы доложить по своим участкам. – обратился к нам Одиль.

Сара поправляет очки, переключая мониторы: "Принято, босс".

10:00 утра. Короткий брифинг окончен. Сара и Отес снова у своих столов.

– Дюплесси как всегда спокоен, даже когда говорит о потенциальных кибератаках на саммит. Иногда мне кажется, что он просто сфинкс. – обратился я к Саре.

Не отрываясь от экрана, набирая текст, Сара ответила: "Просто он видел слишком много "потенциальных угроз". Нас, новичков, ещё можно напугать. Кстати, Antoine, мне нужен перевод того отчёта из полиции по инциденту в 18-м округе. Там упоминается некий "Groupe de l'Ombre". Это местные хулиганы или что-то посерьёзнее?

Я пододвинул свой монитор поближе: "Groupe de l'Ombre"? Группа Тени? Звучит как название школьной рок-группы. Но полиция Париж-Сюд любит драматизировать. Дай взгляну. Я читал на французском: "А, это те парни, что расписывают граффити со странными символами. Ничего опасного. Пока. Но местные считают их аффилированными с ультралевыми. Местные власти уже передали информацию в префектуру.

Сара иронично улыбнулась: "Отлично. "Террористы-граффитисты". Могу представить заголовок. Что по нашему главному подозреваемому по финансовым махинациям? Мсье Легран?

– Легран? – я удивленно вскинул бровь. – Он как привидение. Наши французские коллеги из DCPJ говорят, что его след простыл. Никаких передвижений по счетам, ни одного звонка с его зарегистрированных телефонов. Возможно, он уже давно за пределами Европы. Или сидит тихо, как мышь.

– Мышь. Которая украла десять миллионов евро. – с раздражением произнесла Сара. – Умная мышь. Надо бы проверить все контакты с его женой, матерью, любовницами… У таких всегда есть слабое место.

Внезапно один из мониторов на стене, который отображает сводку новостей, начинает мигать красным. Голос диктора становится более возбужденным.

Диктор с экрана: "…une alerte de sécurité majeure a été émise concernant la zone du quartier des affaires de La Défense…"(..объявлено крупное предупреждение о безопасности, касающееся делового квартала Дефанс…).

Сара резко поднимает голову, ее глаза сужаются: "Что это?"

Я быстро переключаю свой монитор на французский новостной канал: "La Défense? Там же сегодня крупный экономический форум…

Одиль Дюплесси вылетает из своего кабинета, его спокойствие сменяется мгновенной сосредоточенностью.

– Дженкинс! Сорель! Собрание в командном центре, немедленно! Это может быть не просто "спящая"фаза!

Сара и я бросаемся к командному центру, наш "обычный"день внезапно закончился, уступая место привычному для нашей работы хаосу.

В общем, мне и не привыкать.

Мы находимся в командном центре "Парижского ФБР". Это большое, круглое или овальное помещение с гигантскими видеостенами, на которых транслируются карты, спутниковые снимки, новостные ленты и потоки данных. Столы расположены полукругом, каждый с множеством мониторов. Воздух гудит от работы серверов и дыхания десятков напряжённых людей.

Одиль Дюплесси, Сара Дженкинс и я входим в командный центр. Он уже заполняется оперативниками и аналитиками. На главном экране горит карта Парижа, сосредоточенная на Ла-Дефанс, с красными мигающими точками.

– Быстро! Собрать максимум информации. Что имеем? Откуда тревога? Угроза подтверждена? – голос Одиля спокойный, но его прерывает нарастающий шум.

Все начинают действовать слаженно. Щелчки клавиатур, приглушенные телефонные звонки, шепот. Сара мгновенно занимает своё место за терминалом, пальцы летают по клавиатуре.

Тревога исходит от системы безопасности "Башни First", – говорит Сара, смотря на свои мониторы, – где проходит экономический форум. Несанкционированный доступ к внутренним сетям здания, нарушение периметра на первом уровне парковки. Возможно, проникновение.

– Oui, Capitaine. Nous avons une alerte de pénétration à la Tour First. Confirmez-vous des mouvements suspects sur le terrain? – говорю я в гарнитуру на французском.

В этот момент Одиль Дюплесси обращается к группе аналитиков, один из которых уже выводит схему здания на экран: "Мне нужна полная схема здания, список VIP-персон на форуме, протоколы эвакуации, планы ближайших путей отхода. Сравнить с базой данных известных групп-террористов, использующих аналогичные методы проникновения. Сара, что по киберследам? Это та же сигнатура, что и в "спящей"фазе?

Глаза Сары бегают по строкам входа: "Похоже, босс. Та же модифицированная версия "GhostProtocol". Но более агрессивная. Они не просто проникают, они пытаются отключить системы видеонаблюдения и контроля доступа. Это не просто диверсия, это прикрытие для физического проникновения.

Я закрываю микрофон гарнитуры и обращаюсь к коллегам: "Полиция уже на подходе к парковке. DGSI подтверждает, что был зафиксирован неопознанный микроавтобус, который проехал под мостом RER и исчез в зоне доставки. Скорее всего, они проникли через подземные уровни. RAID и GIGN уже подняты по тревоге.

Отлично. Отес, ты координируешь с французами в режиме реального времени. Мне нужна полная картина их действий на земле. Сара, твоя задача – быть на шаг впереди хакеров. Сможешь ли ты восстановить хотя бы часть видеонаблюдения? Или дать нам "туннель"в их коммуникации? Любая информация о численности, вооружении, целях.

Сара отвечает, не отрываясь от клавиатуры: "Работаю над этим. Похоже, они не просто хакеры, а хорошо организованная группа. Очень высокий уровень шифрования. Но есть слабое место. Кажется, один из серверов не был обновлён. Дайте мне пять минут, я попробую его использовать как бэкдор.

Напряжение нарастает. На одном из экранов появляется вид с вертолёта: сотни полицейских машин, спецназ, перекрытые улицы. Зона Ла-Дефанс превращается в крепость. Младшие аналитики непрерывно докладывают.

Аналитик 1: Найдено три известных лица в базе данных, которые были замечены в этом районе за последние 48 часов, потенциально связанных с известной группировкой "Феникс".

Аналитик 2: Поступил сигнал от одного из сотрудников форума, который заперся в кабинете. Слышны выстрелы на 15-м этаже.

Подтвердить информацию. – твердо сказал Одиль Дюплесси. – Сара, ты можешь отследить источник выстрелов через акустические датчики здания?

Пытаюсь! – ответила Сара, стискивая зубы от напряжения. – Если я восстановлю видеонаблюдение, то смогу точно указать. Есть! Получила доступ к одному из серверов! Идёт трансляция с 14-го этажа! Перевожу на главный экран!

На одном из больших экранов появляется зернистое изображение с камер видеонаблюдения: группа вооружённых людей в масках, быстро передвигающихся по коридору, они явно ищут что-то или кого-то. Слышны голоса на русском.

Я быстро перевожу их диалог и передаю по рации: "Они на четырнадцатом! Трое, может, четверо вооружённых людей в масках. Они говорят на русском! Они направляются в главный конференц-зал!

– Сара, что они ищут? Есть цель? Есть угроза для VIP? – спросил Дюплесси.

Сара судорожно перелистывает данные: "По нашим прошлым данным, "Феникс"специализируется на захвате заложников высокого ранга или на получении доступа к конфиденциальным данным. Возможно, и то, и другое.

Напряжение достигает предела. На экране мелькает красная точка, показывающая передвижение спецназа RAID внутри здания. Время сжимается до секунд. Каждый взгляд, каждое слово – на вес золота. Операция перешла в самую горячую фазу, и судьбы многих людей зависят от точности и скорости их действий.

Напряжение вибрирует в воздухе. Свет мониторов освещает сосредоточенные, порой перекошенные от стресса лица.

На огромной видеостене – зернистая картинка с камер 14-го этажа. Вооружённые мужчины в масках приближаются к двери конференц-зала. Две красные точки на тактической схеме здания – спецназ RAID – движутся по параллельному коридору, готовясь к штурму.

– Сара! Что там за дверью? Можешь дать нам план зала? Сколько там VIP-персон? – спросил Одиль. Его голос был низкий, стальной, режущий тишину.

Пальцы Сары летают по клавиатуре, она выглядит как единое целое со своим терминалом: "Минуту! Доступ к планировке… Есть! На экране! Зал большой, со стеклянной стеной. Около 30-40 человек, судя по тепловым датчикам, включая две двери, одна из которых служебная.

Я снова говорю в гарнитуру, мой голос звучит отрывисто и быстро:

– Слушайте! Конференц-зал, 14 человек. Министр внутри. Внимание, служебная дверь сзади. Сара, у вас есть возможность для отвлечения?

Глаза Сары налиты кровью, но в них ярко горит азарт: "Возможность? Я сделаю им дискотеку! Пытаюсь получить доступ к системе освещения и пожарной сигнализации на их этаже. Если получится, смогу создать полный хаос. Это даст RAID пару секунд форы.

Дюплесси кивает, его взгляд прикован к экрану с террористами: "Сделай это. Отес, передай им – как только система даст сбой, это их сигнал. И пусть будут готовы. Эти парни не будут церемониться.

На экране видно, как один из террористов пинает дверь конференц-зала, пытаясь её открыть. Второй поднимает оружие.

Голос Сары напряжен до предела: "Взламываю! Обхожу их внутренний фаервол… почти… Есть! Потоковое видео с камер на этаже начнёт мигать, затем полностью отключится! Активирую пожарную сигнализацию и стробоскопы! И… отключаю свет на всем этаже, кроме эвакуационных выходов!

В этот момент на видеостене изображение начинает прыгать, мигать, затем гаснет. Командный центр погружается в полумрак, освещённый лишь сиянием мониторов. Все затаили дыхание.

Я кричу в гарнитура: "Сейчас! Вперёд, вперёд, вперёд!

На тактической схеме красные точки RAID резко ускоряются. Слышен приглушённый грохот – это спецназ выбивает дверь в коридор. Ещё один глухой удар – вероятно, вход в сам конференц-зал.

– Сара! Есть аудио из зала? Что там происходит?! – твердо спросил Дюплесси.

Сара тяжело дышит, пытаясь восстановить аудиоканал: "Их хакеры пытаются вернуть контроль… Держу… Есть! Слышу выстрелы! Множественные! И крики!

Звуки выстрелов и криков, усиленные динамиками, наполняют командный центр. На лицах людей появляется боль и страх. Все ждут.

Мой голос в гарнитуре заглушается шумом: "Они на земле! Министр в безопасности! Двое нападавших нейтрализованы! Один ранен! Среди заложников жертв нет!

В командном центре раздаётся коллективный выдох облегчения. Некоторые агенты откидываются на спинки стульев, закрывая глаза. Сара тяжело опускает голову на руки, её тело дрожит от напряжения.

Одиль Дюплесси закрывает глаза на секунду, затем открывает их, его взгляд становится менее напряженным: "Отлично. Всем дышать. Отес, подтверди данные по раненым, гражданским, заложникам. Сара, начни протокол по сбору цифровых улик. Что они пытались украсть?

Сара поднимает голову, поправляет очки, и я слышу, как ее голос все еще дрожит: "Они пытались получить доступ к серверам "Европейского центрального банка", но не успели. Я заблокировала им доступ, как только они вошли. Данные в безопасности.

Дюплесси кивает: «Превосходно, Сара. Превосходно, команда. Операция прошла успешно. У нас есть раненый боевик, который, надеюсь, заговорит. Угроза устранена. А теперь», – он смотрит на часы, – «кто-нибудь, закажите нам всем горячий кофе. И покрепче. Это был очень длинный «обычный» день».

На экранах командного центра постепенно начинают появляться более спокойные изображения: спецназ обследует территорию, медики оказывают помощь. Напряжение понемногу спадает, но усталость и адреналин всё ещё витают в воздухе. Работа сделана.

Я выдохнул и, повернувшись к Саре, мы кивнули друг другу

– Не знаю, как вы, но я хочу выпить, – твердо заявила Сара, скрестив руки на груди.

– Поддерживаю, а вы, босс? – спросил я Одиля, устало потянувшись на кресле.

– Ладно, идем.

«Белый Конь» – небольшой, но уютный бар-брассерия в одном из нетуристических переулков неподалеку от нашего штаба. Деревянная стойка, немного потускневшие зеркала на стенах, красные вельветовые банкетки и приглушенный свет. В воздухе витает легкий аромат табака, хоть и давно запрещенного в помещениях, крепкого кофе и вина. Общий гул голосов, смех, цоканье бокалов – обычная парижская вечерняя жизнь.

Моя походка была тяжелее, чем утром, плечи чуть опущены. На лицах товарищей читалась усталость, но и огромное облегчение. Зайдя в бар, мы нашли небольшой, но уютный столик в углу.