Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

— Ты… ты просто не способен любить.

Слова вырвались прежде, чем я успела себя остановить.

Диамант замер. Не просто замолчал — замер, как зверь за миг до прыжка. Медленно повернул голову. Я видела, как дёргался мускул на его скуле, как темнели глаза. Не от гнева. От чего-то более глубокого, почти физического отвращения.

Он склонился ближе, и воздух между нами стал холоднее, словно само слово вытянуло из комнаты тепло.

— Любовь? — произнёс он это так, будто выплюнул кусок тухлого мяса. — Ты произнесла это слово так, будто оно что-то значит. Оно пустое, Сильвана. Красивая обёртка для слабости. Люди прикрываются им, чтобы оправдать свою неспособность выжить без иллюзий.

Он сел одним плавным, хищным движением. Оперся на согнутое колено и приблизил лицо к моему. Я чувствовала его дыхание на губах. Но в нём не было ни страсти, ни угрозы. Только холодное, брезгливое любопытство.

— Я даю наслаждение. Настоящее. Без прикрас. Без лживых клятв. И это единственное, что между мужчиной и женщиной не пахнет гнилью.

Голос звучал ровно. Но я видела, как его пальцы сжимали край простыни с той же силой, с какой я сжимала минуту назад. Это слово задело его. Не просто раздражало — задело. И от этого становилось ещё страшнее.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле горьким комком. Резко отвернулась, пряча слёзы, неожиданно обжёгшие веки.

Он вздохнул, протянул руку и коснулся моего плеча. Пальцы тёплые, почти ласковые. Но в прикосновении не было утешения. Лишь холодное осознание реальности.

— Не обижайся. Я говорю правду — ту, которую знаю. И притворяться не собираюсь. В отличие от твоего лицемера-женишка, который вместо того чтобы брать тебя всеми способами, пел серенады о вечной любви. И поддерживал тебя в твоих мятежных замыслах вместо того, чтобы поставить на место. Кстати, именно поэтому ты и оказалась тут.

— Тед ни в чём не виноват! — я резко повернулась к нему, пряди волос хлестнули по щекам. В глазах полыхало негодование. Сдерживаемые слёзы лишь усиливали ярость. — Ты просто не способен понять, что такое настоящие чувства. Для тебя любовь — это телесное наслаждение, которое можно взять и отбросить. А для нас… для нас это нечто большее. Преданность. Готовность бороться за то, что дорого, даже если весь мир против тебя.

Диамант скривил губы в оскале, полном брезгливости.

— «Настоящие чувства», — передразнил он с ядовитой вежливостью. — Знаешь, что я вижу вместо них? Глупость. Как можно поддерживать ту, кого якобы любишь, в заведомо провальной затее? В мятеже против собственного правителя? Это не любовь, Сильвана. Это самоубийство. Романтизация безумия.

Пауза. Он смотрел на меня без капли тепла, с усталой, почти презрительной констатацией.

— И знаешь, что самое забавное? Сейчас ты лежишь в моей постели. Со следами моей плети на заднице. С моим семенем между ног. И говоришь о любви. К другому. Твой жених был бы в восторге.

Я сбросила простыню и вскочила с постели, не заботясь о наготе. Шагнула к окну, где сквозь узкие щели пробивался бледный рассвет, окрашивая комнату в холодные серые тона.

— Ты не понимаешь… или не хочешь понимать. В Колтрейне люди голодают. Крестьяне умирают от болезней, потому что у них нет лекарств. Дети растут без надежды, без будущего. И всё это — из-за твоей политики, твоих налогов, твоего безразличия! А эти показательные казни… Вот почему тебя называют тираном. Не потому, что ты сильный. А потому, что ты безжалостный.

Диамант медленно поднялся. Подошёл к столику, налил абсента, вдохнул терпкий аромат. Затем приблизился ко мне сзади, но не коснулся. Оставляя между нами тонкую, ощутимую грань.

— И что с того, как меня называют? Слова — пустой звук. А люди… если они слишком слабы, чтобы выжить в этом мире, они заслуживают своей участи. Слабые должны служить сильным. Это закон природы. Что же касается казней… сила держится на страхе, моя дорогая. Без страха нет порядка. Без порядка нет государства.

— Это не закон природы! — я резко обернулась, в глазах гнев, в голосе звенела сталь. — Это твоя жестокость! Ты смотришь на людей как на пешки, как на расходный материал. А они — живые! У них есть мечты, семьи, жизни, которые ты ломаешь ради власти!

— Мечтать можно и в нищете, — усмехнулся он, скрестив руки на груди. В усмешке ни капли юмора, лишь холодная, гранитная уверенность. — А власть — это ответственность. Я держу в руках судьбы тысяч людей, и если для поддержания порядка нужно быть жёстким — я буду жёстким. Если для сохранения стабильности нужно быть безжалостным — я буду безжалостным. Это не жестокость. Это управление. Ты видишь страдания отдельных людей, но не видишь общей картины.

— Для тебя всё сводится к управлению, к цифрам, к балансу сил, — я качала головой, голос дрожал не от слабости, а от переполнявших чувств. — Ты не видишь людей. Ты видишь фигуры на доске. Но они не пешки! Они — матери, отцы, дети. Они — жизнь, которую ты не ценишь.

— А ты видишь только эмоции, — парировал он жёстко. — Слёзы, страдания, «несправедливость». Но мир не строится на эмоциях. Он строится на силе, на воле, на способности принимать трудные решения. И если кто-то не выдерживает — это их проблема, а не моя вина.

Я замолчала, глядя на него. И вдруг поняла то, от чего становилось по-настоящему горько: я устала не от спора, не от его цинизма, не от его безжалостных слов. Я устала от того, что они не отталкивали меня.

Я стояла напротив него — обнажённая, злая, с его следами на теле — и чувствовала не только гнев. Что-то ещё. Глухое, тёплое, невыносимое. Поднимающееся от живота к груди, сжимающее горло, требующее признания.

Я искала в нём правду, хотела услышать, что он неправ, что его мир — чудовищная ошибка, что моя вера в людей, в справедливость, в любовь — не иллюзия. Но не находила в нём правды. Я находила его. И это было страшнее любого спора.

— Ты никогда не поймёшь, — прошептала я, и в голосе не было злости, а горькая, безысходная печаль. — Для тебя люди — инструмент. А для меня — цель. Их счастье, их жизнь — вот ради чего стоит бороться.

Он пожал плечами. Взгляд оставался бесстрастным.

— Возможно. Но пока я правлю, а ты бежишь от реальности. И знаешь что? В этом мире выживают те, кто умеет смотреть правде в глаза. А не те, кто прячется за красивыми словами о любви и справедливости.

— Твоя и моя правда — разные вещи.

Я произнесла это тихо, без вызова и без гнева. Лишь с усталой, почти безнадёжной констатацией. И отвернулась от него, чувствуя, как гас последний огонёк спора: бессмысленно, наши миры слишком различны, наши правды — как две параллельные прямые, обречённые вечно идти рядом, но никогда не сойтись.

Но даже сейчас, стоя к нему спиной, я чувствовала его присутствие кожей, нервами, всем телом. И от этого не легче, только хуже: пропасть между нами была глубже, чем я могла признать. И одновременно тоньше, чем мне хотелось верить.

2

Я опустилась на кровать, не глядя на Диаманта. Потянула на себя шёлковое покрывало и укуталась в него, пытаясь обрести хоть каплю тепла. Ткань скользила по коже, прохладная и гладкая, даря мимолётное ощущение защищённости.

— Расскажи мне об этом зелёном напитке, — попросила я неожиданно для себя. — Это ведь абсент, да? Просто уточняю, а то похоже на настойку из мухоморов.

Голос звучал тише обычного.

Диамант замер. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое. То ли облегчение, то ли любопытство. Затем он медленно подошёл к кровати и опустился рядом, держа бокал с изумрудно-мутным абсентом. Свет лампы играл в глубине жидкости, вспыхивая зелёными искрами. Моё замечание о «настойке из мухоморов» он пропустил мимо ушей. Думаю, к счастью.

— Ты права, это абсент. В Леброне его называют «зелёной феей». Мне привозят его оттуда — этот напиток моя слабость с тринадцати лет. Говорят, он открывает врата в иные миры.

— О, у вас, милорд, не только раннее начало половой жизни, но и подростковый алкоголизм.

Я фыркнула с лёгкой, почти игривой иронией, без злости. Приподняла бровь, глядя на него с насмешкой. Но в глазах уже загорался неподдельный интерес.

— И ты веришь в эти сказки?

— Не в сказки, — усмехнулся он без высокомерия. — А в то, что некоторые напитки способны менять восприятие. Абсент — один из них. Его крепость — не просто мера алкоголя. Это порог между реальностью и тем, что мы обычно не замечаем.

Он поднялся и подошёл к столику, где стояли принадлежности: изящный бокал, ложка с отверстиями, сахар и графин с водой. Каждое его движение было размеренным, отточенным годами привычки.

— Хочешь попробовать? — спросил он, не оборачиваясь, но явно чувствуя мой взгляд.

— Ты что, пытаешься меня споить?

Я пыталась придать голосу строгость, но сквозь напускную суровость уже пробивалось любопытство.

— Вовсе нет, — он обернулся, и в его глазах заплясали озорные огоньки, придавая лицу почти мальчишеское выражение. — Просто делюсь тем, что люблю. Если не хочешь — не надо. Я не приказываю. На данный момент.

Я колебалась лишь мгновение.

— Ладно. Но только чуть-чуть.

Диамант улыбнулся искренне, почти тепло. И приступил к ритуалу: положил ложку на бокал, на неё — кубик сахара, взял графин и начал медленно лить ледяную воду. Капли падали сквозь отверстия, растворяя сладкие кристаллы и смешиваясь с абсентом. Изумрудная жидкость мутнела, превращаясь в молочно-зелёный туман. Когда напиток достиг нужного оттенка, он осторожно снял ложку, взял бокал.

Но вместо того чтобы протянуть его, развернулся всем телом, придвинулся ближе. Так близко, что я чувствовала тепло его бедра сквозь покрывало. Его свободная рука легла на мой затылок. Мягко, но уверенно. А вторая поднесла рюмку к моим губам.

— Теперь самое важное, — прошептал он, и по моей спине пробежала лёгкая дрожь. — Пить будешь из моих рук. Так вкус раскрывается полнее.

Я замерла: губы приоткрылись не от возмущения, а от неожиданности. Его ладонь лежала на моём затылке, и я чувствовала каждый палец. Тёплый, уверенный, собственнический. Это прикосновение было интимнее поцелуя. Оно говорило: ты моя. Не грубость, не приказ. Просто констатация. И от этой собственнической нежности у меня перехватило дыхание.

— А если пролью? — пробормотала я, не отводя глаз.

— Тогда будешь слизывать с моих пальцев, — усмехнулся он. — Но я держу крепко. Так что не надейся.

Я коротко и смущённо фыркнула. Но всё же приоткрыла губы.

Он наклонил бокал, и ледяная жидкость коснулась моего языка. Вкус был сложный: сначала анис, резкий, почти аптечный, потом травы, горькие и свежие, и в конце что-то сладкое, как лакрица, оседающее на языке. Напиток обжигал, но мягче и глубже, чем вино. И после него во рту оставался холодок, как от мяты.

Я пила мелкими глотками, не сводя с него глаз. А он смотрел на меня внимательно, с лёгкой улыбкой, как смотрят на человека, впервые пробующего то, что ему дорого.

Когда бокал опустел, он не отстранился: его большой палец прошёл по моей нижней губе, стирая каплю абсента. Медленно, слишком медленно. И я чувствовала, как внутри всё сжималось не от желания, а от чего-то более глубокого. От чего перехватывало дыхание. Это не страсть. Что-то тоньше, опаснее, нежнее. Чему я не могла дать имя.

Он убрал руку только затем, чтобы поставить бокал на столик.

— Ну? — спросил он, подавшись вперёд и опершись на локоть. — Что скажешь о моей «зелёной фее»?

Я облизала губы. Вкус всё ещё держался на языке. Прохладный, терпкий, чужой, но не отталкивающий.

— Скажу, что у тебя опасные пристрастия. И что ты, кажется, только что соблазнил меня напитком. Это вообще законно?

— В Леброне — да. В Колтрейне — я сам закон.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время легко, без тени страха или злобы.

Абсент уже тёк по венам, тёплый и расслабляющий. И комната вдруг стала мягче, свет — глуше, а его лицо — ближе. Я откинулась на подушки, позволяя шёлковому покрывалу окутать себя. Мой взгляд невольно задерживался на нём: в приглушённом свете его черты казались нечеловеческими в своей красоте, а глаза — глубже, словно в них отражались далёкие миры, о которых он только что говорил. Уголки его губ дрожали в едва заметной улыбке. Не насмешливой. Почти доброй.

В этот момент он выглядел не тираном, не циником. Кем-то другим. Кем-то, кого я ещё не знала и кому, возможно, была готова открыться.

Диамант

1

— Расскажи мне о Леброне.

В её голосе больше не было ни вызова, ни настороженности. Только искренний интерес, подогретый теплом абсента.

Я улыбнулся без иронии и привычной холодной усмешки. Откинулся на локоть.

— Леброн… — начал я. — Это земля, где природа не пытается казаться меньше, чем она есть. Горы там высокие. Леса — густые. Реки — быстрые. Закаты — такие, что хочется смотреть и молчать. Не потому, что красиво. А потому, что слова всё равно ничего не добавят.

Пауза.

— Я не поэт. Не жди от меня описаний. Скажу проще: там всё живое. Камень, дерево, вода — всё дышит. И люди тоже. Без оглядки на то, что скажут другие.

Сильвана слушала, не шевелясь. Губы чуть приоткрывались.

— А ещё у нас есть ритуалы, — продолжил я. — Не те, что ты могла бы представить. Не кровавые жертвоприношения и не тёмная магия, хотя мы язычники. В полнолуние мы зажигаем огни на холмах. Танцуем. Пьём. И — да, трахаемся. Под открытым небом. Все со всеми. Или не все. Кто как хочет.

Я усмехнулся, вспоминая.

— Девушки выбирают мужчин. Считается, что в эту ночь боги благословляют пару. Или демоны. Кто там у нас отвечает за хороший секс?

Я затянулся.

— В ту ночь нет ни имён, ни титулов. Только тела, лунный свет и воля богов. Если женщина выбирает мужчину, она подходит к нему и кладёт руку на грудь. Он не может отказать. И не хочет.

Сильвана сглотнула. Зрачки расширились, дыхание стало глубже.

— В эти моменты кажется, что становишься частью древнего круговорота, — прошептал я. — Частицей самой жизни, её дыхания, её ритма…

Замолчал, позволив тишине осесть между нами.

— И, конечно, Элендил тоже оттуда.

— Твой чёрный жеребец? — она невольно улыбнулась. — Вы с ним похожи. Оба свободные, красивые и дикие.

Я улыбнулся иначе. Не через силу, не с насмешкой. Так, как улыбаются, вспоминая детство.

— Да. Я привёз его из Леброна. Он — часть меня. Мы росли вместе.

Я затянулся, но дым уже не был нужен — слова шли сами, легко, будто я давно ждал повода их произнести:

— Элендил родился в долине, где я проводил летние месяцы. Я увидел его впервые, когда мне было семь. Жеребёнок стоял рядом с матерью — ноги тонкие, как тростинки, а глаза… чёрные, блестящие, любопытные. Он не убежал. Пошёл ко мне. Прямо ко мне, хотя рядом были другие дети. Конюхи удивлялись.

Я усмехнулся, покачал головой.

— Я тогда подумал: «Он выбрал меня». Не я его. Понимаешь? Он подошёл первым. Ткнулся мордой мне в ладонь и стоял так, будто уже знал, что мы не расстанемся.

Она слушала, не перебивая.

— Помню, как в детстве он впервые позволил мне оседлать его, — продолжил я. — Стоял, пока я неуклюже карабкался на спину, тяжело дышал, но не двигался, терпеливо ждал. А потом сделал пару шагов, будто проверяя, смогу ли я удержаться. Я вцепился в гриву, как клещ, — и он не сбросил. Пошёл медленно, осторожно, будто понимал, что перед ним ребёнок.

Пауза.

— Был день, когда я упал с него. Сломал руку. Элендил не ушёл. Стоял рядом, тыкался мордой мне в плечо, пока я не поднялся. И в тот момент я понял: он — единственное существо, которое не бросит меня, даже если я упаду.

Я смотрел в окно, где уже занимался серый рассвет.

— Он знает меня лучше, чем кто-либо. Когда я скачу на нём, мне кажется, что я могу догнать ветер. И в эти минуты я не герцог, не инквизитор, не сын короля. Я просто всадник на чёрном коне, которому он доверяет так же, как я доверяю ему.

Перевёл взгляд на неё.

— Он и Роланд — единственные, кто никогда не предавали меня. И единственные, кого я никогда не предам.

Я снова затянулся. Дым вился в предрассветном воздухе.

И в этом мареве, в этой тишине, в этом странном, невозможном покое я впервые за долгое время позволил себе вспомнить.

— Моя мать тоже родом из Леброна, — произнёс я тише, чем собирался. — Это она научила меня любить эту землю.

Я замолчал.

Вслух я больше ничего не сказал. Но перед внутренним взором развернулись картины, которые я не позволял себе трогать годами.

Мне было шесть или семь. Она сидела у окна. Красивая, но печальная. Всегда печальная.

Я подошёл к ней, а она посмотрела на меня так, будто видела не меня, а кого-то другого. Она говорила, что Леброн не в границах — он в крови. Однажды ты вдохнёшь этот воздух, и он останется в тебе навсегда.

Она сказала: «Ты похож на отца. Это проклятие». Я спросил: «Почему проклятие?» А она ответила: «Потому что он не умеет любить. И ты не научишься. Ты умеешь только брать. И это сделает тебя одиноким».

Я вспоминал свои слова: «Я не буду одиноким. У меня есть ты».

А она молчала долго, а потом ответила: «Нет, мой мальчик. У тебя есть только ты. И так будет всегда».

И отвернулась к окну.

— Она была права насчёт воздуха, — произнёс я вслух. — Леброн действительно остаётся в тебе навсегда.

Медленно, с нажимом, я потушил сигарету о край пепельницы.

— И что было дальше? — тихо спросила Сильвана.

Я повернул голову.

— Дальше я вырос, — ответил я. — И стал тем, кем стал.

Сильвана

1

Я закрыла глаза.

И увидела Диаманта на чёрном жеребце — сквозь горные перевалы, сквозь ветер, сквозь тьму. Так отчётливо, словно сама сидела позади него, обхватив его талию руками, прижавшись щекой к грубой ткани плаща. Я чувствовала запах мокрой земли после грозы, горький привкус полыни на губах, стук копыт. Глухой, тяжёлый, как второе сердце. Ветер ледяной, жёсткий, хлестал по лицу, забирался под одежду. И я не могла понять, дрожала ли от холода или от чего-то совсем другого.

И тогда я почувствовала это: что-то трескалось внутри, тихо, как лёд на весенней реке. Стены. Мои стены. Те, что я возводила годами, камень за камнем, замуровывая себя изнутри. Они крошились, осыпались мелкой пылью, обнажая нежную, болезненно-чувствительную плоть того, что я так долго прятала.

Это невыносимо. И это прекрасно.

Я всегда считала себя запертой башней. Узкие бойницы вместо окон, подъёмный мост, поднятый навсегда. Но сейчас, в этой комнате, где абсент горел зелёным ядом в наших бокалах, где тусклый свет лампы превращал тени в живых существ, а его голос — низкий, хриплый, пахнущий дымом и полынью — касался меня, как чужие пальцы касаются обнажённого плеча, я чувствовала себя свободной. Мысли лились сами, в них не было ни осторожности, ни расчёта. И это было похоже на кровотечение, которое невозможно остановить.

Я молчала, пытаясь осознать: новое чувство заполняло грудную клетку. Горячее, тяжёлое, как расплавленный воск.

«А если это иллюзия? Если завтра он снова станет каменным — холодным, далёким, чужим?»

Но мысль таяла, не успев оформиться, потому что впервые в жизни я не искала подвоха, не разглядывала его слова на свет, проверяя на фальшь. Я просто чувствовала, растворялась, позволяла себе падать. Медленно, как осенний лист, не зная, что ждёт внизу, и не желая знать.

И вдруг я поняла. Не умом, а всем телом, каждой клеткой, каждым нервом. Так, как понимают не слова, а удар собственного сердца в горле: мне хорошо с ним. Не только в постели, не только под его руками, не только в темноте, где боль превращается в наслаждение. Мне хорошо с ним просто рядом: в тишине, в разговоре, в споре, где мы не уступаем друг другу. В его усмешке, за которую хочется то ли ударить его, то ли поцеловать. В том, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу.

Мне хорошо с ним. И это страшнее всего.

Почему я раскрывалась перед ним? Ни с отцом — никогда. Ни с Тедом — даже близко. Ни с кем. А здесь я спорила, смеялась, говорила вещи, которые сама от себя не ожидала. И всё это без масок, без доспехов, с голой кожей. Это пугало, но не тем холодным, сжимающим страхом, к которому я привыкла. Трепетом, дрожью предвкушения перед чем-то огромным, неизведанным. И оттого ещё страшнее.

Страх не перед ним. Перед собой: перед тем, как быстро я перестала быть той, кем была. Перед тем, что в его присутствии я не слышала собственных предостережений, что мне не хотелось бежать, что тишина между нами — не пустота, а воздух, которым я дышала полной грудью.

Оно уже было во мне. Не росток. Искра. Крохотная, упрямая, неугасимая. Горячая точка где-то под рёбрами, там, где сходились все нервы. Может быть, она возникла ещё при первой встрече — когда его взгляд впервые коснулся меня, — а я не позволила себе её заметить. Затоптала, засыпала пеплом и страхом. Но искра тлела и ждала.

— Я никогда… — мой голос дрожал и срывался.

Пауза. Глубокий вдох. Запах абсента, табачного дыма и чего-то ещё. Тёплого, кожаного. Его запах, от которого сжималось горло.

— Никогда ни с кем не чувствовала себя так. Так свободно. Даже когда мы спорили — я могла говорить всё. Всё, что думаю. И это… это пугает меня.

Я замолчала, не зная, как объяснить то, что сама только начала понимать: свобода, которую я нашла рядом с ним, не похожа на то, что я представляла. Она не в безопасности, не в покое. А в возможности быть сломанной — и при этом целой. Быть обнажённой — и не прятаться. Быть собой до конца, до самого дна, до той точки, где начиналось нечто, чему я боялась дать имя.

— Меня пугает не то, что ты можешь сделать со мной, — прошептала я, и голос дрожал, но не срывался. — Меня пугает, что с тобой я не боюсь.

Диамант не отвечал. Он смотрел на меня пристально и неотрывно, как смотрят на пламя. Уголок его губ дрожал едва заметно, словно слово поднялось из глубины и замерло на самом краю, так и не сорвавшись. Брови чуть приподнялись. Тело подало́сь вперёд медленно, на долю дюйма. И в этом крохотном движении было больше, чем в любых словах: он хотел понять, хотел увидеть. И он видел — я знала это наверняка — видел насквозь все мои страхи, все трещины, все спрятанные ожоги.

Он протянул руку и коснулся моего лица не так, как раньше. Не собственнически, не требовательно. Просто провёл костяшками по моей щеке, как будто боялся, что я исчезну. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но я чувствовала его всем телом. От виска до кончиков пальцев. Оно не требовало. Оно спрашивало. И в этом вопросе было больше нежности, чем во всех словах, которые он мог бы сказать.

В его глазах, обычно холодных, как горное озеро ночью, — что-то невозможное: тепло и отстранённость одновременно, нежность и дистанция. Как звёзды над хребтами Леброна. Холодные, далёкие, но от которых невозможно отвести взгляд. Он не осуждал. Он принимал.

Тишина между нами стала осязаемой. Густой, плотной, как воздух перед грозой. Мои мысли, чувства, все невысказанные слова висели в ней, как дым от его сигареты, медленно тающий в полумраке.

И в этой тишине, пропитанной абсентом, табаком и чем-то третьим, чему я боялась дать имя, я впервые позволила себе подумать: «А что, если это не момент? Что, если это начало?» Не новая глава. Другая книга. Другая жизнь, где мне не нужно притворяться, играть, соответствовать. Где я могла быть тем, что я есть. Со всеми трещинами, со всеми ожогами, со всей этой страшной, стыдной, невыносимой нежностью, которая поднималась во мне, как прилив.

Я не знала, что будет завтра. Но в этот момент, в этой комнате, с его рукой на моём лице, я впервые думала: может быть, у нас есть не только эта ночь. Может быть, есть что-то ещё, чему я пока не знала названия. Что-то, что начиналось сейчас — в этой тишине, в этом полумраке, в этом странном, невозможном покое. Где я могла просто быть, дышать, чувствовать, падать. И не бояться удара.