Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Я закусила губу.

Но тело уже предало. Бёдра дрожали. Влага между ног — не от страха. От чего-то другого.

Он видел это.

— Тогда мы точно поладим, — произнёс он.

Голос — бархат. Мёд. Яд.

Я вскинула голову.

— Ты — больной, — процедила я. Голос дрожал. Но я держалась. — Ты думаешь, что если я не могу тебя остановить, то ты победил? Ты ничего не знаешь обо мне. Ничего.

— О, я знаю достаточно, — возразил он. — Я знаю, что ты девственница. Знаю, что твой жених тебя не трогал. Знаю, что ты боишься своего тела. И — самое главное — знаю, что оно уже моё.

Он убрал руку.

И — ударил.

По другой щеке.

Не сильно, но достаточно.

Голова мотнулась. В глазах вспыхнуло. Боль — на этот раз — пришла сразу. Без онемения. Без паузы.

И — тело отозвалось.

Сильнее, чем на первую пощёчину. Сильнее, чем на ласку.

Соски сжались до боли. Влага между ног — обильнее. Я почувствовала, как ткань платья прилипает к коже.

— Вот теперь я вижу тебя настоящую, — произнёс он. — Ту, которая прячется за словами о чести и женихе. Ту, которая хочет боль. Ту, которая уже течёт от одного удара.

Я задохнулась.

От ярости. От стыда. От того, что он прав.

— Ты — мерзавец, — выдавила я.

— Я в курсе, — согласился он. — Но ты снова повторяешься. Скучно.

Он наклонился.

Ближе.

Его губы оказались у моего уха.

— Слушай внимательно, Сильвана, — прошептал он. — Ты уже в моей игре. И правила…

Кончик его языка коснулся края моих губ. Невесомо. Как обещание.

— …устанавливаю я.

7

Раздался короткий металлический щелчок.

Сухой. Хирургически точный.

В полумраке сверкнула сталь наручников — почти чёрных, с гравировкой, похожей на руны забытых проклятий.

Зеркало напротив поймало их блеск и отбросило обратно зловещим, кривым отсветом.

Я замерла.

Не от страха.

От узнавания.

Словно где-то в глубине памяти, в той её части, куда не проникает дневной свет, я уже знала, что этим закончится.

Металл сомкнулся на запястьях. Холод впился в кожу, оставляя красные полосы. Печать, скрепляющая договор, который я не подписывала.

— Что… что ты делаешь?! — выкрикнула я.

Голос сломался на середине.

Он застёгивал второе кольцо нарочито медленно. Ритуально. Словно облачал жертву перед алтарём.

— Обеспечиваю себе спокойствие, — ответил он с усмешкой. — Чтобы ты не швырялась вазами. И не царапала мне лицо — оно мне дорого. Хотя… признаюсь. Это было возбуждающе.

Он затянул второе кольцо до щелчка.

И — замер.

Посмотрел на меня.

Долго. Изучающе. Без усмешки. Без иронии.

Потом — заговорил.

Мягче.

— Тише, — произнёс он почти ласково. — Не дёргайся. Тебе нечего бояться.

Его голос был другим. Не бархатным хлыстом. Тёплым. Как что-то, что накрывает и держит.

— Я не сделаю тебе больно, — продолжил он. — Точнее сделаю. Но не так, как ты это себе представляешь. Ты сама поймёшь, какой сладкой может быть боль. Ты уже начала понимать. Когда я ударил тебя.

Я хотела возмутиться. Хотела выкрикнуть что-то резкое. Но голос не слушался.

Слова падали в меня, как капли тёплого воска. Медленно. Растворяя сопротивление.

— Ты устала, — сказал он. — Я вижу. Ты устала бороться. Устала держаться. Устала быть сильной.

Он провёл пальцем по моей щеке. От виска до подбородка.

— Просто отпусти. На один вечер. На один час. Позволь мне взять это на себя. Всё.

Я чувствовала, как его слова проникают в сознание. Как они находят трещины, о которых я не знала. Как заполняют их чем-то тёплым.

Я растворялась.

Как сахар в горячей воде.

Голос был везде. В ушах. В груди. В низу живота. Он не приказывал. Он обещал.

— Доверься, — прошептал он. — Хотя бы на миг. Хотя бы на вдох. Я не враг. Я — то, что ты искала всю жизнь. Сама не зная.

Я закрыла глаза.

На секунду.

И — растворилась.

В его голосе. В его словах. В обещании, которому нельзя верить. Но я — верила.

Из последних сил, стараясь не поддаваться гипнозу, рванулась снова. Но уже слабее.

Наручники лязгнули о изголовье тонким, злым звуком. Кровать качалась. Пружины стонали.

— Ты пожалеешь об этом, — прошептала я. — Пожалуйста… остановись.

— Поздно, Сильвана.

Он наклонился. Его дыхание легло на мою кожу влажным теплом — лоб, висок, скула.

Голос почти нежный.

И от этой нежности делалось страшнее, чем от любой грубости. Потому что за ней разверзалась бездна.

— Теперь ты в моей власти, — произнёс он. — И я поимею всё. Тебя. Твоё тело. Твою душу.

Его губы скользнули по моей щеке, едва касаясь.

— Просто потому что могу.

Его рука двинулась от плеча вниз — по ключице, по рёбрам, к талии. Медленно. Как змея по нагретому камню.

Я дёрнулась, пытаясь отстраниться.

Но наручники держали безжалостно и абсолютно.

Перед глазами плыли тёмные пятна.

А глубоко внутри, в том месте, куда не доставали ни стыд, ни разум, зарождался трепет.

Предательский. Горячий. Неуправляемый.

Он растекался по венам, смешивался со страхом и превращал его во что-то иное.

Тепло разливалось внизу живота. Дыхание ломалось.

— Нет… — выдохнула я.

Но это уже было не «нет».

Диамант не дал мне договорить.

Его губы накрыли мои жёстко и безжалостно, без намёка на нежность.

Этот поцелуй не спрашивал. Он забирал. Утверждал право на то, что принадлежало мне: тело, разум, дыхание.

Клеймо. Горячее любого железа. Впечатанное в губы.

Комната тонула в полумраке. Тусклый свет лампы дрожал на стенах. Тени дёргались, как пойманные демоны.

Свечи догорали. Их восковой дух мешался с терпким запахом полированного дерева, с металлическим привкусом наручников, с горьковатой солью моего пота.

И с чем-то ещё. Тяжёлым. Звериным. Что рождалось между нами, как грозовой фронт.

Зеркало ловило нас — моё отчаяние, его хладнокровие — и искажало. Уродливо. Будто показывая правду, которую мы оба прятали.

Запястья горели. Каждое движение вжимало металл глубже. Наручники позвякивали тихо и издевательски, нашёптывая: «Бесполезно».

— Отпусти! — крикнула я.

Попыталась ударить его ногой.

Он перехватил её легко, одним движением, и сел сверху, фиксируя мои бёдра своими.

Его вес вдавил меня в постель. Воздух вышел из лёгких разом, как из проколотого меха.

Последняя иллюзия свободы погасла.

Он — тёплая, дышащая могильная плита.

Его глаза, холодные и непроницаемые, как промёрзшее озеро, скользили по моему лицу, по вздымающейся груди, по дрожащим пальцам.

Он изучал каждую деталь. Каждую трещину. Каждый вздох.

Как охотник изучает пойманного зверя, прежде чем решить, что с ним делать.

В его взгляде не просто удовольствие. Предвкушение. Голод. Благоговение хищника перед добычей.

— Какая энергия, — протянул он.

Ирония в голосе — лишь тонкая плёнка, под которой дышало что-то густое, чувственное.

— Но знаешь, Сильвана… это только распаляет. Видеть, как ты борешься. Как сопротивляешься. Ты — пламя, которое пытается сжечь само себя. И это… завораживает.

Я рванулась снова. Изворачивалась всем телом, выгибаясь под ним.

Его рука скользнула к вороту платья.

Пальцы сжались на ткани.

Резкий, непристойный треск.

Платье разошлось от горла до середины груди, обнажая кожу, покрытую мурашками.

Холодный воздух лизнул плечи и ключицы, но тут же отступил перед жаром его ладоней.

Контраст невыносим.

Я содрогнулась не от холода.

От обнажённости.

Не тела.

Души.

Больше нет барьеров. Нет ткани. Нет защиты. Нет лжи.

Я дёрнула руки, пытаясь прикрыться, спрятаться.

Наручники впились глубже.

Я осталась открытой. Выставленной. Как рана.

— Ты реально хочешь поиграть в изнасилование? — выдохнула я.

Голос дрожал, но в нём ещё теплилась искра.

Он рассмеялся.

Тихо. Почти нежно.

— Вроде того, — ответил он. — Только это не совсем игра. А ещё и откровение.

Его пальцы нашли мой сосок и сжали.

Легко. Точно. Небрежно. Будто щипнули струну.

По телу прокатилась волна — боль, смешанная с чем-то запретным, острым, тёмным, поднимающимся из самого нутра.

— Я показываю тебе то, что ты сама боишься увидеть, — продолжил он. — Ту себя, которую прячешь под слоями чести, долга, обязательствами перед женихом. Ту, которая хочет этого. Прямо сейчас. Прямо здесь.

— Не смей! — выкрикнула я. — Я ненавижу тебя…

Голос ломался. Слова вылетали с хриплым, рваным дыханием, мешаясь с тихими всхлипами.

— Знаю, — ответил он.

Его губы коснулись мочки моего уха. Горячо. Влажно.

Мир сузился до этой точки, до горячего дыхания на тонкой коже, до шёпота, проникающего прямо в кровь.

— Но ненависть — это маска, Сильвана. Под ней всегда прячется голод. И ты это знаешь. Просто ещё не готова попробовать.

Его пальцы двинулись ниже.

По рёбрам, считая их, как чётки. По животу. Медленно. Изучающе. Будто чертили карту, которую знал только он.

Остановились у кромки бёдер.

Замерли.

Тепло его ладони проникало сквозь ткань.

Я чувствовала, как внутри, в самой глубине, что-то сдвигается тяжело и неотвратимо.

То, что я годами держала под замком, просыпалось с каждым его прикосновением.

Ярче. Жарче. Больнее.

Огонь растекался по венам, пожирал сопротивление, оставляя лишь пульсирующую, звенящую пустоту, заполненную желанием.

— Да, ты уже сдаёшься, — сказал Диамант.

В его улыбке не было милосердия. Зато было восхищение скульптора, увидевшего, как из грубого камня проступает форма.

— Я чувствую. Твоё тело говорит громче любых слов.

Его рука поднялась к талии. Вернулась к бедру. Палец провёл по внутренней стороне невесомо, едва касаясь.

Я вздрогнула. Стиснула колени, пытаясь сжаться, исчезнуть, стать невидимой.

Но наручники не отпускали. Его руки не отпускали.

Я закрыла глаза, чтобы спрятаться хотя бы за веками.

Но темнота стала предательством.

Без зрения каждое прикосновение ощущалось втрое острее. Каждый шёпот — втрое громче.

Ни один мужчина не касался меня так. Ни один не видел меня такой — голой не от наготы, а от правды.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты дрожишь? — спросил он.

Голос низкий. Бархатный. Скользящий по позвоночнику.

В нём была нежность. Та особенная нежность, которой режут без ножа.

— Как твоё сердце бьётся быстрее, когда я касаюсь тебя…

Его пальцы прошлись по моей шее. Задержались на пульсирующей жилке у ключицы.

Он считал мой пульс. Читал меня, как открытую рану.

— Ты можешь ненавидеть меня. Можешь проклинать. Но твоё тело говорит правду. Оно хочет меня. И ты это знаешь.

Я хотела закричать. Ударить. Впиться ногтями в его лицо. Разорвать эту невыносимую близость.

Но вместо крика вырвался тихий всхлип.

Хриплый. Жалкий.

Слёзы обожгли веки, скатились по щекам.

И там, где они прочертили дорожки, кожа горела, будто и слёзы мои теперь принадлежали ему.

Борьба проиграна.

Не потому, что он сильнее. Хотя его руки сжимали меня так, словно кости мои — хрупкие ветки.

Она проиграна потому, что внутри, глубоко, в самом чёрном, самом тайном месте, разгорался огонь.

Он пожирал сопротивление, как пламя — сухую траву. Жадно. Безвозвратно.

И то, что оставалось после, — не пепел.

Желание.

Первобытное. Густое, как кровь. Как сама тьма, из которой мы оба вылеплены.

— Пожалуйста… — прошептала я. — Остановись…

Голос тоньше паутины. Тише шороха пепла.

Но моё «остановись» звучало как «продолжай».

И мы оба это слышали.

Диамант не остановился.

Его губы нашли мои — неспешно, как хищник, который знает, что добыча уже в капкане.

Этот поцелуй был не грубый. Медленный. Тягучий. Как яд, который вливают по капле. Сладкий на вкус. Смертельный по сути.

Его язык коснулся моей нижней губы. Влажный. Горячий.

Прошёл по ней, словно пробуя и запоминая.

Потом проник глубже. Настойчивее.

Подчиняя. Обучая. Переписывая каждый мой вздох и каждый изгиб рта под себя.

Мир сузился до его вкуса — терпкого, тёмного, дурманящего — его запаха и чего-то запретного, от чего сводило низ живота.

Тихий влажный звук наших губ в тишине — непристойный и откровенный, как признание, произнесённое вслух.

И когда мои губы ответили — невольно, предательски, — когда моё тело обмякло в его руках, как свечной воск у огня, я поняла: это конец.

Не гибель.

Хуже.

Перерождение.

Та, что была до этого поцелуя, уже не вернётся.

Он сжёг меня дотла. Медленно. Нежно. С жестокой заботой.

И на пепелище осталась только я — новая, обнажённая, целиком принадлежащая тьме.

Целиком принадлежащая ему.

8

Диамант отстранился всего на вдох — и одним злым, нетерпеливым рывком сорвал рубашку через голову. Ткань шлёпнулась о ковёр, как мёртвая птица.

Я забыла, как дышать.

Полуобнажённый, он стал невыносимо красив и невыносимо опасен. Не античный бог — нечто древнее и голодное. Существо, вырезанное из кости и лунного света. Тело, где каждая мышца натянута, как тетива перед выстрелом.

Он был худощав, почти по-девичьи гибок. Но под молочно-бледной кожей мышцы перекатывались, жили, дышали в такт его рваному звериному дыханию. Сила в нём не бычья — гибкая, хищная. Та, что ломает хребет одним точным поворотом кисти.

Он не был создан для восхищения. Он был создан, чтобы брать, вскрывать и оставлять после себя женщин, которые уже никогда не станут прежними.

Мой взгляд споткнулся о татуировку на его правом плече. Змея с рубиновыми глазами, кусающая собственный хвост. В тусклом свете чешуйки влажно мерцали, будто покрытые свежей кровью. Мне на миг почудилось, что тварь шевелится, скользит по коже и шепчет одними губами: «Отдайся. Прими. Растворись».

Я моргнула. Змея замерла. Но шёпот остался где-то под рёбрами, в самом тёмном углу сознания, где я прятала всё, чего боялась хотеть.

Диамант завёл прядь за ухо. В мочке качнулась длинная серебряная подвеска с топазом — точь-в-точь цвета его глаз. Ярко-голубой. Прозрачный. Ледяной, как вода в горном озере, на дне которого лежат кости.

В этом совпадении было что-то нарочитое. Ритуальное. Он сам такой — драгоценный и смертоносный. Реликвия, от прикосновения к которой сходят с ума.

Он медленно склонился надо мной. Дыхание — горячее и рваное — коснулось шеи. По рукам побежали мурашки.

Я дёрнулась назад. Но он уже навис. Не телом — тенью, тьмой, чем-то, от чего не отодвинешься, потому что оно уже внутри. Уже устроилось поудобнее и облизнулось.

— Не дёргайся, — произнёс он сухим, аристократически ровным голосом. — Ты слишком долго притворялась, что не хочешь этого. Замолчи наконец. И слушай своё тело.

— Пошёл ты… — хрипло ответила я.

Получилось жалко. Почти шёпотом.

Он улыбнулся уголком рта. Медленно. Как человек, которому только что подтвердили то, что он и так знал.

— Пойду. Но сначала — в тебя.

Его руки сомкнулись на моих плечах и вдавили в кровать. Кости ныли. Матрас проседал. Я слышала, как скрипит каркас. Или это скрипело что-то внутри меня — последний запор, державший на месте всё, чему полагалось оставаться запертым.

В его грубости было что-то невыносимо правильное. Предвкушение скручивало живот тугим горячим узлом. И между ног было влажно.

Его пальцы скользнули по горлу, вниз по ключице, ещё ниже. Обвели сосок лениво, по-хозяйски, будто он давно принадлежал ему и просто был оставлен мне на хранение. Каждое касание — как ожог, от которого кожа вспыхивала и тянулась следом за его рукой, требуя ещё. Требуя грубее.

Его взгляд — ледяной, немигающий — раздевал не тело. Душу. Он смотрел так, будто уже знал каждый мой секрет, каждый постыдный сон, каждую мысль, которую я прятала даже от себя.

И все они его забавляли.

Я ударила локтем. Он перехватил мгновенно, у самого плеча, сжал так, что пальцы онемели. Из горла вырвался всхлип.

Я рванулась коленом. Он не стал ловить. Просто отклонился. Мягко. Презрительно. Как от надоедливой мухи.

И посмотрел на меня.

— Ну вот это совсем лишнее, — произнёс он спокойно. — Коленом в пах? Серьёзно? Ты так хочешь остаться девственницей навсегда? Потому что если ты сейчас попадёшь — я не смогу тебе помочь. Даже если очень захочу.

Он покачал головой.

— Я думал, ты умнее. Ладно. Будем считать, что это была не ты. А твоя голова, которая не знает, чего хочет. Бывает.

Он прижал мою ногу бедром. Горячим. Твёрдым, как нагретый камень. И я почувствовала его — сквозь ткань кожаных штанов. Тяжёлого. Налитого. Готового. Прижатого к моему бедру как обещание и как приговор.

Я замерла. И в этой неподвижности тело предало меня окончательно. Жар плескал низ живота. Соски ныли и вытягивались. Дыхание стало рваным. Сердце колотилось о рёбра. И я уже не знала, от страха это или от того, что страх только прикидывался страхом, а на деле был древнее страха и старше стыда.

Его рот нашёл мой сосок. Сначала — губы. Тёплые. Мягкие. Он накрыл его ртом целиком. И замер. Не двигаясь. Только дышал на него. Горячо. Влажно.

Я выгнулась. От того, что тело отвечало на это сильнее, чем на боль.

А потом он начал лизать. Медленно. Круговыми движениями. Язык — шершавый, горячий. Прошёлся по ореолу. Потом — по самому сосочку. Потом — снова по ореолу. Дразня. Не давая сосредоточиться.

И он смотрел. Не отводил взгляд. Глаза — ярко-голубые, ледяные — были открыты. Направлены на меня, на моё лицо. На то, как я выгибаюсь. Как сжимаю кулаки. Как кусаю губу. Как пытаюсь сдержать стон — и не могу.

Он запоминал. Каждую мою реакцию, каждый вздох. Каждую дрожь. Каждую попытку сохранить лицо — и каждый момент, когда оно трескалось. Он читал меня. Как книгу. Как что-то, что принадлежит ему — и что он изучает с наслаждением.

Я закусила губу. Но стон всё равно вырвался. Тихий. Хриплый. Жалкий.

Он услышал. И втянул сосок в рот. Резко. До боли. До вспышки перед глазами.

Мир треснул пополам. Холод на горящей коже. Боль, мгновенно переплавленная в наслаждение. Такое резкое, что у меня потемнело в глазах.

Из горла вырвался звук, которого я от себя не ожидала. Не крик. Стон. Низкий. Животный. Благодарный. Принадлежащий не мне, а какому-то другому существу. Древнему. Лишённому стыда. Знающему только голод.

Боль и удовольствие сплелись в один жгучий узел. И я не могла — не хотела — их разделять.

Он перешёл ко второму соску. Те же движения. Тот же ритм. То же дразнящее посасывание перед вспышкой. И тот же взгляд. На мне. На моём лице. На том, как я ломаюсь.

Я уже не сопротивлялась. Тело выгибалось само. Бёдра дрожали. Между ног — мокро. Так мокро, что я чувствовала влагу на внутренней стороне бёдер.

Он поднял голову. На губах — влажный след. Улыбка та самая, ленивая, за которую хочется ударить и одновременно облизать.

— Спорим, ты уже течёшь? — прошептал он в самое ухо. Низко. Утробно. С вибрацией, проникающей в кости. — Врёшь себе с закрытыми глазами. А я сейчас проверю. И если я прав — ты скажешь это вслух. Слово в слово. Ты умеешь быть послушной, Сильвана?

— Не смей… — выдавила я.

— Уже смею.

Он спустился ниже. Губами — по животу. По рёбрам. По внутренней стороне бедра. И остановился. У самой кромки. Дыхание — горячее. Влажное. Прямо туда.

Я замерла.

— Скажи, — произнёс он тихо. — Хочешь, чтобы я вылизал тебя здесь? Прямо сейчас?

Он выдержал паузу. И добавил — медленно, с той же ленивой, язвительной улыбкой:

— Или ты хочешь мой член? Скажи честно. Я не обижусь.

Я дёрнулась. Попыталась сомкнуть ноги. Он не дал. Коленом развёл бёдра. Шире. До предела.

— Нет! — выкрикнула я. Голос сорвался. — Нет! Не смей! Не смей этого делать!

Я билась. Руками. Ногами. Всем телом. Но руки были в наручниках. Ноги — в его хватке.

Он смотрел. И улыбался.

— Ясно, — произнёс он лениво. — Значит, всё же хочешь. Но раз не признаешься вслух, поступим по другому.

Его пальцы нашли меня. Скользнули по нежным, набухшим складкам. Медленно. Дразняще. И я услышала его тихий, довольный выдох.

Он считывал каждое содрогание моего тела, как слепой считывает шрифт. Я — текст, который он читал кончиками пальцев. Открытая книга. Каждой влажной, предательской буквой кричащая «да», «да», «да».

— Ну надо же, — произнёс он почти нежно. — Промокла насквозь. Ещё до того, как я по-настоящему тебя коснулся. Скажи это.

Я мотала головой. По вискам катились злые, горячие слёзы.

Его палец вошёл внутрь. Резко. Глубоко. Без предупреждения.

Я вскрикнула. Мышцы сжались, пытаясь одновременно оттолкнуть и втянуть глубже. В самую сердцевину. Туда, где пряталась первобытная, дочеловеческая жажда, не имеющая имени.

— Скажи, — повторил он ровно и ласково, как палач, объясняющий, что будет проще, если не сопротивляться.

— …мокрая, — выдавила я.

И возненавидела себя за облегчение, которое принесло это слово.

— Умница.

Его большой палец лёг на клитор. Начал медленное круговое движение. Едва ощутимое. Почти невинное. Потом жёстче. Быстрее. Затем снова медленнее — ровно в тот миг, когда я уже тянулась к краю.

Он играл на мне, как на живом инструменте, извлекая звуки, о существовании которых я не подозревала. Ногти впивались в покрывало, оставляя борозды на ткани.

Стоны срывались с губ сначала шёпотом, потом громче, ещё громче. Заполняли комнату, отскакивали от стен, возвращались эхом, как молитва в пустом храме, посвящённом божеству, у которого нет имени и есть только зубы.

Тело выгибалось навстречу его рукам само. Помимо воли. Требуя. Умоляя. Забыв обо всём. Я не помнила своего имени. Не помнила, как оказалась здесь. Есть только он — его пальцы, его дыхание, его вес, его власть. И этого больше, чем достаточно.

Второй палец вошёл рядом с первым. Растяжение на грани боли. Боль вспыхнула белым и тут же утонула в горячей, чёрной волне, став её остриём, её сладким сердцем.

Мой стон — не протест. Сдача. Капитуляция. Признание того, что я больше не принадлежу себе. И, страшнее всего, больше не хочу принадлежать.

— Видишь, я едва в тебе, — прошептал Диамант. Его шёпот обвился вокруг моего горла шёлковой петлёй, затянутой ровно настолько, чтобы напомнить: петля здесь. — Два пальца. Даже не мой член. А ты уже дрожишь, раздвинутая, мокрая, готовая.

— Ты создана для этого, Сильвана. Для боли. Для удовольствия. Для меня. Твоё тело поняло это раньше твоей гордыни — оно всегда умнее. Скажи, кому ты принадлежишь.

Я молчала. Стиснула зубы так, что заныли челюсти.

Он замер. Пальцы внутри тоже. И эта внезапная неподвижность оказалась страшнее любого движения. Тело выло от пустоты, от прерванного нарастания, от края, к которому он подвёл и оставил висеть.

— Я жду, — произнёс он.

— Будь ты проклят, — выдохнула я.

— Уже. Давно.

Пальцы двинулись снова. Ритмичнее. Безжалостнее. Точнее. Он находил каждую чувствительную точку, каждый нерв, каждый тайный рычаг, от нажатия на который тело скручивалось, выгибалось, скулило. Ладонь другой руки легла на горло. Не сдавливая. Лишь напоминая, где его пальцы могут оказаться в любую секунду.

Большой палец на клиторе выводил жёсткие, точные круги. Будто расписывался на мне своим именем.

Напряжение внутри нарастало раскалённой спиралью, закрученной за предел. Я в секунде от разрядки. Ещё одно движение — и всё. Ещё один круг — и я разлечусь на осколки.

С губ сорвалось хриплое, отчаянное, бессвязное:

— Пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — спросил он ровно, как лезвие, положенное плашмя на кожу. — Договаривай. Взрослые девочки говорят словами. Или мне остановиться?

— Не смей, — выдохнула я.

— Тогда — вслух.

— Не смей, не смей…

И мы оба знали, о чём эта мольба. Не «отпусти». Не «пощади». Не возвращай меня туда, где нет твоих рук, твоего запаха, твоей тьмы. Не оставляй меня одну с собой прежней, потому что она больше не поместится в ту, кем была до тебя.

Это молилась не я. Моё тело. Моя кровь. То, что было во мне до имени, до разума, до страха. То, что он разбудил тремя касаниями и одной улыбкой.

Он вынул пальцы. Резко. Без предупреждения. В тот самый момент, когда я уже летела. Когда мышцы уже сжимались вокруг него. Когда клитор пульсировал под его большим пальцем. Когда ещё один толчок разорвал бы меня на части.

Пустота. Внезапная. Ледяная. Безжалостная.

Тело выло и билось. Мышцы сжимались в пустоте, хватая воздух, хватая ничего. Я задыхалась. Крик застревал в горле, потому что нет слов. Есть только агония. Неразряженная. Скрученная в тугой узел. Оставшаяся внутри, как недоношенный стон.