Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Третий палец вошёл в неё, растягивая, заполняя до предела. Она кричала. Я чувствовал, как её стенки сжимались, как всё её нутро дрожало, как она текла по моей ладони, капая на пол.

— Ты когда-нибудь думала, что будешь вот так висеть? Прикованная. Раскрытая. Истекающая соком из-за трёх пальцев? — я наклонился к её уху. — А ведь твой жених даже не трогал тебя там. Думаешь, он бы узнал тебя сейчас? Думаешь, он бы поверил, что его нежная Сильвана может быть такой?

Она всхлипнула. Но не от боли. От правды.

— Ты больше не воительница, — продолжил я. — Не защитница. Не дочь своего отца. Ты — моя шлюха. Моя игрушка. Мой сосуд для желаний. И тебе это нравится.

Нашёл нужную точку. Она вскрикнула тонко и пронзительно. Стенки сжались, пульсируя.

— Ты красивая сейчас. Красивая, грязная и честная. Впервые за всю твою жизнь — честная.

Слезинка скатилась по её скуле, упала на грудь и потекла вниз, туда, где мои пальцы продолжали работать.

— Ты создана для этого. Для моих рук. Для моего голоса. Для этой комнаты. И знаешь, что самое забавное?

Я замер, давая ей повиснуть на грани.

— Ты сама это знаешь. И от этого тебе ещё больше хочется.

Она тонула: жар кожи, звон крови в ушах, соль на губах, густой плотский запах. Мысли — обрывки. Ни одна не держалась дольше секунды. Только пульс, только ритм моих пальцев, только дрожь, нарастающая, как гул перед землетрясением.

Она не просто просила. Она умоляла всем телом: выгнутой спиной, дрожащими бёдрами, раскрытым ртом, из которого вырывались звуки, похожие на плач. Каждый мускул кричал о голоде. Каждая клетка тянулась ко мне. Она была распахнута, разобрана, доведена до той грани, где разум уже не существовал. Только инстинкт, только жажда, только я.

Она была на грани. Я видел это. Чувствовал по тому, как участилось дыхание, как сжались бёдра, как всё тело напряглось и замерло в мгновенье перед падением.

И я остановился.

Вынул пальцы. Мокрые, блестящие. Поднёс к своим губам. Она всхлипнула, дёрнулась, открыла мутные, безумные, непонимающие глаза. Её соки блестели на моих пальцах. И она видела это. Видела, как я заставлял её смотреть на то, что она только что сделала, как текла для меня, как отдавалась моей руке.

— Скажи, — произнёс я тихо и раздельно. — Скажи, что ты моя. Полностью. Без остатка. Без оговорок, без «потом», без «только здесь».

Молчание. Только её рваное дыхание.

— Или я уйду. И оставлю тебя здесь — на самом краю. Мокрую. Дрожащую. С этим огнём внутри, который некому потушить.

Я облизал свои пальцы.

— Видишь, чем ты стала для меня.

Провёл пальцами по её губе, размазывая слюну и влагу.

— А теперь скажи это. И, может быть, я позволю тебе кончить. Может быть. Если попросишь красиво.

Сильвана

1

— Я твоя… Только твоя. Навсегда.

Голос сорвался на выдохе. Мой язык скользнул по его пальцам, собирая собственный вкус. Солёный, терпкий, постыдный.

Диамант отступил на шаг и замер. Его взгляд прошёл по моему телу не как у любовника, а как у анатома: раскрасневшаяся кожа, блестящая от пота, дрожащие бёдра, покрытые красными следами его пальцев, лицо, мокрое от слёз и испарины, губы искусанные, с привкусом железа. Он впитывал всё это с холодным, ненасытным вниманием.

— Ты… ты обещал…

Я подалась к нему всем телом, насколько позволяла цепь. Запястья горели, кожа наручников промокла от пота. Каждое движение отзывалось тупой, сладковатой болью.

Он усмехнулся одним уголком рта. И в этом движении было всё: цинизм, власть, удовольствие человека, держащего чужую душу на булавке.

— Обещал? — переспросил он ленивым, тягучим голосом. — А ты думала, я буду нянчиться с тобой? Ласкать пальцами, пока ты раздвинешь ноги, как послушная барышня?

Он шагнул ближе.

— Ты хотела грубости — получишь. Хотела боли — будет. Хотела меня… Ты уже моя. Каждая клетка. Навсегда.

Я всхлипнула жалко и беспомощно. Но в этом звуке не было протеста. Только жажда, только готовность принять всё, что он даст.

Наступила тишина. А потом — звук молнии: металлический лязг разорвал воздух, эхо раскатилось по каменным стенам. Звук необратимости.

Он расстегнул штаны, стянул их одним движением, не глядя. И его член вырвался наружу. Тяжёлый, твёрдый, головка блестела в свете свечей, уже влажная от смазки.

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. И чувствовала, как внутри всё сжималось в тугой, горячий узел. Я хотела его, хотела, чтобы он заполнил меня, хотела до дрожи, до боли, до слёз.

Его руки метнулись вперёд. Пальцы впились в мои бёдра жёстко, до белых лунок на коже. Он рванул меня к себе. Я вскрикнула коротко и резко. Но крик тут же оплавился в долгий, тёмный стон, когда моё тело прижалось к его. Вплотную, без зазора. И я ощутила его: твёрдость, жар, член, упирающийся в мой живот.

— Держись.

Ни тени нежности. Только сталь.

Он не подготавливал и не ждал: одним движением вошёл грубо и безжалостно, на всю длину, в мокрую, растянутую его же пальцами плоть. Я кричала. Тело выгнулось, натянув цепи до предела. Внутри всё разрывалось от резкого вторжения, но влаги было так много, что член скользнул глубоко, до самого конца, ударив в шейку матки.

Боль и наслаждение вспыхнули одновременно. Ярко. Ослепительно.

Он заполнил меня целиком — так, что, казалось, не осталось ни единого уголка, не занятого им. Я чувствовала его в горле, в животе, в позвоночнике. Он заполнил меня так, что не осталось места для страха. Каждая клетка тела знала только его: его жар, его твёрдость, его ритм. Он вытеснил всё: прошлое, сомнения, имена, лица. Внутри не осталось ничего, кроме него.

Он не давал привыкнуть, не давал вздохнуть: выходил почти полностью — и снова входил. Ритм жёсткий, безжалостный, заполнял комнату звуками: влажные хлопки кожи о кожу, мои срывающиеся крики, его низкое, утробное рычание.

Я открыла глаза и увидела его лицо. Прекрасное и страшное, как лицо бога, который решал, пощадить или уничтожить. В его чертах ни тени сомнения. Только власть, только голод, только знание того, что я его и ничто этого не изменит.

— Вот так, — произнёс он глухим, хриплым голосом. — Ты этого хотела? Чтобы я показал тебе, кто здесь хозяин?

Толчок. Глубокий, на всю длину. Из горла вырвался стон. Я чувствовала каждый сантиметр его члена, как он входил, как растягивал, как пульсировал внутри.

— Это тело… не твоё, — продолжал он, и каждое слово было ударом хлыста, каждый толчок — молнией. — Оно моё. Каждый его дюйм. Каждый вздох.

Боль и наслаждение сплетались в одну нить. Стыд горел на щеках, а вожделение горело ниже. Глубже, жарче, ненасытнее. Думать я больше не могла. Дышать — едва. Сопротивляться — бессмысленно.

Он трахал меня сильно, быстро, без остановки. Его бёдра бились о мои, шлепки раздавались всё громче, стоны переходили в крик, а крик — в хрип. Я чувствовала, как с каждым толчком его член задевал внутри какую-то точку, от которой ноги подкашивались, а перед глазами вспыхивали белые пятна.

— Уже вся течёшь, — произнёс он с издёвкой, но сбивающимся, хриплым от возбуждения голосом. — Слышишь, как громко? Даже твоя блядская киска орёт громче тебя.

Его слова ударяли в живот постыдно и горячо. И от них возбуждение становилось ещё сильнее. Я не могла думать, не могла говорить. Могла только стонать, всхлипывать, принимать его — и течь, по его члену, по его бёдрам, по собственным ногам.

Он сжал мою шею ладонью. Не душа, но удерживая, заставляя смотреть ему в глаза.

— Признай, что ты ждала этого с первой минуты. Что ты лежала ночью, трогала себя и представляла, как я вхожу в тебя. Признай!

— Да! — выкрикнула я. — Да! Я ждала! Я трогала себя! Я представляла! Я хотела тебя! Каждую ночь! Каждую минуту!

Слёзы текли по щекам. Голос срывался. Но я не могла остановиться.

Он улыбнулся жестоко и торжествующе:

— Вот это я и хотел услышать.

Первый оргазм ударил без предупреждения. Волна, взрыв, белая вспышка, от которой мир рассыпался на осколки. Внутри всё сжалось до предела, мышцы судорожно сомкнулись вокруг его члена, по телу прошла сильная, неконтролируемая дрожь. Его зубы впились в мочку моего уха. Сильно, до боли. И в этот миг всё исчезло: прошлое, будущее, сомнения. Остались только его руки на моих бёдрах, его член внутри меня и два слова, произнесённые шёпотом в самое ухо:

— Ты моя.

Я кричала в полный голос, не сдерживаясь. Тело содрогалось, мышцы сжимались вокруг него. Он застонал сквозь стиснутые зубы, ускорился, вошёл ещё глубже. И я чувствовала, как его член пульсировал внутри меня.

Он не остановился: движения становились жёстче, быстрее, беспощаднее. Он держал меня, как вещь, как собственность. И я принимала. С криком, со слезами, с безумным, сжигающим изнутри желанием.

Второй оргазм пришёл быстрее и острее. Прокатился по телу судорогой, выворачивая наизнанку. Разум погас. Тело стало невесомым. Крик слился в один долгий, протяжный звук. Я кончила снова. На его члене, вокруг него, содрогаясь всем телом, пока он продолжал вбиваться в меня.

— Да… Ещё… пожалуйста… ещё… — шептала я, как молитву.

— Пожалуйста? — он рассмеялся низко, хрипло, с торжеством победителя. — Какая вежливая. А два часа назад строила из себя гордую пленницу. Куда делась твоя гордость, Сильвана? Или я уже выбил её из тебя?

Его пальцы впились в мои бёдра ещё глубже. Там уже расцветали синяки. Тёмные, как чернильные пятна. Толчки становились яростнее. Он не щадил, не жалел, не замедлялся. Я висела на нём, насаженная на член, на цепи, на его волю. И не хотела ничего другого.

Третий оргазм обрушился лавиной. Я кричала, голос срывался на хрип, тело выгибалось дугой. По лицу текли слёзы. Горячие, солёные, бесконечные. Слёзы боли, унижения и невозможного, чудовищного удовольствия. Внутри всё сжималось так сильно, что я чувствовала, как его член пульсировал, как моё тело выталкивало его, как влага хлестала наружу.

Только тогда он замедлился. Движения стали глубже и тяжелее. Наклонился. Губы коснулись моего уха.

— Теперь ты знаешь, кто ты. Теперь ты знаешь, кому принадлежишь.

И только тогда он позволил себе кончить. С утробным, звериным стоном, с последним толчком, таким глубоким, что я ощутила, как его семя изливалось в меня. Горячее, густое, заполняющее до предела. Он не вышел. Держал себя внутри, пока последние толчки пульсации не стихли. Я чувствовала, как его сперма текла из меня. Вниз, по бёдрам, смешиваясь с моей влагой.

Я вскрикнула. Не от боли и не от наслаждения. От чего-то древнего и безымянного, как крик раненого зверя, который наконец перестал бежать.

Мы замерли. Оба дрожащие, мокрые от пота, от слёз, от всего, что произошло. Воздух между нашими телами пах железом, солью, сексом. Густой, тяжёлый запах.

Его грудь ходила ходуном под моей щекой, и я слышала его сердце. Гулкое, властное. Он не выходил из меня. Оставался внутри, обмякающий, но всё ещё глубоко. Его семя во мне, текло по бёдрам. И это ощущение — влажное, липкое, тёплое — казалось самой настоящей печатью.

Я чувствовала себя использованной. И это было именно то, чего я хотела.

Моя голова упала ему на плечо. Тяжело и бессильно. Кожа его горячая и влажная. Я прижималась к ней губами. Не целуя, просто касаясь, просто дыша им. Он пах дымом, потом, корицей, гвоздикой и чем-то тёмным, как лес после грозы.

Он ослабил хватку: пальцы, оставившие багровые следы на моих бёдрах, разжимались медленно, нехотя, один за другим. Но он не отпускал. Держал одной рукой на пояснице, другой на затылке, зарывшись в мокрые пряди. Держал, как трофей, как знамя, отвоёванное в бою. А я больше не сопротивлялась.

Тишина навалилась плотная, звенящая, пропитанная запахом догоревших свечей и нашей общей дрожью.

Прежняя Сильвана умерла. Она начала умирать ещё в пыточной, при первой встрече с ним, когда его взгляд впервые прошёл сквозь кожу и добрался до кости. Она умирала медленно, слой за слоем. А сейчас от неё не осталось ничего.

Но в пустоте, оставшейся на её месте, что-то шевельнулось. Что-то новое, горячее, слепое, как существо, только что прогрызшее себе путь из кокона. Новая я. Та, что знала вкус его кожи и звук его стона. Та, что носила его отпечатки на теле, как священные письмена. Та, что принадлежала ему полностью, безвозвратно, навсегда.

Свечи догорали. Комната погружалась в темноту. И в этой темноте, в запахе воска, пота и секса, в тепле его рук на моей спине я впервые за долгое время не чувствовала себя потерянной.

Я была найдена. И найдена — им.

Глава 14

Глава 14

Зелëная Фея

"Она боялась не его. Она боялась, что рядом с ним она перестает бояться"

Сильвана

1

Сильные руки Диаманта подхватили меня с той бережностью, с какой касаются святыни или жертвы. Контраст с недавним неистовством ударил под рёбра — и я замерла, не дыша, словно боялась расколоть что-то хрупкое, возникшее между нами.

Наручники щёлкнули сухо и окончательно, и моё тело рухнуло в его ладони, как подрубленный стебель. Он нёс меня к кровати с такой лёгкостью, будто я была соткана из дыма. Где-то позади раздался тихий щелчок: потайная стена скользнула на место, запечатывая комнату боли и наслаждений, точно склеп — своих мертвецов.

Шёлковые простыни приняли разгорячённую кожу. Прохладные, скользкие, почти непристойно мягкие. Я зажмурилась и выдохнула. Дрожь прошла по телу, но не от холода. От осознания: всё, что было до этого, осталось по ту сторону стены. Сброшенная кожа, пепел, прежняя я.

Диамант лёг рядом, вытянулся на спине. Матрас едва прогнулся, словно кровать принимала его нехотя, с опаской. В наступившей тишине остались только два дыхания: его — глубокое, рваное, моё — мелкое, дрожащее. Два ритма, не совпадающих, ищущих друг друга. И постепенно, удар за ударом, вдох за вдохом, они сливались в одно.

Моё тело пребывало в состоянии, которому я не знала названия: ни усталости, ни боли, только невесомость. Звенящая, почти пугающая. Будто из меня вынули кости и залили вместо них тёплый свет. В голове пусто и чисто: ни тревоги, ни стыда, ни единой мысли. Лишь ощущение, будто я впервые дышала полной грудью, будто мир после долгой, страшной грозы наконец умылся и заново народился. Яркий, промытый до хрусталя.

Я чувствовала каждую точку тела. Не болью, а чем-то новым: следы от плети на бёдрах, его пальцы на запястьях — невидимые, но всё ещё ощутимые, его семя, остывающее внутри. Я чувствовала, как оно медленно вытекало из меня, смешиваясь с моей влагой. И это ощущение было странно успокаивающим: как будто он оставил во мне не только след, но и часть себя. И это не пугало, а давало странное, почти животное чувство принадлежности.

Я была его. И это знание, растекающееся было самым честным, что я чувствовала за долгое время. И всё это не унижало, а доказывало: я жива, я выбрала, я осталась.

Я повернула голову.

Диамант лежал рядом, глядя в потолок. Между его длинными пальцами дымилась сигарета, тонкая змейка дыма поднималась к зеркалу, свиваясь в ленивые кольца. В воздухе терпкий, горьковатый аромат табака, перемешанный с чем-то цветочным. К нему примешивался другой запах. Солоноватый, тёплый, интимный: запах нашей кожи, нашего пота, нашего недавнего безумия.

Шёлк под моими пальцами прохладен и гладок, как вода в ночном озере. Тогда как кожа всё ещё горела в тех местах, где её касались его руки. Я смотрела на его пальцы, держащие сигарету. И вспоминала, как эти же пальцы сжимали моё горло, входили в меня, стирали слёзы с моих щёк. Они способны на всё. И я не знала, что пугало больше — их жестокость или их нежность.

Эти руки могли сломать меня и могли собрать заново. Они знали моё тело лучше, чем я сама. И, кажется, начинали узнавать мою душу.

В завихрениях дыма его профиль казался чужим, отстранённым, высеченным из камня: ни следа той звериной жадности, что владела им минуты назад. Сейчас — лишь каменное спокойствие. И в этом спокойствии было что-то завораживающее, почти пугающее. Словно рядом со мной лежал совершенно другой человек. Незнакомец. Но почему-то бесконечно близкий.

Я приподнялась на локте. Медленно и осторожно, словно боялась спугнуть. Предрассветный молочный свет лежал на его лице мягкими тенями: резкие скулы, жёсткая, упрямая линия подбородка, губы — чувственные, припухшие, ещё хранящие вкус моей кожи. Я знала это лицо наизусть и всё равно видела его впервые. Сейчас в нём не было ни угрозы, ни холодной властности. Только спокойное, почти философское созерцание.

И вдруг я поймала себя на мысли, от которой по спине пробежал холодок: он не притворялся, не играл, не надевал маску. Он просто лежал и позволял себе быть. И это доверие, эта неожиданная, невысказанная уязвимость пугали сильнее, чем всё, что происходило в тайной комнате.

Я хотела спросить: «Что будет утром?» Но не спрашивала, боясь, что ответ разрушит это хрупкое, невозможное, почти священное затишье. Боясь, что утро вернёт его в привычную броню. Холодного, циничного, неприступного. Боясь, что эта ночь окажется лишь ночью. И поэтому молчала, удерживая мгновение, как воду в ладонях.

Тишину расколол звук, которого я не ждала. Смех. Тихий, хрипловатый, идущий откуда-то из глубины грудной клетки.

Диамант повернул голову ко мне. И то, что я увидела в его глазах, ударило больнее любого хлыста: тёплая, почти нежная улыбка. Не Инквизитор, не господин, не хищник. Просто юноша. Живой, чувствующий, уязвимый.

— Ну как ты, жертва Инквизиции?

Низкий, бархатный, с мягкой хрипотцой голос. В нём не насмешка. Ласка, обёрнутая в иронию. Его пальцы коснулись моей щеки. Медленно и невесомо. Провели по коже, ещё хранящей солёные дорожки слёз и влажный жар. Это прикосновение после цепей, после плети, после его пальцев, стиснувших моё горло, было такое нежное, что у меня перехватило дыхание. Не требование, не власть. Робость. Почти детская робость. Словно он сам удивлялся тому, на что способны его руки, когда не причиняли боль.

Я перехватила его ладонь и прижала к своей груди, туда, где сердце колотилось, как пойманная птица. Под моими пальцами бился его пульс. Ровный, спокойный. Ничего общего с тем бешеным, рваным ритмом, который несколько минут назад сотрясал нас обоих. И этот стук — мерный, тёплый, настоящий — вдруг показался мне важнее всех слов.

— Как я? — тихо переспросила я, но без дрожи. — Прекрасно. Если честно — безупречно. Хотя, наверное, это чистое безумие… после всего.

Помолчала, чувствуя, как щёки заливает жаром.

— Вечер выдался… занятный. Платье. Пир. Потом вот…

Я не договорила. Но в этом молчании не было стыда. Только лёгкое, тёплое смущение, как у человека, который проснулся в чужой жизни и вдруг понял, что она ему нравится больше собственной.

Диамант улыбнулся шире. Медленно, как тает лёд по весне. Его пальцы сомкнулись на моей ладони крепко и бережно. И в этом жесте было больше слов, чем во всех признаниях мира.

Диамант

1

— «Занятный» — это мягко сказано.

Я чуть прищурился, и в моих глазах мелькнуло не веселье, а предвкушение. То глубокое, тёмное удовольствие, которое приходит, когда преподносишь запретное тому, кто ещё не знает его вкуса.

Сильвана откинулась на простынях. Шёлк скользил по разгорячённому телу и ложился на него, как вторая кожа, более откровенная, чем нагота. Каждый оставленный мной след проступал сквозь ткань: багровые полосы на бёдрах, синяки от пальцев на талии, припухшие соски, всё ещё тёмные и напряжённые.

— Да уж… — произнесла она, проведя ладонью вдоль бедра. — Знаешь, я никогда прежде не бывала на столь откровенных пирах…

Я повернул голову. Губы дрожали не в насмешке, а в чём-то далёком, почти ностальгическом. Будто я уже не был здесь, а в тех краях, где слово «запрет» звучало как приглашение, а наслаждение не пряталось за опущенными ресницами.

— Это ещё цветочки, — произнёс я лениво. — Ты бы посмотрела, что творится на подобных мероприятиях у меня на родине, в Леброне. Там правила приличия — пустой звук. К счастью.

Я прикрыл глаза на мгновение, будто разворачивая перед внутренним взором старый, истёртый на сгибах гобелен. Затем наклонился ближе, так близко, что чувствовал жар её плеча. И понизил голос до шёпота.

— Однажды на пиру у герцога Эстрелла я нашёл свою будущую любовницу в объятиях двух танцовщиц. Их тела переплелись — тесно, жадно, — а губы скользили по коже, оставляя влажные дорожки. Свечи горели так низко, что тени на стенах двигались вместе с ними, повторяя каждый изгиб.

Пауза. Я позволил образу осесть в ней, как дыму.

— Она лежала на подушках, голая, с раздвинутыми бёдрами, а одна из девушек работала языком у неё между ног. Вторая вылизывала ей грудь, и она стонала, не открывая глаз. В комнате пахло потом, возбуждением и сладким вином, которое они пили прямо с кожи друг друга.

Снова пауза. Я давал картинке прорасти в её воображении.

— И знаешь, что она сказала, когда увидела меня в дверях? «Присоединяйся. Если не боишься».

Я бросил на неё короткий взгляд из-под ресниц. Небрежный и оценивающий.

— Мне было четырнадцать.

Она ахнула. Тело дёрнулось назад инстинктивно, но тут же замерло, словно невидимая нить не давала ей отстраниться. Губы разомкнулись. Щёки окрасились не румянцем смущения, а чем-то более глубоким и горячим. Она пыталась спрятаться за коротким смешком, но пальцы выдавали её: побелевшие костяшки, скомканный край простыни. Я видел, как напряглись её соски под шёлком. Тело отреагировало раньше, чем разум успел выстроить защиту.

— И ты… присоединился?

Голос хриплый, тихий. Голос женщины, которая уже знала ответ и всё равно хотела его услышать.

Я пожал плечами. Губы тронула улыбка. Циничная, спокойная, без тени бравады. Так улыбаются, вспоминая не подвиг, а вкус. Давний, привычный, ставший частью крови.

— Естественно. Она взяла у меня в рот, пока вторая танцовщица сидела на моём лице. А третья ласкала её. Всё было мокрым — и все стонали так, что музыка за стеной казалась тишиной.

Пауза. Я проследил, как дёрнулся её кадык.

— В Леброне считают, что ревность — удел слабых. Чем больше наслаждений, тем полнее жизнь. И чем раньше их познаёшь — тем лучше. Там не ждут брачной ночи, чтобы узнать, как пахнет чужое тело. Там пробуют. Всё. И всех. Без стыда. Без исповеди. Без «нельзя».

Мой палец лениво очертил узор на простыне.

— Это был мой первый групповой опыт.

Я произнёс это ровно, без нажима, как назвал бы сорт вина. С лёгким одобрением и привкусом давней нежности. И наблюдал, как в её зрачках сталкивались отвращение и голод, страх и тяга, как одно перетекало в другое. Именно так начиналось превращение. Когда запретное переставало пугать и начинало звать.

Я медленно улыбнулся разглядывая её не спеша, как разглядывают драгоценный камень, который вот-вот огранят. Потом повернулся всем телом. Взгляд стал тяжелее, пристальнее, как прикосновение ладони к обнажённому горлу.

— Поверь мне, Сильвана, — произнёс я мягким, тёплым и абсолютно непреклонным голосом. — Ты ещё не видела и десятой доли того, чему я мог бы тебя научить.

Сильвана

1

В груди разгоралось пламя, которому я отказывалась давать имя.

Я резко села. Простыни скользнули вниз, обнажая плечи. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, но облегчения не принёс.

— Так значит, этот… спектакль с рыжей и блондинкой сегодня — ты специально его устроил? Чтобы проверить меня?

Диамант приподнялся на локте. Его пальцы медленно, почти лениво провели по моему плечу. Дразня, нащупывая границу терпения. В уголках его губ заиграла насмешливая улыбка.

— Устроил? — протянул он. — Дорогая, я не режиссёр театра. Я лишь создаю условия. А уж кто и как ими воспользуется — дело случая. Если бы не ты оказалась в моей постели, это были бы те две сучки. Или кто-то ещё.

Краска залила моё лицо. Не от стыда. От ярости. Я схватила край простыни и сжала ткань.

— Значит, для тебя это просто игра? Кто-то сегодня выиграл, а кто-то проиграл?

Он рассмеялся холодно, почти жестоко. Откинулся на спину, закинул руки за голову. И смотрел на меня с тем циничным спокойствием, которое бесило до белого каления.

— Игра? Нет, Сильвана. Это жизнь. В Леброне мы не прячемся за масками приличия. А вы в Колтрейне… Мне, честно говоря, не понять вашего ханжества. Зачем игнорировать собственную природу? Мы берём то, что хотим, и наслаждаемся без угрызений совести.

Я молчала, стиснув кулаки под простынёй. Дыхание учащалось, в груди сдавливало от гнева и чего-то ещё. Того, что я не хотела признавать.