Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

— Доверяю твоему опыту.

Тихо. Твёрдо. И в этих трёх словах было больше, чем признание: капитуляция, ключ, повёрнутый в замке, за которым пряталась та часть её, что хотела кричать, рвать, гореть, чувствовать боль как доказательство того, что она жива.

Тени на стенах качнулись. Я крутанул плеть. Хвосты рассекли воздух с тихим, почти музыкальным шелестом и оставили после себя вибрацию, осевшую на коже.

— О, ты даже не представляешь, насколько мудро поступаешь, — произнёс я.

Наклонился ближе. Голос упал до интимного, как прикосновение губ к уху.

— Знаешь, что самое забавное? Ты думаешь, что доверяешь мне. А на самом деле ты доверяешь той части себя, которую боишься показать миру. Той, что шепчет внутри тебя прямо сейчас: «Возьми меня. Разорви на части — и собери заново. Сделай меня настоящей».

Она инстинктивно отступила. Но я уже поймал её запястье и сжал. Не больно, но так, что кости ощутили давление, что кожа под моими пальцами вспыхнула жаром. Пульс под подушечками пальцев был быстрый, горячий. Он отдавался в моей руке, поднимался по предплечью, синхронизировался с моим сердцебиением: два ритма, сливающиеся в один.

Я поднял плеть и провёл кончиками хвостов по её плечу. Едва касаясь, но достаточно, чтобы она почувствовала холод металлических шариков на разгорячённой коже. Она вздрогнула. Но не отшатнулась. Подалась на полдюйма. Не больше. Но я заметил.

— Вот эти шарики сначала покажутся тебе ледяными, — произнёс я, не сводя глаз с её лица. — Как чужие пальцы, к которым ты не готова. А потом каждый удар будет оставлять на твоей коже круглый след. Завтра ты будешь смотреть на них в зеркале — и вспоминать, как текла.

Я улыбнулся медленно, растягивая момент.

— Уже течёшь, кстати. Я чувствую. Даже сквозь ткань.

Она покраснела. Жар хлынул по шее, по скулам, по груди. Дыхание сбилось, губы приоткрылись, но не выдали ни звука.

— Ничего, — продолжил я. — Скоро не придётся ничего скрывать.

Разжал пальцы на её запястье.

— И да, не обольщайся: эта плеть — ещё цветочки. Первая встреча. Лёгкий поцелуй. Кожа будет гореть, но не порвётся. Синяки расцветут к утру. А вот когда-нибудь я покажу тебе ту, что оставляет шрамы. Если заслужишь.

Пауза. Я провёл пальцем по её губе. Медленно, как обещание, которое не торопилось стать исполненным.

— А пока — раздевайся.

Слово упало, как удар, как точка невозврата.

— Медленно. Полностью. Я хочу видеть каждую линию. Каждый изгиб. Каждый шрам, который ты прячешь.

Мои пальцы разжались медленно, по одному, оставляя на коже призрак хватки.

— Без масок. Без лжи. Без защиты. Покажи мне ту, что прячется в тени. Ту, что ждёт, когда её наконец освободят.

2

В этот раз она не колебалась.

Её пальцы дрожали, но движения были чёткими и осознанными. Сначала пояс. Медленное, мучительно медленное развязывание узла. Потом пуговицы, одна за другой, и каждая щелчком отзывалась в тишине. Она снимала не одежду. Она снимала слои защиты, обнажая то, что пряталось под кожей, под рёбрами, под годами притворства.

Ткань скользила вниз с тихим шорохом. Запах лаванды и тёплой кожи поднимался в воздух, смешиваясь с горьковатой нотой свечного воска. Платье упало к ногам золотистой лужицей у щиколоток. Она осталась в тонких шёлковых чулках и кружевном белье, мерцающем в свете ламп, как паутина, сотканная из лунного света.

Не отводя взгляда от моих глаз, она потянула чулок вниз. Шёлк соскальзывал по коже с едва уловимым звуком, похожим на вздох. Второй — так же. Затем — бельё, и ткань упала на пол, как пепел сожжённого письма.

Теперь она стояла передо мной обнажённой: приглушённый свет ласкал её кожу, золотистый и тёплый, подчёркивая изгибы, рисуя на теле узоры теней и бликов. Мягкие впадины ключиц, тёмные ореолы сосков, затвердевших от прохладного воздуха и уже налившихся тяжестью. Линия живота, уходящая вниз, к тени между бёдер, где кожа чуть темнее и уже поблёскивала влагой. Она дышала, и с каждым вдохом её рёбра проступали под кожей.

Я окинул её медленным, оценивающим взглядом: глаза скользили по плечам, груди, талии, бёдрам, ногам. Запоминая, впитывая, присваивая. В паху тяжелело. Член уже давил на ткань кожаных штанов, требуя выхода, требуя её. Эту женщину, которая стояла передо мной, открытая, влажная, дрожащая.

— Прекрасно.

В этом слове было всё: восхищение и приговор.

Я поднял плеть, провёл кончиками пальцев по хвостам. Холодная гладь кожи, едва заметная шероховатость, тяжесть металлических шариков на концах. Запах дублёной кожи, терпкий, животный, смешивался с ароматом её разогретого тела.

Затем я коснулся плетью её обнажённого плеча. Она вздрогнула: жар опалил её мгновенно, от точки касания вниз, вглубь. Соски напряглись до боли, дыхание стало рваным, по позвоночнику пробежала дрожь не от холода, а от тока, который шёл не по нервам, а по чему-то более древнему.

— Помни, — произнёс я тихо, почти ласково. — Ты сама этого хотела. Не проси пощады — бесполезно. Я чувствую твоё тело лучше, чем ты сама. Каждую мышцу. Каждый нерв. Каждый вздох. Доверяй мне. Иначе ничего не выйдет.

Я провёл хвостами плети по её ключице, вниз, между грудей, по животу, задерживаясь у пупка. Она перестала дышать. Потом — ниже, по внутренней стороне бедра, так близко к тому месту, где она уже текла, что она тихо всхлипнула.

— Знаешь, мне нравится, что ты здесь, — продолжил я, не убирая плети от её бедра. — Стоишь. Голая. Мокрая. По собственной воле.

Я растянул последнее слово, пробуя его на язык, как дорогое вино.

— Никто не держит тебя силой. Даже эти ремни — формальность. Ты уже сама себя привязала. К этому месту. К этой плети. К моим рукам.

Усмехнулся негромко, но так, что она чувствовала вибрацию моего голоса кожей.

— Ирония в том, что ты называешь это свободой. А на самом деле ты просто нашла наконец клетку, в которой тебе не хочется лгать.

Я провёл шариками по внутренней стороне её бедра. Вверх, почти до самого паха. Она дёрнулась, тихо ахнула, но не отстранилась. Подалась. Ещё немного. Совсем чуть-чуть.

— Пока буду сдержан, — произнёс я с ленивой насмешкой, смешанной с чем-то тёмным и обещающим. — Ты, может, и мечтаешь, чтобы я разнёс тебя в клочья, но у меня другие планы. Я хочу, чтобы ты успела распробовать. Каждый удар. Каждый оттенок. Чтобы ты запомнила не только боль — а то, как она в тебе переворачивается и становится чем-то, от чего ты течёшь сильнее.

Наклонился к её лицу, глядя в расширенные, пьяные, голодные зрачки.

— Так что пока я поиграю с тобой, как с хорошим инструментом. Тихо. Тонко. С чувством. А вот когда ты начнёшь умолять, тогда и поговорим о большем.

Я коснулся её губ пальцем. Она дышала ртом. Пульс бился в ямке горла. Между бёдер блестела влага — тонкая дорожка, стекающая по внутренней стороне бедра. Она хотела так, что почти не могла стоять. И именно поэтому я не спешил.

— Поняла?

Она сглотнула. Глаза горели в полумраке, два изумруда, полные желания и страха. Не перед болью. Перед тем, насколько сильно она хотела её, перед бездной, в которую была готова шагнуть, не оглядываясь.

— Я поняла, — прошептала она.

Голос дрожал не от слабости. От натяжения, от предвкушения, от готовности, звенящей в каждом слоге.

Я улыбнулся, обнажив зубы. В этом оскале не осталось ничего человеческого. Только первобытное, то, что просыпалось в темноте.

Не отрывая от неё взгляда, я подошёл к панели на стене. Пальцы нащупали кнопку. Мгновение тишины — и с тихим гулом из центра комнаты выдвинулась массивная перекладина: тёмное дерево с прожилками, похожими на вздувшиеся вены, на ней поблёскивали кожаные наручники с серебряной фурнитурой.

— Подойди.

Она сделала шаг. Босые ступни ощущали каждую трещину в холодном камне. Дыхание перехватило. Пути назад не было. И она шла к этой точке осознанно, жадно. Встала под перекладиной и подняла руки над головой. Движение плавное, словно птица, расправляющая крылья перед полётом в пропасть.

Я приблизился. Пальцы обхватили её запястья. Не грубо, но с той непреклонной силой, от которой сердце колотилось в горле. Кожа под моими пальцами горячая, влажная, живая. Пульс бился прямо под подушечками, быстрый и отчаянный.

Щелчок. Кожаные манжеты плотно обхватили запястья, фиксируя руки в приподнятом положении. Она ощутила натяжение мышц и лёгкую, сладкую беспомощность, от которой по спине прокатился жар. Мышцы бёдер сжались. Она инстинктивно пыталась потереться ими друг о друга, но не могла дотянуться до того места, где пульсировала самая острая потребность.

Я отошёл на шаг и медленно обошёл вокруг неё. Мой взгляд скользил по телу: напряжённые плечи, лопатки, сведённые к позвоночнику, дрожащие бёдра, капли пота в ложбинке поясницы, влажная дорожка на внутренней стороне бедра, которую она не могла стереть. Каждая линия, каждый изгиб, каждая подрагивающая мышца.

— Ты прекрасна, — произнёс я тихо, низким голосом с хрипотцой, как рык зверя, ещё не решившего, приласкать или растерзать. — Но ты ещё не знаешь, на что способна.

Я остановился за её спиной. Она не видела меня, только чувствовала дыхание на шее. Моя ладонь легла на её ягодицу, сжала, чувствуя, как она вздрогнула, как под моими пальцами напряглась и расслабилась мышца.

— Я, кстати, тоже.

Наклонился к её уху так близко, что губы почти коснулись мочки.

— Так что давай узнаем вместе. Что скрывается за гранью. Что ждёт нас там, где кончается страх… и начинается истина.

Сильвана

1

В словах Диаманта не было угрозы. Лишь обещание вскрыть то, что я годами хоронила под коркой приличия: жажду боли как доказательства жизни.

Он снял рубашку. Ткань соскользнула на пол. В свете свечей его торс отливал белоснежным мрамором: рельеф мышц, впадины теней, линия ключиц — жёсткая и точная, словно высеченная резцом.

Он зашёл со спины. Я не видела его. Только чувствовала: жар дыхания на затылке, густой запах гвоздики и корицы. Колени подгибались. По позвоночнику хлестала дрожь.

Первый удар пришёлся по правой ягодице. Сухой, чёткий хлопок разорвал тишину. И я вскрикнула. Не от боли. От взрыва, пробудившего каждую клетку. Кожа вспыхнула: боль острая, мгновенная, как порез, как ожог, как укус. Сначала тонкая полоса огня, потом растекающийся жар, уходящий вглубь, в мышцы, в кость. Я чувствовала, как задрожала правая нога, по которой пришёлся удар. Ягодица горела, пульсировала, набухала. И вместе с болью — сразу, неразрывно — пришло возбуждение: резкое, горячее. Оно било в низ живота, сжимало всё внутри.

Второй удар — по левой ягодице. Я не вскрикнула. Глухо застонала, выгибая спину, подставляя тело. Новая боль наложилась на прежнюю, не успевшую утихнуть, и от этого стала ярче, злее. Кожа на обеих ягодицах горела, по ней расползался жар, проступали полосы, наливались кровью. Ногти впивались в ладони. И мелкая боль в руках лишь обостряла главную. Внутри всё сжималось. Влагалище сокращалось впустую, требуя наполнения.

Диамант продолжал размеренно, методично, с холодной точностью мастера: его рука поднималась и опускалась, задавая ритм, который стал моим пульсом. Каждый хлопок кожи о кожу отзывался огнём. Каждый — эхом в черепе. Боль превращалась в музыку. Низкую, тягучую, гипнотическую.

Третий удар. Четвёртый. Пятый. Я считала их не головой, а телом. Каждый отпечатывался на коже отдельной полосой. Ягодицы уже не просто горели. Они пылали, опухшие, иссечённые. И каждый новый удар приходился по воспалённой, разогретой, безумно чувствительной коже. Боль была невыносима. И именно поэтому возбуждала до дрожи, до судорог, до слёз.

Я стонала в голос, не сдерживаясь. Каждый выдох выходил со звуком. То ли всхлипом, то ли стоном, то ли мольбой. Слёзы текли по щекам. Соль попадала в рот. Запах пота, горячего воска и сандала обволакивал, дурманил. Тело отвечало само: бёдра дёргались, мышцы сокращались, клитор пульсировал так, что я почти чувствовала приближение оргазма. Ещё немного — и я бы кончила прямо так, от одних только ударов.

— Ещё, — прошептала я голосом, которого не узнавала. — Пожалуйста… ещё.

Я ощутила, как он усмехнулся. Рука замерла. Пальцы медленно скользнули по горящей коже, проверяя глубину, считывая текстуру. Я чувствовала, как они проходились по вспухшим полосам, по влажной от пота коже, по ягодицам, которые горели так, будто их касались раскалённым железом. Затем его ладонь двинулась ниже, между ног, туда, где я была мокрая и раскрытая. Пальцы прошлись по складкам, едва касаясь, размазывая влагу. Я всхлипнула, подалась бёдрами навстречу. Но он убрал руку так же быстро, как прикоснулся.

— Хочешь больше? — спросил он глухим, хриплым, с придыханием голосом. — Ты уверена?

Я выгнула спину, подставляя себя под его руку, под его власть.

— Да. Хочу… ещё…

Следующий удар был сильнее и резче. Хлопок метнулся по комнате, отразился от стен. Я кричала громко, не сдерживаясь, выпуская всё, что было заперто годами. Боль пронзила молнией. Яркая, ослепительная. И тут же за ней хлынула волна наслаждения, такая острая, что колени подломились, а тело содрогнулось. Внизу живота скрутился тугой, горячий узел. Клитор пульсировал бешено. Влагалище сжималось сильно, до боли. И я понимала, что стояла на самой грани: ещё один удар, ещё одно прикосновение, ещё что угодно — и я кончу. Прямо так, от боли, от ударов, от его власти.

Он снова ударил. И ещё раз. И ещё. Я кричала, стонала, всхлипывала. Тело дёргалось в наручниках. Кожа горела. Бёдра были мокрые насквозь. Я чувствовала, как влага стекала по ним, как сокращались мышцы внутри. Пустые, жаждущие наполнения. Боль и возбуждение сплетались в один непрерывный ток, и я уже не различала, где заканчивалось одно и начиналось другое. Разум растворялся. Оставались только ощущения: жар, звон, соль на губах, пот и воск, сандал. Тело требовало большего. Душа кричала от восторга и боли одновременно.

— Вот так, — прошептал он, замедляя движения, позволяя мне ощутить послевкусие каждого удара. — Теперь ты знаешь, кто ты.

И я знала. Знала, что переступила черту. Старое «я» осталось за дверью: вежливое, правильное, послушное. А здесь была я настоящая: дикая, живая, свободная. Больше «я», чем когда-либо прежде.

Диамант

1

Я медленно обошёл Сильвану. Подошвы впечатывались в камень, и эхо возвращалось от стен глухим, утробным гулом. Каждый звук заставлял её мышцы натягиваться, как струну, готовую лопнуть от одного неверного касания.

Я остановился перед ней так близко, что жар моего тела касался её кожи раньше, чем пальцы. Мой запах накрывал её: кожа, нагретый металл, а под всем этим тяжёлый, животный мускус, от которого кровь бросалась в лицо. Она стояла, прикованная к перекладине наручниками, но ещё прочнее прикованная моим взглядом. Я вглядывался в её лицо: трепет ресниц, мокрых от слёз, капля пота, ползущая по виску к скуле.

Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Короткая вспышка вырвала из полумрака моё лицо. Первая затяжка — глубокая и долгая. Сизый дым тёк между нами, и воздух становился горьким.

— Посмотри на меня, — произнёс я низким голосом. Не просьбой. Вибрацией, прошедшей сквозь её тело от затылка до поясницы.

Она подняла глаза. Широко раскрытые, блестящие, слёзы и возбуждение в них были неразличимы. В этих глазах я читал всё: страх, покорность — и то тайное, запретное, в чём она не призналась бы даже себе. Жажду, тёмную, вязкую жажду подчинения.

— Открой рот.

Не вопрос. Приговор.

Она замешкалась на одно мгновение, на один удар ресниц. И этого хватило: пощёчина обрушилась звонко, как выстрел. Голова Сильваны мотнулась вбок, волосы хлестнули по плечу, на щеке проступил алый след. Я чувствовал, как от удара по ладони разливалось тепло и как член дёрнулся в ответ, требуя большего.

— Я не люблю ждать, — произнёс я ровным, безэмоциональным голосом. — Ещё раз. Открой рот. И на этот раз сделай это так, как будто тебя уже трахают в глотку.

Она всхлипнула, но рот открыла сразу. Широко, послушно. Губы разошлись, обнажая влажный язык. И я видел, как дрожал её подбородок, как билась жилка на виске, как напряглись соски, как между бёдер у неё уже текло. Тело предавало её с головой.

Я усмехнулся холодно и хищно. И стряхнул пепел ей в рот. Серый, невесомый, горький. Он рассыпался по языку, прилипал к нёбу. Она вздрогнула от горечи и сглотнула слюну, смешанную с пеплом, ещё до моего приказа.

Я наклонился ближе, так что мои губы оказались в дюйме от её губ. Выдохнул дым ей в лицо — в рот, в ноздри, в глаза. Она закашлялась, но не отворачивалась. Не смела.

— Хорошая девочка, — произнёс я. — Уже глотаешь без приказа.

Не разрывая зрительного контакта, я плюнул. Медленно, намеренно, с ледяной расчётливостью. Я целился не в рот. В лицо. Слюна ударила по её губам, растеклась по подбородку, потекла вниз по шее. Она вздрогнула, но не отвернулась. Смотрела на меня, и в её глазах — стыд, такой густой, что его можно было пить.

— Слижи, — приказал я.

Она провела языком по губам, собирая мою слюну. Медленно, как будто пробовала вино.

— Открой рот.

Она подчинилась. Я плюнул снова. Теперь точно в рот. На язык. Слюна смешалась с остатками пепла, растеклась по нёбу.

— Не глотай, — произнёс я. — Держи. Покажи мне.

Она держала. Рот открыт, язык высунут, слюна и пепел блестели в свете свечей. Слёзы текли по щекам, но она не закрывала рот. Не сплёвывала.

— Проглоти.

Она сглотнула медленно, до конца. Кадык дёрнулся, горло сжалось. По лицу прошла тень стыда и унижения. Но в глазах вспыхнуло новое пламя. Жаднее прежнего. Я видел: стыд стал топливом. Унижение — ключом. Каждый слой приличий сгорал, обнажая то, что пряталось под ними.

Я отступил на шаг. Плеть по-прежнему лежала в ладони. Я ощущал баланс: гладкость выделанной кожи, весомость металла, живую упругость. Взмахнул, и воздух раскалился тонким зловещим свистом. Сильвана перестала дышать.

Первый удар — по груди. Резкий, точный, с оттяжкой. Кожа вспыхнула алой полосой, след тут же начал пульсировать, вторя сердцебиению. Крик вырвался из её горла. Сырой, животный. Но в нём было больше наслаждения, чем муки. Спина выгнулась, соски затвердели до боли.

Второй удар — по бедру. Третий — по животу. Хлопок кожи о кожу отдавался в бархатных стенах, возвращался, множился. Я бил размеренно, методично, с холодной точностью. И с каждым ударом мой член твердел всё сильнее, упираясь в кожу штанов. Я хотел её. Хотел войти в неё жёстко, глубоко, без жалости. Но сначала она должна была сломаться до конца.

Четвёртый удар — по груди ниже, по соскам. Она кричала громче. Я не остановился. Пятый — по тем же соскам, уже распухшим, потемневшим. Она завыла. Шестой — по животу. Седьмой — по бёдрам.

Я бил вполсилы, но по-настоящему. Каждый удар оставлял полосу, каждая полоса вздувалась, наливалась кровью. Её тело дёргалось в наручниках. Кожа блестела от пота. Слёзы текли по лицу. Но бёдра были мокрые не от слёз: она текла обильно, густо. И я видел, как сокращались мышцы её живота, как она тёрлась бёдрами друг о друга в тщетной попытке получить хоть какое-то трение.

Я бил по внутренней стороне бёдер. Туда, где кожа тоньше всего, где нервы обнажены. Она кричала так, что стены, казалось, дрожали. Но не просила остановиться.

— Пожалуйста… — произнесла она глухим, стёртым голосом. — Возьми меня… Я не могу больше… Я хочу…

Она всхлипнула, поддалась бёдрами вперёд — туда, где ничего не было, только воздух.

— Всё, что хочешь… только не останавливайся…

Я замер. Медленно подошёл. Кончики пальцев коснулись горящей кожи легко, почти нежно. Повели вдоль алого следа от ключицы к груди. Затем ладонь двинулась ниже, по животу. И пальцы вошли между её ног. В мокрую, горячую, пульсирующую плоть. Два пальца сразу, глубоко, без предупреждения. Она вскрикнула, сжалась вокруг них. И я чувствовал, как её мышцы сокращались жадно и отчаянно, требуя большего.

— Ты действительно этого хочешь? — спросил я тихо, почти с нежностью. — Ты готова?

— Да… — выдохнула она с закрытыми глазами и приоткрытыми губами. — Я хочу тебя… всего… целиком…

Я вынул пальцы. Мокрые, блестящие в свете свечей. И поднёс к её губам.

— Тогда оближи. Почувствуй, какая ты мокрая из-за меня. Какая грязная и счастливая.

Она лизнула мои пальцы, пробуя собственный вкус. И этот жест — покорный, жадный, бесстыдный — сломал последние остатки моего самоконтроля. Я улыбнулся холодно, с глубоким, тёмным удовлетворением. Рука взметнулась, и плеть рассекла воздух в последний раз. Удар пришёлся по влагалищу.

Сильвана вскрикнула, выгнулась. И мольба хлынула из неё потоком. Бессвязная, отчаянная, освобождённая.

Последняя нить самоконтроля лопнула. Не осталось стыда, не осталось гордости. Только желание. Всепоглощающее, ослепительное, выжигающее всё дотла.

2

Я отбросил плеть. Она ударилась о камень глухо и коротко, как последний выдох. Тишина сомкнулась над звуком, и комната снова дышала: потрескивание фитилей, шорох цепи, качнувшейся от сквозняка. Воздух густой: сандал, пот, нагретое железо и что-то ещё, сладковатое, звериное, идущее от неё.

Я шагнул к Сильване не спеша. Так подходят к алтарю — с осознанием того, что жертва уже возложена.

Она едва стояла на ногах: запястья стянуты наручниками, позвоночник выгнут, волосы налипли на шею и лопатки, пот очертил каждый позвонок. Свет свечей вылепливал из её тела что-то языческое: бронзовый рельеф бёдер, тени в ямках ключиц, тёмные соски, напряжённые от холода и ожидания. Она дрожала мелко и непрерывно, как струна после удара.

Моя рука взметнулась, пальцы вошли в её волосы глубоко, до корней, и сжались. Я запрокинул ей голову медленно, до того предела, где шея становилась беззащитной, где горло открывалось. Она вскрикнула коротко и хрипло. И в этом звуке было всё, кроме протеста.

— Ты жалкая, — произнёс я тихо, почти нежно. — Стонешь. Умоляешь. А ведь два дня назад смотрела на меня так, словно готова была перегрызть горло.

Я наклонился ближе, губы у самого уха. Её кожа пахла страхом и возбуждением. Горьковатым, густым, как дым горящего можжевельника.

— Я же говорил: ты приползёшь. И ты приползла. Даже быстрее, чем я рассчитывал.

Сжал её волосы сильнее, заставляя запрокинуть голову ещё выше.

— И знаешь, что самое смешное? Ты ведь не просто приползла. Ты ещё и растеклась, как последняя блядь.

Не давая ответить, я положил вторую руку на грудь. Широко, собственнически, накрывая целиком. Пальцы нашли сосок. Сначала едва касаясь, обводя кончиком большого пальца, пока он не затвердел окончательно. Потом сжали плавно и неумолимо, как тиски. Она задыхалась, выгибалась, пыталась отстраниться — и натягивала цепь. Кожа впивалась в запястья, и этот новый укус боли смешивался с тем, что делали мои пальцы. Она застонала так, что звук отразился от сводов и вернулся эхом.

— Смотри на меня.

Она подняла мокрые, расфокусированные глаза. И нашла в моём взгляде то, за чем пришла: не нежность. Власть. Голую, абсолютную, не допускающую торга.

Пальцы скользнули ниже: по рёбрам, считая каждое, по животу, чувствуя, как мышцы сжимались под кожей, по внутренней стороне бедра. Туда, где кожа тоньше всего, где пульс бился так близко к поверхности. Я вёл ладонь медленно, мучительно медленно. Она дрожала сильнее. Я остановил пальцы в миллиметре от её входа. Мокрого, горячего, пульсирующего.

— Ты вся мокрая, — прошептал я. — Такая голодная. Такая честная — здесь, внизу, где тебя не видят ни твой бог, ни твой народ.

Пауза. Я слышал, как капля падала в темноте. Как билось её сердце. Частое, рваное.

— Ты хочешь, чтобы я выебал тебя? Здесь? В цепях?

— Да… Да. Пожалуйста.

Голос сорванный, растворённый в хрипе.

Я вошёл в неё одним пальцем. Медленно, до самого конца. Она застонала, сжалась вокруг него. Мышцы пульсировали, втягивали глубже. Я дал ей секунду. Одну. Не больше. Потом добавил второй палец, растягивая, заполняя.

— Вот так, — произнёс я. — Чувствуешь? Как тело предаёт каждый твой принцип? Каждую клятву?

Я проворачивал пальцы, находил то место внутри, которое заставляло её всхлипнуть и податься бёдрами навстречу.

— Вот она, твоя суть. Под доспехами. Под гордостью. Под всеми словами о свободе. Ты — просто мокрая дырка, которая сжимается вокруг моих пальцев.

Я начал двигаться ритмично: то нарастая до рваного темпа, от которого её бросало вперёд, и только цепь удерживала на месте, то замедляясь почти до неподвижности, до одного лишь давления, от которого она скулила и пыталась насадиться сама. Соки хлюпали вокруг моих пальцев. Этот звук был непристойнее любого стона.

— Слышишь? — спросил я. — Это звук твоей капитуляции. Громче, чем любые твои слова.