Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Зал раскинулся во всём своём вызывающем великолепии: высокие сводчатые потолки, позолоченная лепнина с античными триумфами и мифологическими существами, застывшими в вечном движении, многоярусные канделябры, усыпанные хрустальными подвесками, изливающие тёплый янтарный свет. Он дробился в зеркальных панелях стен. Сотни отражений повторяли каждый жест, каждый взгляд, раскручивали роскошь до головокружения.

Но первое, что ударило по-настоящему, — запах: терпкий табачный дым, сладкие благовония, тяжёлый дух переспелых фруктов сливались в осязаемый покров, оседающий на коже, проникающий в лёгкие. К нему примешивались ароматы яств — жареное мясо с пряными травами, свежие булочки с миндалём. Симфония изобилия, от которой сводило желудок. И поверх всего — спиртное: от тонкого благородства выдержанного вина до резкого удара крепких настоек, от которого кружилась голова и туманился разум.

Я помнила другой пир. В нашем доме, в Колтрейне, до того как всё рухнуло. Отец поднимал кубок за урожай, и его смех гудел, как тёплый ветер в каминной трубе. Мать смеялась, запрокинув голову, и её янтарные серьги ловили свет. Те самые, что теперь, наверное, переплавлены или лежат в чьей-то шкатулке. Тед держал меня за руку под столом. Крепко, по-мальчишески, как будто боялся, что я исчезну. Свечи пахли яблоками. Не было ни одного блюда, которое не приготовили бы наши слуги.

Мир был целым. И я была целой внутри него.

Теперь — другой мир и другая я.

Я отбросила воспоминания и вернулась в настоящее. Мраморный пол с витиеватым золотым узором. Вдоль стен массивные колонны, обвитые живыми гирляндами белых лилий и пурпурных орхидей, источающих тонкий дурманящий аромат. Сладкий, чуть приторный, обволакивающий сознание. Я скользила взглядом по длинным столам: серебряные блюда с драгоценными камнями, золотые кубки с гравировкой, хрустальные графины с разноцветными напитками. Всё сверкало, переливалось, кричало о расточительности, бросало вызов здравому смыслу.

За столами царил хаос веселья: мужчины в расшитых камзолах, женщины в нарядах ещё более откровенных, чем моё платье. Они оборачивались на меня: кто-то смотрел с восхищением, кто-то с завистью, кто-то оценивающе, будто прикидывая стоимость наряда и женщины в нём. Но ни один взгляд не был равнодушен. И это странным образом придавало сил, словно каждый чужой взгляд вливал в жилы новую кровь.

Шёпот полз за мной, как змея по мрамору. Тихий, вкрадчивый, липкий:

«Это же дочь Этвуда…»

«Говорят, он держал её в пыточной, а потом утащил к себе в постель».

«Посмотри на это платье. Лебронское. Он сам выбирал».

«Значит, сломал. Или почти сломал».

Слова хлестали, как капли кипящего масла. Но я стискивала зубы и не замедляла шаг: пусть говорят, пусть считают меня сломанной. Они не знали, что происходило внутри. Не знали, что каждое их слово разжигало не стыд, а что-то другое. Тёмное. Упрямое. Почти азартное.

«Вы хотите видеть жертву? Смотрите дальше».

Я невольно задержалась на одной паре: мужчина подносил к губам женщины виноградину, а она, смеясь, принимала угощение, едва касаясь его пальцев. Он проводил ладонью по её обнажённому плечу, и она, запрокинув голову, издавала низкий чувственный смех. Я поспешно отвела глаза. Жар приливал к щекам. В груди шевелилось что-то давно дремавшее под слоем правил и запретов. Приоткрывало глаза.

Музыка наполняла зал чувственным ритмом: мягкие барабаны отбивали первобытный пульс, струнные гудели протяжно, флейты то взлетали пронзительными пассажами, то опускались до низкого вибрирующего гула. Мелодия разгоняла кровь, пробуждала что-то древнее, инстинктивное. И стук моего сердца совпадал с ритмом барабанов, будто музыка вела меня, задавала темп, диктовала правила.

Центральный стол на возвышении под балдахином из алого бархата пустовал: там должен был восседать Диамант. И его отсутствие натягивало воздух, как тетиву. Затишье перед бурей. Ожидание неизбежного. Пустое кресло под роскошным навесом казалось троном, ждущим владыку. А вокруг уже кружился вихрь жизни, не смея переступить невидимую границу.

Я стояла, не в силах сделать шаг.

«Я не должна быть здесь. Это не моё место. Можно развернуться, уйти, спрятаться… Но если уйду — что изменится? Ничего. А если останусь?»

Внутренний голос звучал всё увереннее, набирал силу, заглушая робкие сомнения.

Пальцы сжимали складки платья. Шёлк скользил по плечам, едва касался шеи, словно живое существо, изучающее границы дозволенного. Каждый шаг заставлял ткань шептать, обволакивать, подчёркивать движения. Не стесняя, а направляя. Будто платье знало, как мне следует идти, как держать спину, как поднять подбородок. Оно стало второй кожей, маской, щитом: не скрывало, а обнажало. Каждую линию тела, каждый изгиб, каждую эмоцию, которую я привыкла прятать.

Вокруг кружились тени гостей, сливаясь в пёстрый калейдоскоп: цвета, звуки, запахи, взгляды сплетались в единое полотно, в котором я и часть, и центр, гостья и зрелище одновременно. Я балансировала на грани, где страх превращался в азарт, а уязвимость — в силу.

Музыка меняла ритм. Становилась резче, напористее, требовала движения. Каблуки стучали по мрамору коротко и твёрдо. Я ловила новый ритм и подстраивалась: шаг — пауза, шаг — пауза. Пол переставал казаться скользким и предательским. Он стал сценой. Моей сценой.

«Я не стану тенью. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Но увидят не испуганную пленницу, а женщину, которая выбрала этот наряд, этот зал, этот вечер».

Я глубоко вдохнула. Лаванда всё ещё на коже, в лёгких, в памяти. Прояснила мысли.

Да. Я была готова.

Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, я шагнула вперёд. Холод мрамора под ногами лишь обострял ощущения, возвращал к реальности, напоминал: я жива, я здесь. Я шла мимо столов, мимо смеющихся лиц, мимо мерцающих огней. И с каждым шагом во мне росла новая уверенность.

Когда я достигла середины зала, музыка вдруг стихла. Голоса смолкли. Все взгляды обратились ко мне. Время замерло. Пространство сузилось до одной точки — я, стоящая в центре, открытая всем ветрам и взорам.

Музыка зазвучала снова. Старинная баллада, плавная и торжественная: скрипки пели тихо, перекликаясь с нежными переливами арфы, поддерживали, вели дальше.

Я выпрямилась, подняла подбородок. И сделала шаг вперёд. Не к столу, не к гостям. К самой себе. Той, которую только что нашла. Той, что была готова встретить этот вечер во всей его сложности и красоте, принять вызов и ответить достойно.

Пир начинался. И я входила — не как жертва, а как женщина, готовая написать новую главу своей истории.

2

Чья-то рука мягко коснулась моего локтя. Тёплая, твёрдая, но бережная. На мгновение я замерла, впитывая это ощущение: такое простое, такое человеческое, дающее больше уверенности, чем все слова, сказанные за этот вечер.

Я обернулась и увидела Роланда. В мягком свете канделябров его черты казались особенно выразительными: чёткая линия скул, внимательный взгляд, лёгкая складка между бровей. Он видел не наряд, не маску. То, что пряталось за ними. Мою тревогу, мои сомнения, мою хрупкую решимость.

— Позволь сопроводить тебя к столу, — произнёс он ровным, успокаивающим голосом, словно намеренно подбирая интонации, чтобы унять дрожь, сковавшую моё тело.

И предложил руку.

Я колебалась лишь мгновение.

«Можно ли довериться? Стоит ли принимать помощь? А если он тоже играет свою роль, следует приказам, как все?»

Но тепло его ладони через тонкую ткань платья неожиданно придало уверенности. Я кивнула и позволила увести себя сквозь толпу.

Шаги Роланда звучали ровно и размеренно. Я невольно подстраивалась под них, и это помогало выровнять дыхание, успокоить бешеный стук сердца. Гости расступались перед нами, образуя узкий коридор. Дама в шелках бросила любопытный взгляд, приподняв бровь. Двое мужчин у колонны переглянулись и зашептались. Но Роланд шёл так, будто вокруг никого не было: его осанка, его шаг говорили — я знаю, куда иду, и знаю, что делаю.

Я ловила на себе взгляды. Любопытные, оценивающие, порой завистливые. Но уверенность Роланда передавалась мне, как невидимая нить, связывающая нас в этом море чужих глаз.

Он усадил меня за стол неподалёку от центрального возвышения, откуда открывался вид на весь зал. Его движения были точны, выверенны, без тени суеты. Он налил в изящный хрустальный бокал тёмно-алое вино. На мгновение его пальцы задержались на краю бокала, будто он хотел что-то сказать, но сдержался.

Я взяла бокал. Руки слегка дрожали, но уже не так сильно. Первый глоток обжёг горло. Но следом пришло тепло. Мягкое, обволакивающее. Оно растекалось по венам, прогоняя остатки страха. Я сделала ещё глоток, чувствуя, как тревога уступала место странной ясности.

— Пир ещё толком не начался, — тихо заметил Роланд, наблюдая за мной без насмешки, только с внимательным интересом и, пожалуй, заботой. — Всё самое интересное начнётся, когда появится Диамант. Он задерживается… немного занят.

Его интонация заставила меня насторожиться.

— Занят? — я усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — Наверняка с очередной любовницей. Или с двумя. Судя по тому, что я уже видела в этом замке, он редко остаётся один.

Роланд рассмеялся. Коротко, но искренне.

— О, ты быстро учишься, — сказал он, качая головой. — Да, у него сегодня, кажется, была… обширная программа. Ванесса и ещё одна девица. Но, знаешь, это не то, о чём стоит волноваться.

— Я и не волнуюсь, — ответила я слишком быстро.

— Конечно, — он усмехнулся с лёгкой иронией. — Именно поэтому ты сжимаешь бокал так, что он вот-вот треснет.

Я опустила взгляд на свои пальцы. Медленно разжала хватку.

— Осторожнее с рыжей, — добавил он, понизив голос. — Ванессой. Она считает себя его фавориткой. И не прощает тех, кто встаёт между ней и его тенью. Держись от неё подальше. Насколько это возможно.

Я медленно кивнула, чувствуя, как внутри что-то сжималось. Не страх. Предвкушение.

— Тебе нравится здесь? — мягко спросил он, меняя тему.

Я обвела взглядом зал: смеющиеся пары, оживлённые беседы, изобилие еды и напитков. Всё казалось одновременно завораживающим и пугающим. Откровенные наряды гостей, их свободные манеры, звуки музыки сливались в единую картину, напоминающую сон. Мир, сотканный из блеска и теней. Мир, где правила иные, где можно быть кем-то другим, где границы стирались, а запреты теряли силу.

— Я никогда не видела ничего подобного, — призналась я, и слова вырвались сами, без притворства. — То есть я бывала на пирах, когда Колтрейн был… В общем, ты понимаешь. Когда всё было по-старому. А это… Это как другой мир.

Я замолчала. Потому что сказать больше — значит признаться в том, что пугало сильнее всего: этот мир не отталкивал меня. Он тянул, дышал в затылок, гладил по коже, шептал на ухо — останься, попробуй, сними с себя ещё один слой страха.

Мысль об уходе мелькнула и осела где-то на дне сознания: я представляла, как встаю, извиняюсь, покидаю зал и возвращаюсь в свои покои, где тишина и одиночество станут моей защитой, где я снова смогу стать невидимкой. Там безопасно. Там нет его взгляда, нет этой музыки, нет этой душной, пьянящей атмосферы, от которой кровь то стыла, то закипала.

Но уйти — значит снова спрятаться. Признать, что я не готова. Что он был прав, когда смотрел на меня как на игрушку. Что все слова о силе — пустой звук.

Нет. Я не уйду. Не потому, что обязана. Не потому, что боюсь последствий. А потому, что впервые за долгое время — ещё до замка, до плена, до этого платья — я почувствовала в себе нечто настоящее: любопытство, голод, желание узнать, как далеко смогу зайти.

— Если Диамант так ужасен, — произнёс Роланд, глядя на меня с лёгкой, но проницательной улыбкой, — что ты здесь делаешь?

Вопрос прозвучал прямо. Без подвоха. Но оттого — острее. Я выдержала его взгляд.

— Исполняю его приказ.

Роланд усмехнулся.

— Ну, насколько мне известно, тебе не впервой не подчиняться приказам Диаманта. Так что ты вполне можешь уйти. Прямо сейчас.

Я замерла. Он был прав. И мы оба это знали. Я могла уйти. Могла встать, извиниться, покинуть зал. Но я не двинулась.

— Ты не уйдёшь, — сказал Роланд, уже без вопроса. В голосе — понимание.

— Нет, — ответила я. — Не уйду.

Он кивнул.

— Тогда допивай вино. И будь готова.

Я сделала последний глоток и поставила бокал на стол. Стекло тихо звякнуло о мрамор. И звук прозвучал как печать. Руки больше не дрожали. В груди разгорался огонь. Не панический, не обжигающий. Ровный, упрямый, дающий силы двигаться вперёд.

Я знала: скоро он появится. Так же ясно, как знала, что за окнами замка — ночь. Диамант придёт, и воздух изменится снова. Зал сожмётся до размеров одной пары глаз. И я должна буду выдержать. Но теперь — не как жертва.

Я подняла подбородок и посмотрела прямо перед собой. Не на гостей, не на роскошь зала. В ту точку, где начиналась моя новая история.

— Я остаюсь, — произнесла я вслух твёрдым голосом. — И пусть будет что будет. Но я больше не убегу.

3

Музыка оборвалась резко, как перерезанное горло.

Тишина хлынула в зал, заполняя каждую щель: шорох шёлка, дрожь пальцев на бокалах, сдавленный шёпот. Даже не слова — шелест листвы в лесу, где только что убили. Воздух сгущался, становился тёплым, влажным, почти плотским. Свет канделябров пульсировал медленно и настойчиво, в такт чьему-то участившемуся дыханию. И я не знала, моё ли это дыхание или чужое.

Вино внутри меня отзывалось жаром свечей. Два огня, сплетённых воедино. Я ощущала, как тепло поднимается по рёбрам, обвивает позвоночник, замирает под горлом. Тени от колонн тянулись к центру зала. Длинные, жадные пальцы, очерчивающие место грядущей жертвы. Аромат табака и пряностей густел. Что-то горькое, дымное. Будто сам воздух пропитался присутствием того, кто ещё не вошёл, но уже был здесь.

Все взгляды впивались в главные двери. За ними — шаги. Тяжёлые, неторопливые. Тень уже легла на мраморные плиты порога. Женщина рядом со мной сжала веер с тихим хрустом. Пальцы белели. Слуга выпрямился, и его голос прорезал тишину — звонкий, ледяной, торжественный, как приговор:

— Его высочество Диамант, герцог Валентайн, глава Священного Ордена Инквизиции, правитель Колтрейна и наследник королевства Леброн!

Двери распахнулись.

И он вошёл.

Шаги глухие, мерные, как удары кулака в стену. Он не спешил, не нуждался в спешке. Каждый удар каблука о мрамор звучал утверждением: я здесь, и это значит — вы принадлежите мне.

Моё сердце сбилось, дёрнулось, а потом подстроилось — стук, пауза, стук — в такт его шагам, в такт его дыханию. Будто кто-то невидимый привязал нас одной нитью, настроил на одну частоту. Я задержала дыхание. Сердце замерло. А потом рванулось бешено, отчаянно, как у зверя, услышавшего треск ветки за спиной.

Диамант.

Мрачная, хищная красота. Из тех, что не восхищает, а ранит. Из тех, от которой холодеет под рёбрами и пересыхает во рту. Красота ножа, занесённого над горлом. Красота, от которой хочется бежать — и к которой тянет неудержимо.

Он весь в чёрном: мягкая кожа облегала плечи и предплечья, намекая на мускулы под ней. Не грубую силу — точную, расчётливую, как у борзой. Шёлк отливал влажным блеском, и казалось, что одежда — не ткань, а вторая кожа, содранная с ночи. Глубокий вырез обнажал ключицы и верхнюю часть груди. Дерзко, вызывающе, как пощёчина приличиям. Длинные чёрные волосы ниспадали на плечи, тяжёлые, блестящие, как полированный эбен. И серьга — ярко-голубой топаз в левом ухе, огранённый так, что каждая грань дробила свет на сотни ледяных искр. Камень вспыхивал при каждом шаге, то угасал, то разгорался. И я ловила себя на том, что слежу за ним, как мотылёк за пламенем.

Я помнила этот топаз: в тот вечер, когда он впервые взял меня, он наклонился надо мной, и камень качнулся, как ледяная звезда над пропастью. Тогда он был так же близко, так же неотвратим и так же прекрасен в своей жестокости.

Он шёл к центральному столу. Гости расступались. Не отходили — отшатывались, как волна от скалы, как плоть от раскалённого железа. Пожилой лорд в расшитом камзоле согнулся так низко, что парик съехал на лоб. Молодая дама рядом залилась краской от шеи до корней волос и опустила глаза, но пальцы её вцепились в веер. Страх? Желание? Одно от другого не отличить в его присутствии.

Он поднялся на возвышение и опустился в кресло небрежно, лениво, как хищник, укладывающийся в тени после охоты. Но в каждом плавном движении таилась пружина. Сжатая, готовая, смертельная. Его взгляд скользил по залу. Холодный, оценивающий. Он смотрел на людей, как игрок смотрит на фигуры, взвешивая ценность, просчитывая ходы. Задержался на послах из Леброна. Глаза чуть сузились на долю секунды. И одного из послов ощутимо передёрнуло.

Диамант поднял бокал. Абсент отливал густой зеленью в свете свечей — жидкий яд в хрустальной оправе. Он не сделал ни глотка. Просто держал бокал, как скипетр, позволяя свету играть в изумрудной жидкости. И все подняли свои бокалы, потому что он поднял свой. Даже послы. Даже те, кто ненавидел его. Зал повиновался, как одно существо, как стая, подчиняющаяся вожаку.

— Добро пожаловать в Колтрейн, милорды, — произнёс он низким, ровным, бархатным, как тёмная вода над глубоким дном, голосом. — И хорошего вечера остальным.

Ни улыбки, ни кивка. Но бокалы взлетели по всему залу. Послушно, мгновенно. И хрусталь звенел, как цепи.

Он откинулся в кресле. Пальцы легли на подлокотник: стук, пауза, стук. Медленный, размеренный, как отсчёт до казни.

И тогда его взгляд нашёл меня.

Он не скользнул — ударил. И я почувствовала его, как стрелу в груди. На долю секунды мне показалось, что он знал всё: каждый мой вздох, каждую дрожь, каждую постыдную мысль. Воздух стал твёрдым. Я ощущала это физически — давление на плечи, на грудь, на горло. Дышать становилось трудно. Его глаза цвета того самого топаза — холодные, прозрачные, бездонные — входили в меня, как клинок входит в плоть: без усилия, без сопротивления. Холод его взгляда сталкивался с жаром вина в моих венах. И меня качнуло: два полюса, два ожога — ледяной и огненный. Я повисала между ними, как канатоходец над чёрной пропастью.

Он отвёл глаза. Но отпечаток остался.

Внутри что-то перевернулось, рушилось, собиралось заново. Иначе. Обида? Восторг? Ужас? Голод? Всё сразу. Ничего по отдельности. Одно я знала точно: я больше не невидимка. Он меня увидел. И это изменило всё. Весь расклад, все страхи, всю геометрию этого вечера.

В памяти всплыл голос отца: «Сильвана, никогда не позволяй никому смотреть на тебя как на вещь». Но я не чувствовала себя вещью. Я чувствовала себя живой. Впервые за годы — по-настоящему. До кончиков пальцев, до корней волос. Каждый вдох острый, как стекло. Каждый нерв — натянутая струна. Кровь стучала в висках, в запястьях, между ключицами — везде, где кожа тонкая и беззащитная.

Музыка вернулась. Но изменённая: мелодия стала тяжелее, ниже, чувственнее. Словно подстроилась под его дыхание, под его пульс. Танцующие пары двигались осторожнее, как звери, почуявшие хищника. Голоса становились тише, смех реже. Каждый боялся привлечь его внимание — и каждый тайно жаждал его.

Я сидела неподвижно, смотрела перед собой. Но видела только его: чёрные волосы, холодный огонь топаза, непроницаемые глаза, за которыми таилась бездна.

«Он здесь».

Мысль простая, как удар ножа, и такая же необратимая.

«Он рядом. И этот вечер только начинается».

Музыка пульсировала. Тягучая, чувственная, живая. Как второе сердце зала, притаившееся среди шёлка и мрамора. Свет канделябров дрожал, и тени на стенах складывались в фигуры: сплетённые тела, раскрытые рты, запрокинутые головы.

Каждое моё движение казалось обнажением. Каждое прикосновение к собственному запястью, к ткани платья на бедре — почти непристойным.

Зал стал сценой. Тени — декорациями. А мы — актёрами в пьесе, где ставка не честь и не золото.

Плоть и всё, что она способна чувствовать.

4

К Диаманту подсели две девушки.

Первая — Ванесса: огненно-рыжие волосы собраны в сложную причёску, из которой выбивались непокорные локоны, бунтующие, как языки пламени на ветру. Я видела её вчера во дворе замка, когда она выбежала навстречу Диаманту, вернувшемуся с охоты в забрызганных кровью перчатках, с запахом мокрой псарни и дикого поля. Он не сказал ни слова. Просто сгрёб её за талию и утащил в спальню, как добычу.

Воспоминание вспыхнуло острой иглой под рёбрами. Я стиснула зубы, но ожог уже расползся.

Сейчас Ванесса выглядела ещё откровеннее: платье из алого бархата держалось на честном слове и двух тонких лямках, едва удерживая тяжёлую, налитую грудь. Глубокий вырез обнажал шею и покатые плечи, опутанные нитями рубинов, которые пульсировали в такт её слишком частому дыханию и мерцали, как капли свежей крови на молочной коже. От неё тянуло жасмином и чем-то ещё. Мускусным, звериным, что не продают во флаконах.

Вторая была незнакома: блондинка с кожей тонкого фарфора, под которой угадывались голубоватые жилки на висках. Глаза цвета зимнего моря — прозрачные, глубокие, с хитрой искрой на самом дне. Бледно-голубое платье с серебряной вышивкой подчёркивало хрупкость — тонкие запястья, выпирающие ключицы, — но в манере держаться читалась та же хищная уверенность: чуть приподнятый подбородок, полуулыбка, будто она знала обо мне что-то, что я сама ещё не узнала.

Диамант не повернул головы.

Его пальцы скользнули по плечу Ванессы — медленно, невесомо, как падает лепесток на воду. Затем спустились к её запястью, обхватили его, притянули к себе. Он поднёс её руку к своим губам и коснулся внутренней стороны запястья. Едва. Ванесса вздрогнула, как от удара током. Её губы приоткрылись.

Потом он повернулся к блондинке. Провёл пальцем по линии её скулы, вниз по шее, к яремной ямке. Задержался там, чувствуя её пульс. Блондинка задышала чаще, грудь её поднялась и опустилась глубоким, рваным вздохом. Диамант наклонился к её уху. Я не слышала, что он сказал, но увидела, как она вспыхнула, как ресницы её затрепетали, как губы разомкнулись в беззвучном «да».

Ванесса между тем прижималась к его плечу, её пальцы гуляли по его груди, по краю выреза, касались ключиц, скользили ниже. Он не останавливал её. Но и не отвечал. Его внимание было разделено: одна рука держала запястье Ванессы, другая — на шее блондинки. И обе женщины плыли в этом, тонули, теряли себя.

А потом он поднял глаза. И нашёл меня.

Пальцы всё ещё на пульсе блондинки. Ванесса всё ещё льнула к нему. Но взгляд — только мой: холодный, пронзительный, без тени раскаяния, без капли смущения. Только вызов, только насмешка.

«Смотри, — говорили эти глаза. — Смотри и помни, кому ты принадлежишь».

Я вздохнула тяжело и рвано, но не отвела взгляд. И он тоже.

Зал исчез: музыка, гости, хохот, звон бокалов. Всё провалилось куда-то, как в колодец. Остались мы двое, связанные нитью, которую не могли перерезать ни рыжая шлюха, ни фарфоровая кукла, ни сотня безликих теней вокруг.

Пальцы сжимали край стола. Ногти впивались в холодный гладкий мрамор. Но я не чувствовала ни холода, ни боли: жар разливался волнами. Накатывал — и щёки горели, шея горела, кожа под платьем горела. Отступал — и по позвоночнику пробегала мелкая дрожь. Кровь стучала в висках, в запястьях, в кончиках пальцев.

Всё моё существо было сосредоточено на нём: на его лице, на его руках, на том, как он играл с этими женщинами, как кукловод с марионетками, как кот с полумёртвыми мышами.

Внутри нарастало что-то. Не обида, не желание. Нечто более древнее, тёмное, не имеющее названия. Что-то, что уже управляло мной. Я сжимала бёдра под столом, но это лишь усиливало пульсацию: там, внизу, всё горело и ныло, как будто его пальцы были не на блондинке, а во мне. Каждое его движение отдавалось в моём теле эхом. Я чувствовала его прикосновения к чужой коже так, будто они были предназначены мне. И от этого хотелось то ли закричать, то ли застонать, то ли встать и вырвать этих женщин из его рук, то ли упасть перед ним на колени и умолять, чтобы он прогнал их и взял меня прямо здесь, прямо сейчас.

Диамант медленно убрал руку от Ванессы, поднял бокал и сделал глоток не спеша, не отрывая от меня взгляда. Абсент отливал изумрудным. Густым, мерцающим. Его зрачки отражали огонь свечей. И моё сердце подчинялось этому ритму. Не музыке, не гулу зала. Ему: его дыханию, его власти, его тёмному, ненасытному голоду.

Блондинка шептала ему что-то, губы скользили по его уху. Но он не отвечал. Только проводил пальцем по её щеке медленно и лениво, как проводят по лепестку цветка, прежде чем его сорвать. А потом снова смотрел на меня.

Мир сузился до двух зрачков. Наши взгляды скрестились, как клинки, как проклятия, как тела в темноте. Страсть, ревность, желание, власть — всё сплеталось в одну раскалённую, невидимую, неразрывную нить.