Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Музыка становилась громче, голоса звонче. Но для меня это был далёкий шум. Волны, разбивающиеся о скалы где-то внизу, пока ты стоишь на краю обрыва.

Я сидела неподвижно. Внутри горело. Разум кричал: «Уйди. Забудь. Спасайся». Но тело не слушало: оно тянулось к нему, жаждало его пальцев, его шёпота, его зубов на моей коже, его тяжести, его грубости, его нежности. Хотело снова стать его. Полностью, до дна, до крика.

Я знала: этот вечер изменит всё. И я была готова сгореть дотла, стать пеплом и восстать из него другой.

5

Где-то на периферии сознания я улавливала присутствие Роланда. Он наблюдал за мной, впитывая каждое дрожание ресниц, каждый судорожный вдох, каждый невольный поворот головы в сторону центрального стола. Как ботаник изучает ядовитый цветок — с восхищением, осторожностью и холодным пониманием, что один неверный жест, и лепестки сомкнутся навсегда.

Я держалась за бокал, как утопающая за край лодки. Потому что если отпущу, меня утянет на дно. Туда, где нет ни света, ни воздуха, только тьма и огонь.

Мой взгляд сам возвращался к нему: Диамант царил за центральным столом — тёмный властелин в сердце своего чувственного царства, где каждый жест указ, каждый взгляд приговор. Пламя канделябров выхватывало из полумрака прекрасные черты: идеальные скулы, безупречную линию челюсти, ленивый изгиб губ, которые знали вкус всего и не насытились ничем. В его глазах метались тени. То вспыхивала ярость, острая и слепящая, то гасла, оплавлялась в томный, мучительный блеск.

— Сильвана, — прошептал Роланд, наклонившись так близко, что его дыхание коснулось моей щеки. Тёплое, ровное, пахнущее мятой и старым коньяком. — Ты смотришь на него так, будто он уже трахает тебя прямо здесь. А он всего лишь ласкает этих двух шлюх.

Я вздрогнула. Лебронцы. Никогда не привыкну к их прямоте.

— Ты покраснела, — заметил он с лёгкой усмешкой. — И сжала бёдра под столом. Думаешь, я не вижу? Думаешь, он не видит?

Я почти не слышала.

Мой взгляд весь, целиком, принадлежал Диаманту. Его рукам, тому, как он небрежно ласкал Ванессу. Пальцы скользили по обнажённому плечу, спускались к ключице, задерживались в ложбинке у основания горла, где бился пульс. И уверенность этих прикосновений была абсолютна. Так трогают то, что уже принадлежит тебе.

Ванесса уже не просто принимала ласки — она откровенно тёрлась о него, как кошка в период гона: тяжёлая грудь прижималась к его предплечью, бёдра разворачивались к нему, приоткрываясь в слишком смелом ракурсе. Диамант опустил ладонь ниже — на её талию, потом на бедро, сжал сквозь бархат с такой силой, что ткань натянулась. Она тихо застонала, запрокинув голову, подставив горло его губам. А он не целовал. Лишь касался губами, едва-едва. И этого оказывалось довольно, чтобы по её телу пробежала дрожь.

Гости за ближними столами перестали притворяться: разговоры стихали, бокалы зависали в воздухе. Один из лордов — тот самый, что согнулся в поклоне при появлении Диаманта, — до крови закусил губу, наблюдая за сценой, как за театральным действом. Дама рядом прижимала ладонь к груди — не то в ужасе, не то в возбуждении. Порок на возвышении стал спектаклем. И никто не смел отвести глаз.

Блондинка тем временем осмелела: она перекинула ногу через его бедро — движение плавное, отрепетированное, как танец, — и прижалась к нему всем телом. Её платье задралось выше колена, обнажив бедро. Бледное, с голубоватыми жилками, беззащитное в своей откровенности. Диамант усмехнулся. Его рука скрылась под тканью её юбки. И по тому, как блондинка выгнула спину, как вцепилась пальцами в подлокотник кресла, было ясно: он не просто ласкал, он владел. Прямо здесь, на глазах у всех.

От меня не укрывалось ничего. Каждое движение его пальцев, даже те, что скрывала ткань, я чувствовала на собственной коже. Фантомные прикосновения. Жаркие, требовательные, знакомые. Так он касался меня. Так он ломал меня. Медленно, умело, безжалостно. Я помнила его руки у себя между бёдер. Помнила, как он растягивал удовольствие, пока я не начинала умолять. Помнила, как он удерживал меня на грани одной рукой, одним взглядом, одним словом. И как потом опрокидывал в бездну, где не было ничего, кроме него.

— Он тебя провоцирует, — сказал Роланд с усталым знанием. — Он хочет, чтобы ты сломалась. Встала. Пришла.

Я закрыла глаза. Но не помогло: под веками всё ещё горели образы — его руки на чужом теле, его губы у чужого горла.

— А если я не приду? — спросила я чужим, низким, как после крика, голосом.

— Тогда он продолжит, — ответил он ровно, но со стальным лезвием в голосе. — С ними. Или с тобой, но позже. Всё равно закончится одинаково. Вопрос лишь в том, кем ты придёшь.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Кем?

Он выдержал мой взгляд.

— Жертвой — или королевой. Диамант не умеет с нежными. Он ломает тех, кто приходит как жертва. Но принимает вызов, когда перед ним встаёт женщина, которая знает, чего хочет.

Пауза.

— А ты, Сильвана, уже мокрая от одного его взгляда. Так что хватит притворяться, что ты здесь по принуждению. Ты здесь потому, что хочешь его. Хочешь, чтобы эти руки были на тебе. Хочешь, чтобы он снова взял тебя. И он это знает. Я это знаю. Осталось, чтобы ты сама это признала.

Я вспыхнула, пытаясь подобрать слова, чтобы высказать Роланду всё, что думаю о его бесцеремонности, но так и не смогла. В горле пересохло. Я снова посмотрела на Диаманта.

Он не отводил взгляда: даже когда его пальцы смыкались на груди Ванессы сквозь тонкий шёлк — сжимали, гладили, заставляли её закусить губу, — даже когда блондинка прильнула к его плечу, выдохнув что-то влажное, горячее прямо в ухо. Его глаза принадлежали мне. Только мне. И в них горело то, от чего перехватывало дыхание: вызов, обещание, приказ.

«Подойди».

Слово возникло не в воздухе, а под рёбрами: подойди и докажи, что ты моя, докажи, что достойна, докажи, что готова сгореть.

Что-то внутри сломалось тихо, как ветка под снегом. Страх, стыд, сомнения отхлынули разом, смытые волной такого жгучего, безжалостного желания, что оно стало болью, стало безумием. Я хотела его каждой клеткой, каждой тенью в своей крови. Это пульсировало, это жило, это требовало — не как желание, а как необходимость дышать.

Сегодня, сейчас эти руки будут дарить боль и удовольствие мне. Мне, а не рыжеволосой змее, не фарфоровой кукле. Я не позволю им забрать то, что уже стало моим: он мой, так же как я его. И если для этого нужно встать под его взглядом, под взглядами всего зала, — я встану. Если нужно раздеться до души — разденусь. Если нужно сгореть — сгорю. Но пеплом станут они.

— Я не могу больше, — прошептала я.

Роланд слегка улыбнулся. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Тёмную, тихую, почти отцовскую.

— Тогда иди. Не как жертва. Не как просительница. А как та, кто знает свою силу. Он ждёт этого. И ты тоже.

Я провела пальцами по краю бокала. Медленно, прощаясь: последняя нить, последний мост между «было» и «будет». Хрусталь пел тонкую, хрупкую ноту. Глубокий вдох: я вбирала в себя ночь — ладан, пот, абсент, дым, чужие стоны, свои страхи. Всё.

Встала. В голове стало ясно, тихо, пусто.

Да. Я была готова: готова встретить его взгляд и не отвести свой, готова принять всё, что последует. Огонь, боль, наслаждение, гибель. Это больше не игра. Это моя жизнь. И я выбирала её сейчас.

Шаги глухие, отчётливые, неспешные. Пол гудел под каблуками — или это гудела кровь в висках? Каждый удар ступни отдавался в рёбрах, как удар барабана, ведущего к эшафоту, к алтарю, к нему.

Я остановилась перед его креслом: бабочка перед пламенем. Расстояние — один шаг. Но этот шаг был пропастью, и я стояла на самом краю, чувствуя, как жар поднимался снизу, опалял щёки, горло, грудь. Спина прямая. Подбородок поднят.

Больше нет страха, нет сомнений. Есть только он и я, готовая сгореть.

Диамант не убирал рук: пальцы левой лениво накручивали рыжий локон Ванессы, и та жмурилась, подставляя шею, как кошка. Правая рука, скрытая от зала за пышной юбкой блондинки, двигалась медленно и откровенно, и по тому, как блондинка закусывала губу и чуть раздвигала колени, можно было понять всё.

Обе смотрели на меня с ненавистью. Той особой, звериной злобой, которую испытывает самка, учуявшая соперницу. Их взгляды обещали кровь.

Но мне было всё равно. В этот миг для меня существовал только он: его глаза, его дыхание, его власть, его страсть.

И я была готова.

6

Удар смычка разорвал воздух. И протяжный стон скрипки обрушил дробный перестук барабанов — глухой, утробный, похожий на сердцебиение чего-то огромного, древнего, голодного.

Оркестр заиграл новую мелодию: языческую, плотскую, пропитанную запахом крови и мускуса. Зов тех богов, которым молились не словами, а телами. Звуки входили под кожу, как горячие иглы, пробуждая в крови нечто звериное, давно замурованное под корсетами приличий. Музыка не просила. Она брала, хватала за горло, подчиняла, заполняла собой пустоту.

И я сдалась.

Моё тело ожило раньше разума: сначала едва заметное движение плечом, лёгкое покачивание бёдрами, осторожное, как первый вдох утопленницы, вернувшейся к жизни. Шёлк платья скользил по разгорячённой коже. То прилипал к влажным плечам, то взлетал при повороте, лаская, дразня, обнажая и пряча. Я ощущала его прохладу — и жар собственной плоти под ним, нарастающий, тяжёлый, как прилив перед штормом.

Мрамор пола обжигал ступни холодом. И этот контраст — лёд снизу, огонь изнутри — заставлял кожу покрываться мурашками. Стук сердца сплетался с ритмом барабанов. Два пульса, два биения, одно существо.

Сначала я боялась поднять глаза. Боялась выдать себя, показать, что каждый изгиб тела адресован ему, что танец — это крик, признание, мольба. Но музыка опьяняла вернее вина, и страх растворялся в ней, как соль в кипящей воде. Исчезали гости, исчезала Ванесса, исчезала блондинка с её фарфоровой улыбкой. Оставался только ритм — первобытный, властный, — только его взгляд, вжигающийся в кожу раскалённым тавром, — и я, наконец, настоящая, без масок, без цепей.

Рука скользнула по талии медленно, как ласка любовника. Пальцы проследили линию корсажа, очертили изгиб спины, рисовали собственное тело заново. Смелее, откровеннее, чем позволяли приличия. Я провела ладонями по бёдрам, сжала их сквозь шёлк, чувствуя, как ткань нагревалась от прикосновений, как тело отзывалось на собственную ласку — тянулось, раскрывалось, просило большего.

Голова запрокинулась. Губы приоткрылись не по замыслу, а потому что дышать иначе было невозможно.

Я не танцевала. Я становилась музыкой, становилась жаром свечей и запахом тающего воска, становилась тенью и пламенем, зверем и жертвой. Движения вызывающие, почти непристойные. Но в них жила не вульгарность, а звериная грация. Та первобытная красота, которая старше всех правил и переживёт их все.

Каблуки стучали по мрамору: сначала шёпот, потом приговор. Каждый удар совпадал с ударом барабана. Каждый шаг отдавался дрожью в бёдрах, в животе, в горле. Пол пульсировал подо мной, словно живой, словно дышал вместе со мной одним раскалённым дыханием. Юбка взлетала синхронно со взмахом смычка, а тени от канделябров — вытянутые, изломанные — извивались на стенах, как чёрные змеи, танцуя свой собственный танец. Древнее, страшнее, откровеннее.

Я кружилась, запрокинув голову, обнажая горло. Беззащитное, влажное от пота. Волосы рассыпались по плечам светлым водопадом, пахнущим розовым маслом и разгорячённой кожей. Руки то обвивали собственное тело — ласкали, гладили, сжимали, — то тянулись вперёд, к нему, к Диаманту. И каждый раз замирали в дюйме от его лица: не касались, дразнили, обещали, испытывали.

Один раз я позволила пальцам скользнуть от горла вниз, по груди, по животу, задержаться у края разреза на бедре. И по залу пронёсся единый выдох, как порыв ветра перед грозой. А следом шёпот, быстрый, лихорадочный, как шелест сухих листьев:

«Она безумна…»

«Нет, она или глупа, или гениальна».

«Он убьёт её за это. Или затрахает до смерти».

Слова долетали обрывками, но я не останавливалась: пусть говорят, пусть боятся, пусть завидуют. Я не открывала глаз. Я знала, что он смотрит. Знала, что этот жест — для него. Что эта ласка — репетиция тех, что ждут меня впереди. Или наказание за них.

Юбка взлетала при каждом повороте, обнажая ноги в тонких шёлковых чулках, мерцающих, как вторая кожа. Каждый шаг продуман — и абсолютно инстинктивен. Не разум вёл меня, а кровь, плоть, голод. Я не думала. Я чувствовала кончиками пальцев, корнями волос, каждой порой. Музыка владела мной, а я владела залом.

Но видела только его: его глаза, его тяжёлое дыхание, его власть, мою клетку, мой выбор.

Он больше не откидывался в кресле: Диамант подался вперёд всем корпусом, как хищник, припавший перед прыжком. Обе ладони сжимали подлокотники с такой силой, что дерево скрипело под пальцами. Взгляд стал чёрным. Не голубым, не ледяным. Именно чёрным, расширенным, пожирающим. Он не следил за танцем. Он входил в него, в меня, словно каждое моё движение происходило не на мраморе зала, а по его обнажённым нервам.

Я видела, как заходил его кадык, когда он сглатывал. Как дрожала жилка на шее. Как учащалось дыхание. Он дышал ртом. Едва заметно, хищно, словно уже вкушал мой запах на языке.

Ванесса снова потянулась к нему. Её губы что-то шептали у самого уха, пальцы легли на его предплечье. Но Диамант стряхнул её одним резким, почти злым движением, не глядя, как отмахиваются от назойливой мухи. Ванесса упала не от силы толчка, а от неожиданности. Унижение вспыхнуло на её лице, как пощёчина. Она смотрела на меня — и в её глазах был приговор: она не простит. Никогда.

Блондинка отползла к краю кресла, вцепившись в подлокотник, как в спасательный круг. Гости замерли. Никто не дышал. Только музыка неслась вперёд — дикая, огненная, сплетаясь с моим телом в единый раскалённый вихрь.

Он смотрел. И в этом взгляде не осталось ничего от того холодного, насмешливого властелина, что вошёл в зал четверть часа назад. Передо мной был мужчина, загнанный собственным голодом в угол, но всё же не сломленный. Возбуждённый до дрожи, но всё ещё удерживающий власть. Ноздри раздувались. Пальцы впивались в дерево. Колено едва заметно подрагивало.

Он хотел меня. Так, как хотят не тело, а душу. Так, как хотят то, что может разрушить. И это опьяняло меня сильнее вина.

Я добавила в танец ещё откровенности. Самую малость, ровно столько, чтобы он понял: я вижу его голод, я его кормлю, и я же решаю, когда остановиться. Шаг — и юбка взметнулась выше. Поворот — и платье облепило бёдра, как вторая кожа, не скрывая ничего. Я провела языком по пересохшим губам, запрокинула голову, позволила стону вырваться из горла. Тихому, едва слышному. Но в наступившей тишине он прозвучал как выстрел.

Его рука дёрнулась впервые за весь вечер неконтролируемо. Впервые помимо воли. И это была победа.

Музыка неслась к обрыву всё быстрее, всё неистовее, как пульс перед оргазмом. Пот стекал по ложбинке спины. Дыхание срывалось. Мышцы горели. Но остановиться было невозможно. Тело пело. Душа кричала. Сердце билось в унисон с барабанами, с его сердцем, с пульсом самой ночи.

Я танцевала так, как никогда прежде. Не для зала, не для себя. Для него. Только для него. Отдавая всё: страсть, страх, надежду, себя. Всю, до последней капли.

Кульминация: шаг, поворот, взлёт юбки, руки вперёд, назад, стоп — замереть. Одна нога вытянута назад, корпус наклонён вперёд, руки изогнуты, как крылья. Но не птицы. Мотылька, летящего в пламя, знающего, что сгорит, и выбирающего огонь. Грудь вздымалась тяжело и рвано. Щёки пылали. Глаза горели, как два уголька, два маленьких пожара.

Я была воплощением страсти и жертвоприношения. Живым пламенем. Символом свободы, обретённой через подчинение.

Тишина рухнула на зал, как топор. Только моё дыхание — хриплое, рваное, — и последний, затухающий стон виолончели.

Я стояла, застывшая, как статуя, вылепленная из огня и тени, из пота и шёлка.

Диамант смотрел на меня. И в его взгляде не осталось ничего отстранённого. Только голод. Тёмный, бездонный, абсолютный.

А моя страсть — обнажённая, публичная, бесстыдная — была адресована только ему. Тайное послание, произнесённое вслух. Клятва, данная перед сотней свидетелей, но понятная лишь двоим.

Страха больше не было. Сомнений тоже. Был только он и я, готовая родиться заново в его руках.

7

В зале повисла тишина. Густая, вязкая, как свернувшаяся кровь. Лишь шёпот гостей нарушал её: тихий, вкрадчивый, похожий на шелест змеиной чешуи по мрамору. Придворные прижимали ладони к губам, переглядывались. И в их полуприкрытых ртах рождались слова, острые, как осколки: о моём дерзком танце, о бесстыдной откровенности каждого движения. Но больше всего — о нём: о том, как Диамант смотрел на меня, не мигая, не дыша. Хищная птица, застывшая в зените и предвкушающая миг, когда камнем рухнет вниз.

Воздух пах горячим воском, пролитым вином и чем-то ещё. Терпким, мускусным, животным. Запахом страха и желания. Кто-то сжимал бокал так, что ещё мгновение — и хрусталь лопнет. Кто-то нервно комкал край скатерти, будто цепляясь за последний обрывок приличий. Но все ждали.

И тогда Диамант поднял руку: один жест, резкий, властный. Ладонь рассекла воздух. И шёпот умер, придавленный к мрамору. Тишина упала, как гильотина. В его глазах, холодных, непроницаемых, с золотой искрой на самом дне, мерцало нечто, чему нет названия: ярость, восторг, голод или игра, правила которой писал только он. Кровью и молчанием.

Он поднялся. Кресло качнулось за его спиной — тяжёлое, дубовое, точно трон. Ванесса рванулась к нему, впилась пальцами в рукав, комкала шёлк, тянула на себя. Губы тряслись, глаза метали молнии. Он стряхнул её руку небрежно, как стряхивают пепел с сигары. Блондинка метнула в меня взгляд — концентрированную кислоту, от которой должна была вздуться и облезть кожа. Но Диамант уже шёл.

Его шаги гулкие, мерные. Каждый удар подошвы о мрамор отдавался в моей грудной клетке. Между нами сжималось пространство, истончалось, как натянутая до предела струна: три шага, два, один.

Он остановился так близко, что я чувствовала его запах. Моя грудь ещё вздымалась от танца — рвано, жадно. Шёлк платья натягивался на рёбрах. Щёки горели. В глазах плясал огонь канделябров. Ни страха, ни стыда. Только ожидание. Раскалённое, почти безумное.

Он смотрел на меня сверху вниз. Впервые за вечер я видела так близко его лицо: идеальные черты, искажённые чем-то тёмным, почти звериным. Ноздри раздувались. Желваки ходили под скулами. Он был взбешён и возбуждён до предела — я видела это по тому, как вздымалась его грудь, как пальцы сжимались в кулаки, как вены на висках набухали тёмными шнурами.

Он поднял руку. Хлопок. Сухой, резкий, как удар хлыста. Пощёчина обожгла скулу — горячая, как клеймо. Голова дёрнулась вправо, прядь волос хлестнула по губам. Во рту — медный привкус. Щека взорвалась болью. Острой, жгучей, растекающейся по лицу, как кипяток. В ухе зазвенело. На мгновение мир побледнел, рассыпался на осколки. Потом собрался заново. Чётче, резче, беспощаднее.

Зал ахнул: я слышала, как кто-то зажал рот ладонью, как скрипнул отодвигаемый стул, как всхлипнула дама в первом ряду. Одна женщина — та самая, что с веером, — побледнела и осела на пол, лишившись чувств. Кажется, от возбуждения, а не от ужаса.

Но я уже не смотрела. Я медленно повернула голову обратно. Во рту — кровь. Слизнула её с губы. И улыбнулась. Медленно растягивая губы, чувствуя, как трескается корочка запёкшейся крови.

Он видел это. Его зрачки расширились на долю секунды. В его глазах что-то дрогнуло. Тёмное, голодное, почти испуганное. Я не отворачивалась и не опускала глаз. Щека пульсировала, наливаясь жаром. И я знала: он видел, как алеет кожа, как расцветает на ней его метка. Но в моём взгляде не было покорности. В нём было — ещё.

Он наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха.

— Ты танцевала, как шлюха.

Голос низкий, хриплый. Пауза. Его дыхание обожгло мочку.

— Теперь будь ею. Для меня. И только для меня.

Слова упали, как вторая пощёчина. Больнее первой. Я чувствовала, как внутри что-то сжималось — и в то же время распахивалось. Унижение и возбуждение сплетались в один раскалённый узел внизу живота. Он хотел сломать меня. Но вместо этого распалил сильнее. Я не опускала глаз, не отшатывалась. Губы приоткрылись, дыхание стало рваным. И в этом дыхании было больше признания, чем в любых словах. Не унижение. Инициация. Не удар. Печать.

Я приняла. И он это увидел. Увидел — и что-то дрогнуло в его лице, что-то сдвинулось за чёрной бронёй зрачков.

Заиграл оркестр: мелодия не зазвучала, а пролилась. Тягучая, как расплавленная смола. Чувственная, как стон сквозь стиснутые зубы. Скрипки зашептали вкрадчиво, запретно, обвивая ноты друг вокруг друга, как тела любовников. Барабаны вступили глухо, утробно — пульсирующий ритм, похожий на биение сердца зверя, почуявшего кровь. И моё сердце отозвалось, ударило в рёбра — раз, другой, — и синхронизировалось с ритмом: два пульса, одно целое.

Диамант протянул руку. Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Холодные, твёрдые, как кандальное кольцо. Я шагнула к нему. Наши тела сошлись не мягко, не нежно. Сталкиваясь, как два клинка. И в этом столкновении было всё: признание, вызов, угроза, обещание.

Наш танец был дерзок, откровенен, опасен. Сначала медленное кружение, тягучее, как агония. Его руки легли на мою талию тяжело, собственнически. Пальцы впились в ткань, проминая шёлк. И я чувствовала сквозь него подушечки его пальцев, их жёсткость, их жадность: он хотел ощутить кожу, её тепло, её дрожь, проникнуть сквозь барьер материи и добраться до сути. Шёлк платья скользил, прилипал к вспотевшим лопаткам, при каждом повороте взлетал, обнажая лодыжку, колено, полоску бедра. Ткань ласкала и предавала одновременно. Но мне было всё равно: я танцевала не для зала. Для него. Для него одного.

Его ладонь спустилась ниже — на изгиб ягодицы, сжала сквозь шёлк, притиснула меня к его бёдрам. И я почувствовала его. Всего: твёрдость, жар, силу, всё, что он сдерживал весь вечер. По телу прокатилась дрожь. Не страха. Откровенного, животного отклика. Мои пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в чёрный шёлк. Я прижималась к нему, не отстранялась, не смущалась. Пусть чувствует. Пусть знает. Я хотела его так же.

Я откинулась назад, позвоночник выгнулся, волосы мазнули по полу. Горло обнажилось. Беззащитное, открытое, пульсирующее. Он держал меня одной рукой на весу, над бездной. И мог отпустить в любой миг. Но не отпускал. Его губы прошлись по моей шее снизу вверх. Не поцелуй. Оскал. Влажный, горячий, почти звериный. Я застонала тихо, сквозь зубы. И по залу пронёсся единый выдох.

Резкий поворот: он рванул меня к себе грубо, жадно. Наши тела сплелись. Жар его груди обжигал меня сквозь рубашку, сквозь шёлк, сквозь кожу. Наши бёдра соприкасались, прижимались, притирались. Он намеренно вёл меня так, чтобы я почувствовала каждую линию его тела — от груди до колен. Волна огня прокатилась по моему телу от бёдер вверх, к рёбрам, к горлу. Кровь вскипела. Дыхание оборвалось на полувздохе.

Я изгибалась, как змея. Руки скользили по его плечам, по рельефу груди, спускаясь к поясу. Он отвечал: ладони обжигали спину сквозь шёлк, спускались к изгибу поясницы, впечатывались в ямочки над крестцом, затем снова поднимались, оставляя невидимые следы.

Музыка ускорялась, движения становились неистовыми. Он поднял меня — ступни оторвались от мрамора, и холод пола сменился невесомостью. Он кружил меня, опускал так низко, что кончики волос чертили дугу по камню, а затем вновь притягивал к себе рывком, будто доказывая: я принадлежала ему. Только ему. Без остатка.

Мир сузился до его рук, его взгляда, его дыхания на моей коже. Гости замерли: кто-то затаил дыхание, кто-то прикрыл глаза, не в силах вынести откровенности происходящего. Но никто не отводил взгляд. Даже музыканты играли с новым исступлением, будто сами подчинились ритму нашего танца. Шёпот перерастал в гул. Бокалы поднимались, звон хрусталя вторил струнам. В воздухе смешивались запахи мускуса разгорячённых тел, жасмина и амбры, горького табачного дыма. И эта дурманящая смесь оседала на языке, туманила разум, заставляла дышать чаще, желать сильнее.

А мы продолжали: его губы касались моего виска — едва, как дуновение, — затем скользнули к шее, туда, где бился пульс, и замерли, впечатываясь в кожу. Печать, метка. Я запрокинула голову. Жест доверия и жертвоприношения. Позволяя ему всё. Принимая его власть и отдавая свою. Пальцы вцеплялись в его плечи не потому, что я боялась потерять равновесие, а потому, что боялась, что мелодия оборвётся и мир вернётся. Мир масок, правил, каменных улыбок.