Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Мелодия достигла кульминации. Он рывком прижал меня к себе так, что рёбра хрустнули, а воздух вырвался из лёгких коротким всхлипом. Наши губы почти соприкасались. Я ощущала его дыхание. Раскалённое, прерывистое, с горьким привкусом абсента. Напряжение повисло в воздухе, густое, как сладкий яд. Время остановилось. Мир сжался до нескольких миллиметров между нашими лицами, до биения сердец, до смешанного дыхания, до дрожи кончиков пальцев.

Затем — тишина: последний аккорд рассыпался, как пепел. Зал замер. Ни звука, ни движения. Только наше дыхание — тяжёлое, со свистом вырывающееся из груди, — и стук сердец, заполняющий всё вокруг. Пламя свечей дрожало. Тени на стенах застыли, не смея шевельнуться.

Его губы обрушились на мои. Жёстко, грубо, без предупреждения. Он не целовал. Он брал, врывался в мой рот языком, подчиняя, требуя, стирая последние границы. Я чувствовала вкус абсента. Горький, обжигающий. И вкус крови. Моей, из рассечённой губы. Он слизывал её медленно, жадно. И это было самое откровенное, самое интимное, что случалось между нами.

Его зубы прикусили мою нижнюю губу, потянули, отпустили. И боль с наслаждением сплелись в один огненный импульс, простреливший от губ до низа живота. Его рука легла на моё горло: не сжимая, лишь обозначая. Пальцы охватили шею нащупывая пульс. Бешеный, рваный. Он оставался там, чувствуя каждое биение.

Я выдохнула ему в рот что-то среднее между стоном и всхлипом. И целовала в ответ так же жёстко, так же отчаянно. Впивая в себя этот момент, этот вкус: абсент и кровь, и что-то сладкое, как мёд на углях. Этот огонь.

Зал перестал существовать. Остались только его руки на моём теле, его губы на моих губах, его дыхание, ставшее моим. Его сила, его страсть, его власть надо мной — и моя над ним.

8

В зале повисла тишина. Густая, как болотный туман в безлунную ночь. Такая плотная, что, казалось, её можно вскрыть ножом — и она закровоточит мраком.

Кто-то нервно шептался и тут же осекался, испуганный собственной смелостью. Голоса гасли, как фитили, задушенные пальцами. Все смотрели на нас. На Диаманта и на меня. На эту игру, где ставкой было нечто большее, чем репутация. Напряжение оседало на коже — липкое, горячее, пахнущее чужими страхами и завистью.

Диамант оторвался от меня медленно, с расчётливостью палача, поднимающего топор. Его глаза впивались в моё лицо. Не смотрели, а вскрывали. Снимали кожу слой за слоем, добираясь до того, что я прятала даже от себя. Ни тепла, ни снисхождения. Только власть. Древняя, как первородный грех.

— Ты понимаешь, что это дерзость? — произнёс он почти шёпотом.

Каждое слово — как лезвие, медленно ведомое вдоль горла. Не ранящее. Обещающее.

Я не отступала: вскинула подбородок с вызовом, граничащим с безумием. Кто-то в зале ахнул. Кто-то перестал дышать. Свет канделябров вспыхнул в моих зрачках, и я знала: он видел в них огонь. Мои губы разомкнулись в дерзкой, непристойной, бесстыдной полуулыбке.

— Тогда накажите меня, милорд.

Ни капли страха. Только предвкушение. Горячее, тягучее, стекающее по рёбрам, как расплавленный воск. Голос тихий, но каждый слог рассекал тишину, как остриё плоть.

Диамант замер, оценивая трепет моих пальцев, частоту дыхания, дрожь жилки на шее. Считывая меня, как охотник считывает след. А потом без предупреждения схватил за запястье. Пальцы сомкнулись с такой силой, что кость хрустнула под кожей. Я стиснула зубы, проглатывая стон. Но не дёрнулась и не попыталась вырваться: моя ладонь сама раскрылась навстречу его хватке, ища опору, которая одновременно была пропастью.

Он вёл меня сквозь толпу. Люди шарахались, как от чумной повозки. Кто-то ахал, кто-то отворачивался. У кого-то из слуг выскользнул из пальцев поднос, хрусталь раскололся о мрамор, вино расплескалось по плитам тёмными каплями, похожими на кровь. Но никто не вставал на пути: в глазах придворных я читала не сочувствие, а страх. За себя. За то, что эта ярость однажды обратится на них.

Коридор, тускло освещённый, бесконечный, как путь в преисподнюю. Свечи в канделябрах дрожали. Тени на стенах принимали очертания существ. То ли демонов, то ли стражей, то ли свидетелей. Его шаги отдавались в каменных сводах гулко и мерно. Мои — почти неслышные. Я едва поспевала, спотыкаясь о неровности пола, чувствуя сквозь тонкие подошвы холод камня. Кровь стучала в висках. Дыхание срывалось.

Но страх не приходил. Вместо него — странное, пьянящее возбуждение, поднимающееся от живота к груди: его хватка на запястье, его шаг впереди, запах его кожи. Всё это разгоняло кровь сильнее вина. Я смотрела на его спину, на то, как двигались лопатки под чёрным шёлком. Я хотела его. Даже сейчас. Особенно сейчас — когда он злился, когда каждый его мускул был натянут, как тетива перед смертельным выстрелом.

Он остановился перед массивной, знакомой до дрожи дверью с гербом его рода. Змеёй, обвивающей меч. В дрожащем свете чешуя мерцала, а глаза чудовища горели, точно живые. Следили, манили, предупреждали.

Диамант ударил дверь ногой. Она грохнула о стену. Свечи в бра дрогнули, и капли воска упали на пол. Горячие, белые, как слёзы. За моей спиной щёлкнул замок. Этот звук был тише, чем мой стон, но страшнее. Я вздрогнула не от хлопка двери, а от этой окончательности: пути назад больше нет. Только он, только эта комната, только то, что должно произойти.

Спальня: полумрак, несколько огарков на каминной полке. Их свет не освещал, а лишь углублял тени, придавая им плоть. Тени двигались по стенам, сходились, расходились, ведя свой древний, бесстыдный танец. Тиканье часов — тик-так, тик-так — вбивалось в грудь, подгоняя сердце. Скрип половиц под нашими ногами лишь обострял интимность, отрезая нас от мира, запечатывая в коконе из темноты и жара.

Он развернул меня к себе резко, по-звериному, как хищник подминает добычу. На мгновение его лицо оказалось совсем близко: я видела каждую ресницу, каждую тень под скулами, каждую трещинку в броне его самообладания. Глаза потемнели, голубой почти исчез, вытесненный чёрным. Ноздри раздувались, на скулах ходили желваки. Он был так возбуждён, что это походило на ярость. Или так зол, что это походило на возбуждение. Для него, для нас, это было одно и то же.

Ладонь взметнулась — удар.

Щека вспыхнула. Я стиснула зубы так, что челюсть свело судорогой, и вдохнула сквозь сжатые губы — глубоко и рвано. Дрожь в руках не от слабости. От возбуждения. Боль растекалась по скуле, спускалась по шее, по рёбрам, по бёдрам. Горячая, густая, сладкая, как запретный яд.

Колени подломились, я рухнула на пол, едва выставив ладони. Камень обжёг кожу холодом. Но что этот холод рядом с огнём на щеке, с огнём внутри? В ушах звенело. Перед глазами плыли пятна. Во рту — металлический привкус: прикушенная губа, вкус крови, вкус свободы. Пальцы вцепились в ковёр, скребя ворс ногтями. Единственная нить, удерживающая меня по эту сторону бездны.

Боль не сломила. Она пробудила: что-то древнее, дикое, спавшее в глубине, как зверь в берлоге, подняло голову, оскалилось, потянулось наружу. Пламя внутри разгоралось жарче, яростнее, ненасытнее. Жар скручивался внизу живота, пульсировал между бёдер, поднимался к груди. Невыносимый, сладкий, требовательный. Я хотела его с такой силой, что это было болью. Хотела, чтобы его руки сжимали меня сильнее, чтобы его тело вдавливало меня в этот ковёр, чтобы он взял всё, что я готова отдать. А отдать я была готова всё, до последнего вздоха.

И я понимала с ясностью, от которой перехватывало дыхание: я хотела ещё. Хотела всё, что он готов дать. Хотела сгореть в этой бездне и восстать из пепла.

Диамант склонился надо мной. Его тень накрыла целиком — плотная, как саван. И последний свет погас. Он опустился на корточки. Пальцы скользнули по горящей щеке. Прикосновение почти нежное, почти ласковое. Как язык змеи, пробующий на вкус тепло жертвы перед укусом.

— Почему ты не плачешь? — спросил он тихо, с чем-то, чего я не слышала раньше. Любопытством. Или чем-то глубже.

Я подняла на него сухие глаза, в которых был только огонь. Такой же неукротимый, как его собственный.

— Потому что ты этого хочешь.

Он замер на долю секунды. Всего на один удар сердца. Но я видела, как что-то дрогнуло в его лице, что-то сдвинулось за чёрной бронёй зрачков: он не ожидал. Не привык, чтобы жертва видела его насквозь.

— Ты хотела наказания, — прошептал он, и в голосе были ярость, восторг и что-то третье. Хрупкое, тёмное, почти нежное, как дыхание на ране. — Ты его получила.

Его большой палец медленно очертил контур моей скулы там, где кожа горела от удара. Затем скользнул ниже — по шее, по ключице — и замер у края выреза, где шёлк платья прилипал к влажной коже. Я чувствовала, как его дыхание касалось моего лба. Моё сердце билось так громко, что заглушало тиканье часов.

— Но это только начало, — добавил он.

Я не прятала глаз. Губы приоткрылись.

— Ещё.

Голос вышел хриплым, низким, как стон. Одно слово. Молитва и проклятие.

Он протянул руку. И я подалась навстречу. Жар моего тела пульсировал в такт свечам. Стук сердца сливался с тиканьем часов, с биением чего-то большего, чем мы оба.

— Хорошо, — произнёс он.

Его глаза сверкали в полумраке. Два осколка льда, в которых отражалось пламя.

— Я заставлю тебя кричать моё имя. А потом — шептать его, как молитву. И ты не сможешь остановиться, даже когда я позволю.

Он сжал моё лицо в ладонях. Грубо, но удерживая бережно, как сжимают нечто хрупкое и одновременно бесконечно ценное. Его большой палец прошёлся по моей нижней губе, размазывая кровь. Он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись.

— И это, Сильвана, только первая ночь из тех, что я тебе должен.

Глава 13

Глава 13.

Святилище

«Здесь не было алтаря. Алтарём была она — распятая между болью и наслаждением, между прошлым и тем, чем он решил её сделать».

Сильвана

1

В полумраке спальни повисла тишина. Густая, влажная, живая. Воздух сгущался, пропитанный воском, жаром тел и чем-то ещё. Тёмным, неназываемым, что оседало на коже, как пыльца ядовитых цветов. Свечи потрескивали. Тени на стенах дышали, сползали по камню, шептали что-то беззвучное. Но я слышала каждую из них.

Диамант поднял руку медленно, так медленно, что я успела увидеть, как свет лижет его запястье, очерчивает вену, скользит по длинным пальцам. Движение гипнотическое, змеиное и неотвратимое, как приговор. Ледяные кончики пальцев обхватили мой подбородок, запрокинули лицо вверх. Никакой грубости. Только власть. Древняя, абсолютная, вшитая в каждую клетку его тела. Он не просил. Он забирал: взгляд, внимание, дыхание. Всё. Подушечки пальцев чуть вдавились в скулы. Не больно, но ощутимо. Так ощутимо, что кожа запомнит эти точки давления ещё на несколько часов.

— Уверена? — спросил он низким, голосом, внутри которого была сталь. — Я не услышу потом что-нибудь в духе «избил», «изнасиловал» и украл последнюю печеньку?

Его большой палец едва заметно двигался по моей челюсти. Вверх, вниз. Ласка, от которой кровь стыла и вскипала одновременно.

— Не то чтобы это имело значение, — продолжил он. — Но я не люблю ложь. Она портит игру.

Его глаза — бездонные, непроницаемые, два колодца без дна — не смотрели, а вскрывали. Слой за слоем, до самого нутра, до тех желаний, что я так долго прятала от себя. Я не отводила взгляда: в зелёных радужках плясало пламя свечей. Жидкое золото, расплавленное, живое.

Внутри меня поднималось что-то. И это был не страх. Нечто горячее, острее, ближе к голоду. Жгучее предвкушение, от которого кровь густела, а лёгкие становились слишком маленькими для каждого вдоха.

Где-то там, за этими стенами, осталась девочка, которая верила в любовь, мечтала о белом платье и никогда не узнала бы, что такое жажда боли. Она стояла в той, другой жизни. Под яблоней, под руку с женихом, с молитвой на губах. И не знала, что бывает темнота, от которой не хочется бежать. Что бывают руки, которые калечат — и этим исцеляют. Что бывает голод, который не утоляется ни хлебом, ни нежностью, ни верой.

Эта девочка умерла бы от ужаса, увидев меня сейчас. И я не жалела.

Сердце билось в рёбра, в виски, в горло. Во рту пересохло. Между нами оставалось только ожидание, натянутое до звона.

— Я хочу этого, — прошептала я голосом, в котором не было ни тени колебания, только голый, обнажённый, как клинок перед ударом, выбор. — Всё. До конца.

Он замер на долю секунды. Но я поймала это мгновение, впитала его, как каплю воды в пустыне. Дрожал воздух. Дрожало что-то в нём. Или мне хотелось так думать.

— «До конца»? — повторил он, растягивая слова, как тугое кружево. — Ты хотя бы представляешь, что это значит, или просто повторяешь красивые слова, как выученный урок?

Его палец скользнул по моей нижней губе. Невесомо, еле ощутимо. Но жар прошил меня насквозь. Ото рта до позвоночника, вниз, ещё ниже. Горячей волной, от которой подгибались колени.

— Ты будешь умолять, — продолжил он, и в голосе не было ни угрозы, ни обещания, только констатация, от которой всё внутри сжималось. — И я не остановлюсь.

Он наклонился ближе, губы почти коснулись моего уха. Дыхание обожгло мочку. По коже побежали мурашки. Волна спускалась по шее к груди, к животу, между бёдер.

— Ты будешь плакать, стонать, просить — и всё равно раздвинешь ноги, когда я прикажу, — прошептал он. — Потому что будешь хотеть этого сильнее, чем дышать.

Он отстранился и посмотрел на меня. И в его глазах не было насмешки. Что-то глубже, темнее, опаснее. Знание. Он уже видел меня такой. Уже прочитал, как разворачивалась эта история, до последней строки.

Он отпустил меня резко, как обрывают струну. И отошёл к столику. Каждое движение чёткое, выверенное, экономное: тонкая сигарета, щелчок пламени, первая затяжка. Глубокая, долгая. Терпкий дым пополз по комнате, окутывая нас обоих, стирая стены, потолок, время. Остались только он, я и этот кокон из полумрака и табачной горечи.

— На счёт «до конца» — не торопись, — произнёс он.

Кольцо дыма медленно поднялось и растаяло. Он смотрел сквозь него на меня. Спокойно, цепко, внимательно.

— Кое-что покажу. Но сначала хочу узнать, каков твой порог. Любить жёсткий секс и быть мазохисткой — разные вещи. Пока было только первое.

Он рассмеялся. И звук — низкий, хриплый, вибрирующий — прошёл сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, как прикосновение ледяных пальцев к обнажённому хребту. Этот смех обещал боль, наслаждение, то, что лежало за чертой, где разум сдавался и оставалось только тело. Слепое, жадное, распахнутое.

— Хотя, судя по тому, как ты сжимаешь бёдра, тебе не терпится проверить разницу, — добавил он, выпустив дым в мою сторону, с иронией, обнажившей клыки. — Так и быть. Обещаю: будет больно. Будет мокро. И да — тебе понравится.

По моей спине прокатилась ледяная волна. А внутри, вопреки холоду, поднимался жар. Пламя, которое он разжёг и которое теперь пожирало меня от солнечного сплетения вниз, до кончиков пальцев, до каждого нерва.

Он замечал, конечно замечал, как я стиснула колени, как дыхание сбилось, как пальцы вцепились в подол платья. Его взгляд прошёл по мне неторопливо и оценивающе, как по товару, который ещё не куплен, но уже выбран.

Я знала: сейчас начнётся то, ради чего я здесь. То, чего я хотела так сильно, что было больно дышать.

То, после чего я никогда не буду прежней.

2

Диамант подошёл к стене. Его пальцы без колебаний нашли выступ в обитой бархатом стене. Точно, привычно, как хирург находит скальпель, не глядя на поднос. Раздался щелчок. Негромкий, но отчётливый, как треск позвонка. И стена сдвинулась.

Из темноты хлынул холод. Сырой, подвальный, с привкусом склепа. А за ним — запах: кожа, топлёный воск, металл и что-то ещё, неуловимое, тёплое, звериное, запрятанное под слоями благородных ароматов, как нож под бархатом.

Я шагнула через порог. И мир за спиной перестал существовать.

Стены помещения, как и в спальне, обиты тёмно-красным бархатом — цвета венозной крови, цвета внутренней стороны века, — поглощали звуки, пили их, как губка пьёт воду. Ни эха, ни гула. Только моё собственное дыхание, внезапно ставшее громким, и стук сердца, отдающийся в кончиках пальцев. Здесь не существовало ни улиц, ни времени суток, ни имён, ни приличий. Только инстинкты, только правда, обнажённая, как кость, выступающая из раны.

Святилище. Храм. Посвящённый единственному богу — тому, что жил на границе боли и наслаждения.

В центре стоял крест. Массивный, из полированного дерева, отсвечивающего так, будто его годами натирали не маслом, а ладонями, щеками, спинами. На перекладинах — кольца, ремни. Потёртые, мягкие от использования. Молчаливые свидетели чужих криков, чужого пота, чужих слёз, которые становились здесь не унижением, а причастием. На дереве — царапины. Глубокие, полукруглые, похожие на следы ногтей. Я провела по ним пальцем: чьи-то ногти, чья-то агония, чей-то экстаз. Дерево хранило их, как летопись. И по моей спине пробежал холодок. Не от страха. От прикосновения к чему-то большему, чем я сама.

Рядом — скамья. Её кожаная поверхность блестела, и я почти физически ощущала исходящее от неё тепло. Тепло тел, что изгибались на ней, дрожали, ломались и собирались заново. Я провела пальцами по краю: гладко, тепло, как человеческая кожа. И это сходство отозвалось внизу живота резко и сладко, будто я коснулась не мебели, а чужого обнажённого бедра.

В углу — шкаф. Инструменты разложены с хирургической аккуратностью: плети с хвостами из кожи и бархата свисали, как застывшие чёрные змеи, каждая со своим обещанием. Трости из бамбука, тонкие и гибкие. Наручники — одни стальные, другие обтянутые мягкой кожей. Кляпы. Верёвки. Я не знала названий половины предметов. Но тело знало и уже откликалось мурашками вдоль позвоночника, тяжестью внизу живота, сухостью во рту.

Мой взгляд цеплялся за одну из плетей — с семью хвостами, унизанными металлическими шариками. Я не знала, как она называлась. Но уже чувствовала, как шарики впивались в кожу, оставляли круглые отпечатки, как боль от них расцветала не сразу: сначала холодом, потом огнём, потом чем-то третьим, чему нет названия. Я представляла, как эти хвосты обрушивались на мои бёдра, на спину, на грудь. И колени подгибались не от страха. От голода.

На стене висело зеркало в тяжёлой раме. Чернёное потускневшее серебро. Оно отражало комнату, множило её, растягивало в бесконечный коридор теней и отражений. За каждым — ещё одно, ещё один мир, ещё одна грань тьмы, в которую можно было провалиться и не вернуться. В зеркале я видела женщину, которую не узнавала: она стояла среди орудий пыток, глаза её горели, она была голодна. И она была мной.

Воздух густой: сандал, разогретая кожа, свечной нагар. А под ними — что-то терпкое, дурманящее. И под этим — слабый, почти неуловимый запах женских слёз. Соль, въевшаяся в дерево и кожу. Я вдохнула глубже, чем следовало. И оно вошло в меня, как яд, как молитва.

Время здесь не текло. Оно стояло и ждало. Пульс бил в виски гулко и настойчиво. Не страх. Возбуждение. Острое, почти болезненное, от которого поджимались пальцы на ногах. Жар поднимался волнами от солнечного сплетения вверх, к горлу, и вниз, к бёдрам, к коленям, которые вдруг становились ненадёжными. Каждое из этих приспособлений могло причинить боль. И именно это знание не пугало, а обостряло чувства до предела.

Я сделала шаг вперёд. Ещё один. Кожа горела, словно уже чувствовала кожу плети, холод металла, шершавое дерево, его руки. Дыхание становилось рваным и неровным, как пульс зверя перед прыжком. Я понимала: это то, чего я хотела. Не нежность, не безопасность, не тёплую, домашнюю, ручную страсть. То, что стирало границу между болью и восторгом. То, от чего кровь становилась горячей, а мир — резким. То, от чего чувствуешь себя живой по-настоящему. До хруста, до крика, до последней обнажённой клетки.

Глаза скользили по предметам жадно и медленно, как пальцы по чужому телу: текстура кожаных хвостов, ледяная гладкость стальных колец, тёплая шероховатость деревянных перекладин. Я представляла их на своей коже. И каждый образ отзывался внизу живота тягучей, горячей волной. Между бёдер уже было влажно. Я чувствовала это. Постыдное, неудержимое. И не могла заставить себя смутиться: это было сильнее стыда, сильнее приличий, сильнее всего, чему меня учили.

Диамант наблюдал: он стоял у стены, чёрная фигура на тёмно-красном. И смотрел, как скульптор смотрит на глыбу мрамора, уже видя в ней форму. Как алхимик смотрит на тигель за мгновение до реакции. В его глазах не было жажды разрушить. Была жажда создать, вылепить, высвободить то, что дремало под моей кожей, свернувшись в тугой узел страха и стыда. Он видел всё: как участилось дыхание, как зрачки расползлись и сожрали радужку, как подрагивали пальцы, как напряглись мышцы под тонкой тканью платья, как я дрожала мелко и непрерывно всем телом. От нетерпения, от голода, от предвкушения, которое само по себе было почти оргазмом. Я была прекрасна в своей готовности: не жертва, а соучастница. Не сломленная, а раскрывающаяся.

— Ну что, начнём? — его голос разрезал тишину хлёстко и коротко, как удар плети по обнажённой спине.

Я подняла взгляд. В нём не было страха. Ни тени. Только желание. Чистое, дикое, незамутнённое. Я кивнула. И это короткое, едва заметное движение стало чертой, точкой невозврата: по одну сторону всё, чем я была, по другую — всё, чем я стану.

Маски сгорели. Правила рассыпались пеплом. Каждый нерв натянут до звона, каждый вдох — глоток жидкого огня. Я не подчинялась. Я выбирала: выбирала его власть, его жёсткость, его глаза, видящие меня насквозь, до кости, до нерва, до того тайного, постыдного, настоящего, на что другие боялись даже намекнуть. И в этом выборе было то, что мир назвал бы безумием. А я называла свободой.

Тело отвечало ему раньше, чем разум: на каждый взгляд — мурашками, на каждое слово — пульсацией в горле, на каждый шаг — влажным жаром между бёдер. Он видел мою слабость. И это не унижало, а делало сильнее.

Он медленно подвёл меня к стене, где висели плети. Грозные, изящные, смертоносно красивые. Чёрные змеи, уснувшие в ожидании. Металлические наконечники поблёскивали в приглушённом свете. Кожаные хвосты лоснились масляно и мягко. Шёлковые нити мерцали, будто покрытые росой. Той росой, что скоро станет потом, слезами, кровью.

Его пальцы легли мне на затылок. Едва ощутимо, как первая нота симфонии, которая закончится криком.

Диамант

1

— Выбирай.

Мой голос упал в тишину, как камень в чёрную воду. Низкий, ленивый, но под бархатом — сталь. И я знал, что она чувствует это кожей.

Сильвана замерла перед стеной, где с ритуальной аккуратностью был развешан арсенал боли и наслаждения: рукоятки из кости, эбенового дерева, плети из плетёной кожи, промасленные, пахнущие дублёной шкурой и чем-то сладковатым, похожим на запах крови, смешанной с ладаном. Её взгляд скользил по ним растерянно, как пальцы слепого по незнакомому лицу. Пальцы сжимались, разжимались, снова сжимались. И я видел эту пустоту в её глазах: она не знала, что искать, не владела языком этих инструментов, не понимала, какая плеть подарит ту единственную грань, где крик становится стоном.

— Я не разбираюсь в этом, — произнесла она голосом, пахнущим уязвимостью. Без стыда, без смущения, с голой, почти звериной искренностью.

Я усмехнулся. Возбуждение поднималось из нутра, горячее и тёмное, как расплавленная смола. Шагнул вперёд. Моя тень накрыла её целиком, отрезая от мира, от сомнений, от прошлого.

— Тогда выберу за тебя.

Мои пальцы скользнули по ряду плетей и задержались. Вот она: рукоятка из тёмного дерева, почти чёрного, с прожилками цвета запёкшейся крови. Серебряные нити вплетены в поверхность. Семь тонких кожаных хвостов, каждый увенчан крошечным металлическим шариком. В полумраке они блестели холодно, как глаза хищника в траве. Я снял её со стены, провёл большим пальцем по рукоятке, ощущая бороздки, едва заметные, как шрамы на чужой ладони. Вес лёгкий, но ощутимый. Баланс совершенный. Запах кожи и серебра смешивался с ароматом горящих свечей и её запахом. Тёплым, чуть солоноватым, в котором уже проступали ноты страха и желания.

— Эта.

Повернувшись к ней, я впился глазами в её лицо. В каждую тень, каждую дрожь ресниц.

— Для новенькой — то, что нужно. Достаточно мягко, чтобы почувствовать. Достаточно остро, чтобы запомнить.

Она смотрела на плеть, на изящную, хищную красоту кожаных хвостов, на металлические шарики, ловящие свет. В горле у неё встал ком. Не от страха. От жара, хлынувшего изнутри и сделавшего дыхание рваным.