Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

— Или ты никогда не была с мужчиной? — спросил он голосом, который обволакивал, стелился по полу и забирался под кожу. — Поэтому так шарахаешься?

Он отставил бокал. Наклонился вперёд. Локти на коленях. Взгляд — прямо в меня. Без игры. Без прикрас.

— Ты девственница? — спросил он ровно. Как будто спрашивал, сколько мне лет. — Да или нет.

Я молчала.

Он не отводил взгляда.

— Ладно, — сказал он. Медленно. — Раз молчишь — значит, да. Логично. Ты из тех, кто бережёт себя до брака. Традиции. Честь. Вся эта хрень.

Он откинулся на спинку кресла.

— Тогда вопрос прямее. — Он посмотрел на меня поверх стекла. — Сосать умеешь? Или хотя бы пробовала?

Кровь прилила к лицу. Жаром. До корней волос.

— Что?! — выдохнула я.

— Что слышала, — ответил он спокойно. — Ртом. Ты когда-нибудь брала член в рот?

Я вскочила.

Кресло отъехало назад с глухим скрежетом.

— Ты — мерзавец, — произнесла я сквозь зубы. — Ты думаешь, что можешь говорить со мной так? Думаешь, что если ты герцог, то тебе всё можно?

Он улыбнулся.

— Вообще-то, да, — сказал он. — Мне можно. Я герцог. И я здесь хозяин. А ты — моя пленница. Которая, судя по всему, не умеет даже элементарного.

Он вздохнул.

Театрально. С притворным сочувствием.

— Ну насчёт анала я думаю и спрашивать не стоит, — произнёс он. — Кошмар. Бедная ты. Я тебе сочувствую. Не люблю девственниц. Они всё время плачут. Но так и быть — помогу тебе с твоим несчастьем.

Я задохнулась.

От ярости, от унижения. От того, что он говорит это так спокойно. Так буднично. Как будто речь о погоде.

— Ты — больной! — выкрикнула я. — Ты — ненасытный, испорченный, жалкий ублюдок! Ты просто самовлюбленный смазливый мальчишка! Думаешь, что твоя власть даёт тебе право на всё? На тела? На души? Ты — пустое место! Ты — ничто! Ты — тень своего отца! И даже он тебя не любит!

Тишина.

Он смотрел на меня.

Долго.

Потом — улыбнулся.

— О, как мило, — протянул он. — Ты решила меня оскорбить. Найти слабое место. Что дальше? Скажешь, что я не любим матерью? Что меня в детстве не обнимали? Что я одинок?

Он поднялся с кресла.

— Продолжай, — сказал он тихо. — Мне нравится. Ты думаешь, что бьёшь меня. А на самом деле — раздеваешься. Каждое слово — как снятая одежда. Я уже вижу тебя голой. И мне нравится.

Я сжала кулаки.

— Ты — не получишь меня, — процедила я. — Ни тело. Ни душу. Ты можешь меня убить. Но не получишь.

Он рассмеялся.

— Убить? — переспросил он. — Зачем? Мёртвая ты мне не нужна. Мне нужна живая. Брыкающаяся. Кричащая. Сопротивляющаяся. Потому что только тогда — интересно.

Он шагнул ко мне.

Я отступила.

Но взгляд метался по комнате.

Ваза.

Тяжёлая. Из тёмного мрамора. По бокам — переплетённые змеи с раскрытыми пастями и слепыми каменными глазами.

Она стояла на низком столике у стены.

Я рванулась к ней.

Пальцы обхватили край. Мрамор обжёг ледяным холодом. На миг показалось, что змеи на боках шевельнулись. Поверхность шершавая, будто покрытая чешуёй.

Мышцы напряглись.

Ваза оказалась тяжелее, чем я думала. Боль в запястьях полыхнула огнём.

Но тяжесть в руках была правильной. Настоящей. Она придавала форму ярости.

Я развернулась и подняла вазу, как оружие.

— Ещё шаг — и я…

Диамант замер.

Но страха в его глазах не было.

Там горел интерес. Жгучий. Почти благоговейный.

— И что же ты сделаешь? — спросил он. — Разнесёшь мою вазу? Мою любимую вазу, которую я привёз из самого Эренхолла? О, это было бы… драматично. Ты уверена, что хочешь начать войну именно с этого?

Он сделал ещё один шаг.

Его взгляд не отрывался от моего лица — от искусанных губ, от пальцев, побелевших на тёмном камне.

Тени от канделябров метались по стенам. Длинные. Изломанные. Как змеи на вазе. Как всё в этом проклятом замке.

— Если ты сейчас опустишь вазу и подойдёшь ко мне, — процедил он сквозь зубы — я даже постараюсь быть нежным. Насколько умею. Признаюсь, это не моя сильная сторона.

Он затянулся. Кончик сигареты вспыхнул алым. Дым поднялся к потолку, свиваясь в спирали и окутывая его силуэт серым саваном.

— Но если бросишь… — продолжил он. — Будет больно. И унизительно. Для тебя.

Последние два слова прозвучали отдельно.

Как приговор.

Как точка.

Наступила тишина.

В ней слышалось всё: сухое тиканье часов на каминной полке, потрескивание фитиля, шорох моего дыхания — слишком частого, слишком рваного.

Пот стекал по ложбинке между лопатками. Сердце колотилось уже не в груди — в горле и в кончиках пальцев, сжимающих мрамор.

Ваза дрожала.

Но я не опускала её.

Опустить — значит капитулировать.

Мрамор холодный и гладкий. Единственное, что ещё принадлежало мне в этой комнате. Мой последний бастион.

Пальцы белели. Костяшки ныли.

Но я держала.

— Ты думаешь, я буду стоять и смотреть, как ты… как ты…

Голос подломился. Хрустнул тонкой веткой.

Я стиснула зубы. Впилась взглядом в его зрачки — два чёрных колодца.

— …как ты бесчестишь меня? — закончила я. — Своими взглядами. Своими словами. Как играешь со мной — как с куклой, у которой отрезали нити.

Диамант усмехнулся.

Шагнул вперёд. Половица скрипнула, и этот звук прошёл сквозь меня лезвием.

В его глазах — откровенное, почти сладострастное удовольствие от моего отчаяния. От дрожи в руках.

— Бесчещу, — протянул он, и слово покатилось с языка тягуче и маслянисто. — О, Сильвана. Ты так наивна. Так трогательно невинна в своей злости.

Он склонил голову набок. Слишком птичьим, слишком нечеловеческим жестом.

— Я ещё даже не начал. Ты даже не представляешь, насколько — не начал.

Его язык скользнул по нижней губе. Медленно. Влажно. С расчётливым бесстыдством.

Это было не предложение.

Обещание.

Меня передёрнуло. По позвоночнику прошла вибрация снизу вверх.

Диамант понизил голос до шёпота. Но тише не значило слабее. Этот шёпот обволакивал и оседал в крови, как опиум.

— Знаешь, что самое забавное? — произнёс он. — Мне нравится, когда сопротивляются.

Шаг.

— Чем сильнее борьба — тем слаще.

Ещё шаг.

— Я мог бы сломать тебя за минуту. Ты бы и вдохнуть не успела. Но это — скучно.

Слово «скучно» он произнёс с таким отвращением, будто скука — единственный грех, который он не мог себе простить.

— Гораздо интереснее наблюдать, как ты сама — постепенно, шаг за шагом — начнёшь сомневаться. Как гнев обернётся любопытством. Как страх перетечёт в… интерес.

Между нами оставалось расстояние в ладонь.

Его дыхание касалось моей скулы. Тёплое. Пряное. Пахнущее абсентом и гвоздикой.

А под этим — звериное, мускусное.

Запах просачивался в лёгкие, в кровь.

Диамант заговорил уже почти в ухо. Я чувствовала, как от его слов шевелились волоски на виске.

— Представь, каково это — отдаться полностью. Чужой воле. Чужим рукам. Перестать бороться, перестать решать. Просто… покориться.

Его губы были так близко, что я ощущала их жар, хотя они не касались кожи.

— И в этом — наслаждение. Странное. Запретное. Такое, в котором невозможно признаться даже себе.

Почти беззвучно он добавил:

— Ты ведь уже чувствуешь его. Где-то глубоко. Там, куда боишься заглянуть.

Я задыхалась.

Этот шёпот обжигал гортань, прокатывался вниз и вспыхивал в солнечном сплетении.

В груди всё сжималось в узел из отвращения и чего-то ещё. Тёмного. Тягучего. Пульсирующего внизу живота, как второе сердце.

Холодный пот выступил в ямке между ключицами. Дыхание стало рваными толчками, слишком громкими в этой тишине.

— Никогда, — выдавила я сквозь зубы.

Слово хрустнуло, как осколок стекла.

Я сжала вазу крепче. Боль в запястьях прошила до плеч острой, злой пульсацией.

Но эта боль была ясностью.

Она принадлежала мне.

— Я никогда не стану твоей игрушкой, — сказала я.

Диамант улыбнулся.

Без тепла. Без света.

С чистым, дистиллированным злорадством. Отошёл к столу, давая мне пространство.

— О, но ты уже ею стала.

Уголки его губ поднялись слишком резко. Это был оскал, не улыбка. Змея перед броском.

— Ты уже здесь. Ты уже отвечаешь. Ты уже чувствуешь.

Каждое «уже» — как удар молотка по гвоздю, вколачивающему крышку гроба.

— Это только начало, Сильвана, — произнёс он, пробуя моё имя на вкус, будто оно принадлежало ему. — И поверь мне — оно будет незабываемым.

Это стало последней каплей.

Чаша переполнилась через край.

Воздух сгустился и стал смолой. Замок затаил дыхание. Тени дрожали и тянулись к нам длинными чёрными пальцами, жаждущими коснуться.

Из глубины, откуда кричат не голосом, а утробой, вырвался крик.

В нём сплелись ярость, страх и отчаяние.

Я размахнулась.

Мрамор застыл в верхней точке дуги — тяжёлый, холодный. В его отполированном боку мелькнули блики свечей и тень моего искажённого лица.

Миг абсолютного бунта.

Полёт.

Свист рассекаемого воздуха.

Время растянулось в смолу и вечность.

Ваза летела прямо в самодовольную физиономию Диаманта. В его глаза — два осколка льда. В эту кривую, порочную, невыносимую усмешку. В воплощение власти, которая слишком долго оставалась безнаказанной.

Я видела, как расширяются его зрачки. Как дрожат ресницы. Как на долю секунды в его взгляде мелькнуло нечто новое.

Не расчёт. Не предвкушение.

Удивление.

Чистое. Неподдельное.

Человеческое.

5

Диамант уклонился с поразительной лёгкостью. Скользнул в сторону, как тень, как нечто, лишённое веса и плоти. Движение танцора и одновременно хищника.

Ваза врезалась в стену.

Грохот. Треск.

Затем мерзкий звон осколков, осыпавшихся на каменный пол.

Острые края блестели в свете лампы, как оскаленные зубы. Как остатки моей последней надежды, разбитой вдребезги.

Диамант рассмеялся.

Смех красивый. Глубокий. Бархатный.

И абсолютно мёртвый.

В нём ни тепла, ни тени человечности. Звук раскатывался по комнате, отражался от зеркал, множился и искажался, превращаясь в хор насмешливых голосов.

— О, какая страсть! — произнёс он. — Ты становишься интереснее с каждой минутой. Но ты сама предпочла более болезненный путь, милая. И я, признаться, даже рад.

Пауза. Лёгкий наклон головы.

— Вот только вазу жалко. Редкий экземпляр. Тебе ведь не приходило в голову, что я позволю так легко от меня отделаться?

Я отступала.

Позади — стена. Холодный камень впечатался в лопатки.

Мне казалось, что он живой. Дышит. Пульсирует. Впитывает мой страх, как губка — воду.

Колени дрожали. Я упиралась спиной в стену, чтобы не осесть на пол.

Холодный пот стекал вдоль позвоночника тонкой ледяной струйкой, хотя в комнате было душно. Почти жарко.

Пульс колотился в висках, заглушая мысли.

— Пожалуйста… — голос дрожал и ломался. — Остановись.

Я никогда никого не умоляла. Ни в детстве, ни после.

Но слово вырвалось само. Сорвалось с губ, как крик тонущего, который уже знает, что берег слишком далеко.

— У меня есть жених. Я люблю его. Он ждёт меня.

— Жених? — переспросил Диамант.

Шаг. Ещё один.

Расстояние сжалось до предела, когда уже невозможно не чувствовать чужого дыхания на коже, чужого тепла и чужого запаха.

Воздух между нами сгустился, стал вязким, тягучим, как смола.

— Который оставил тебя девственницей? — произнёс он мягким, почти задушевным голосом, похожим на шёлк, под которым прячется лезвие. — Серьёзно? Ты ему что — сестра? Или он просто импотент?

Он внимательно посмотрел на меня. С искренним, почти научным интересом.

— Я серьёзно не понимаю. Если он твой жених, значит вы встречаетесь. И он даже не попытался? Или пытался, а ты не дала? Тогда вопрос к тебе. Что ты за женщина, если твой собственный жених не хочет тебя?

Его усмешка — тонкая, острее любого клинка.

— Или он хочет, но не умеет. Тогда я тебя поздравляю. С тем, что первым у тебя буду я. А не какой-то идиот, не умеющий обращаться с женским телом. Потом спасибо скажешь.

Голос звучал ласково. Так ласково, что от этой ласки внутренности скручивались в узел, а лёгкие отказывались вдыхать.

Угроза пряталась не в словах. В паузах. В тишине между ними.

— Я не хочу этого, — прошептала я.

Слёзы жгли глаза. Но я не позволяла им пролиться. Гордость ещё цеплялась за остатки воли.

— Пожалуйста. Я не твоя игрушка.

— Не хочешь? — переспросил он, наклоняясь ко мне.

Его дыхание коснулось моего лица.

— А мне кажется — хочешь, — сказал он. — Иначе зачем так яростно сопротивляешься? Зачем швыряешь вазы?

Тихий смешок.

— Ты ведь знаешь, что это бесполезно. Ты уже моя, Сильвана. Просто ещё не осознала. Или тебе нужно… более наглядное доказательство?

Я попыталась отпрянуть.

Но позади стена. Камень. Холод.

Он резко схватил меня за запястья.

Пальцы сомкнулись, как жёсткие, горячие кандалы, раскалённые на огне.

Боль вспыхнула мгновенно, пульсируя в такт сердцебиению.

Я рванулась.

Хватка сжалась сильнее.

В его ярких, бездонных глазах вспыхнул опасный огонь. Азарт. Холодная решимость. Голод.

Так смотрит хищник на добычу, которая ещё дёргается и пытается бежать. И это только прибавляло ему аппетит.

Я дёрнула коленом вверх.

Он предугадал. Уклонился, не ослабляя хватки.

Я рванулась вперёд, целясь зубами в его губу.

Он отклонился.

Мои зубы щёлкнули в пустоте.

И — он рассмеялся.

Не громко. Не зло. С искренним, почти нежным весельем.

— О, боги, — произнёс он. — Это что сейчас было? Ты пыталась меня укусить? Или поцеловать? Я не понял.

Он посмотрел на меня сверху вниз. С сожалением. Как на ребёнка, который пытается играть во взрослые игры.

— Слушай, девочка. Я тебе честно скажу. Как мужчина мужчине. Ты целоваться не умеешь. Совсем. Это было… жалко. Правда. Я почти прослезился.

Он отпустил одно запястье. Коснулся моей нижней губы пальцем.

— Ты думаешь, что если броситься на мужчину с открытым ртом — это поцелуй? Нет. Это попытка каннибализма. Неумелая. И немного оскорбительная.

Он вздохнул.

Театрально. С притворным сочувствием.

— Ладно. Я вижу, тебя придётся всему учить самому. И поцелуям. И остальному. Хорошо, я не против. Люблю сложные задачи.

Я задохнулась.

От ярости. От унижения. От того, что он говорит это так спокойно. Так буднично.

— Ты — мерзавец, — процедила я.

— Да, — согласился он. — Я уже говорил. Но ты повторяешься. Это скучно. Придумай что-нибудь новое. Или — замолчи. И дай мне заняться делом.

Прежде чем я успела ответить или вдохнуть, он прижался к моим губам.

Жёстко. Властно. Без спроса.

Я попыталась отвернуться.

Он перехватил мой подбородок. Пальцы впились в скулы, фиксируя голову и лишая последней возможности уйти.

Его губы раздвинули мои. Язык проник в рот — горячий, требовательный, пропитанный горечью абсента.

Подчиняя. Утверждая право, которого у него нет.

Это не поцелуй.

Вторжение.

Он целовал так, будто уже владел мной. Глубоко. Жёстко. Без тени нежности.

Его язык скользил по моему языку, по нёбу, по внутренней стороне щёк — везде, где только мог достать.

Он не спрашивал. Он брал.

Я мычала ему в рот. Протест, ярость и отчаяние сливались в сдавленный, жалкий звук, похожий на всхлип.

Его губы поглощали мои.

Во рту смешивались вкусы.

Абсент. Табак. И что-то горько-сладкое, от чего голова плыла, а колени подгибались.

Прикушенная губа кровила. Моя кровь смешивалась с его слюной.

Он кусал не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала его зубы на нижней губе. Чтобы по коже прошла дрожь.

Не только от боли.

Головокружение накатило мгновенно. Нехватка воздуха. Спазм в горле. Невозможность закричать.

Мир сузился до его рта, до его рук на моих запястьях, до каменной стены за спиной.

В зеркале напротив отражались два силуэта: его — тёмный, нависающий. И мой — вжатый в стену, маленький, жалкий.

Его рука на моём запястье — как символ. Как приговор.

Я пыталась оттолкнуть его. Ладони скользили по ткани рубашки. Я пыталась вцепиться ногтями в лицо.

Но силы неравны.

А мои руки — в его руках.

В ушах стучала кровь. Перед глазами искры — то ли от ярости, то ли от слёз, которым я так и не позволила пролиться.

Внутренности сжимались от страха.

И от чего-то ещё.

Тёмного. Горячего. Поднимающегося из низа живота, как волна, как прилив.

Я чувствовала, как тело отзывается против воли. Соски сжимались в твёрдые точки под тканью платья. Бёдра дрожали. Низ живота наливался тяжестью.

Я мысленно кричала, пыталась отгородиться, вспомнить, кто я.

Но его язык был во рту. Его запах — в лёгких. Его тело — слишком близко.

С Тедом всё было иначе.

Его поцелуи — лёгкие касания губами, мимолётные, невесомые, как дуновение тёплого ветра. Он целовал меня в лоб, в висок, в уголок рта.

Нежно. Осторожно. Будто боялся сломать.

Его губы — мягкие, сухие, тёплые. Они никогда не требовали. Только спрашивали.

И мне этого хватало.

Мы жили в своём тихом мире, где нежность была важнее страсти, а осторожность — важнее нетерпения.

Но сейчас этот мир лежал в осколках, как ваза, разбитая о стену.

Диамант целовал иначе.

Его губы жёсткие. Горячие. Требовательные.

Его язык наглый. Умелый. Бесстыдный.

Он не спрашивал разрешения. Он утверждал: ты моя, и это решено.

И самое страшное — тело понимало разницу.

Тело отвечало.

Он отпустил меня.

Я отшатнулась. Вытерла рот тыльной стороной ладони.

На губах — привкус абсента и металла. Я прикусила губу, пытаясь сопротивляться.

На ладони осталась капля крови.

Моя кровь.

Алая. Яркая. Как печать. Как знак пересечённой черты, за которой нет возврата.

Диамант смотрел на меня и улыбался.

Медленно провёл пальцем по моей щеке. Прикосновение почти нежное.

И от этой нежности меня тошнило сильнее, чем от любой грубости.

— Видишь? — сказал он. — Ты уже изменилась.

Его палец задержался у уголка моих губ, там, где кровь.

— И это только начало.

6

В комнате повисла тишина.

Она не просто давила. Она заполняла собой всё: рот, лёгкие, пространство между рёбрами.

Каждый вдох приходилось выдирать из неё, как нитку из раны.

Я стояла, сжимая кулаки. Ногти прокусили кожу ладоней.

Боль была правильной. Единственной честной вещью в этой комнате.

Всё остальное — ложь.

Внутри, под коркой ненависти и отчаяния, пульсировало другое.

То, от чего кровь гудела в венах, а сердце колотилось не в ритме ярости, а в ином, постыдном ритме. Древнем, как голод.

Пульс бился в висках, в горле, в кончиках пальцев, как барабанная дробь перед эшафотом.

— Как ты посмел? — произнесла я.

Вкус его рта — полынь и кровь — всё ещё жил на языке, въедался в нёбо.

По телу прошла дрожь. Незнакомая. Тягучая.

Это не страх.

Диамант усмехнулся.

Шагнул ко мне неторопливо, как хищник, который знает, что жертва уже в капкане.

Свечи бросали рваные тени на его лицо, и в глазах — холодных, с янтарной искрой на дне — тлело нечто нечеловеческое. Удовольствие. Сытое. Почти плотское.

От моей ярости. От моей дрожи. От каждого моего вздоха.

— Милая, это только начало, — его голос тёк, как тёплый мёд по ожогу. Каждое слово он перекатывал на языке, пробуя на вкус. — Что, твой женишок никогда не целовал тебя взасос?

Пауза. Уголок рта дрогнул.

— Ужасно. И скучно.

Эти слова легли на кожу раскалённой полосой.

Там, где не останется синяка.

Но навсегда останется рубец.

Я бросилась на него.

Кулаки молотили по его груди — твёрдой, как стена, — по скулам, по шее.

Я целилась в глаза. Хотела вырвать из них этот проклятый огонь. Стереть ухмылку. Содрать её вместе с кожей.

Хрипя и плача, я выкрикивала:

— Ненавижу! Ненавижу тебя!

Но он ловил меня.

Перехватывал запястья с ленивой точностью, с грацией человека, танцующего давно заученный танец.

Хореограф, ведущий марионетку.

Каждый мой рывок — его шаг. Каждый мой крик — его пауза.

Он тихо смеялся. В этом смехе не было ничего живого. Только звон металла о камень.

— Знаешь, ты очень страстная, — произнёс он.

Слово «страстная» прозвучало как раздевание.

— Ты становишься всё интереснее. Но, милая… ты забываешь, кто здесь хозяин.

Его пальцы сомкнулись на моём подбородке, заставляя поднять лицо.

Он развернул меня одним движением.

Прижал спиной к своей груди. Горячей. Твёрдой.

Я чувствовала его дыхание на шее. Его сердцебиение за своими лопатками. Ровное. Спокойное. Как метроном.

Его пальцы сомкнулись на моей талии, как тиски из кости и мышц. Вминались в кожу, оставляя отпечатки, которые к утру расцветут синяками.

Я извивалась. Пыталась ударить пяткой по голени.

Тщетно.

Его тело — стена. Якорь. Тюрьма.

Мои зубы щёлкали у его запястья.

Он перехватил мою челюсть и сжал так, что боль прострелила от скул до висков.

Я рванулась затылком назад.

Он уклонился. Будто знал наперёд. Будто читал мои мышцы раньше, чем я сама.

Наступила секунда неподвижности.

Бесполезность борьбы ощущалась как вода в лёгких: невозможно ни выплюнуть, ни проглотить.

— Отпусти! — прохрипела я. — Я не твоя игрушка!

— Конечно нет, — ответил он шёпотом прямо в ухо.

Его губы коснулись мочки.

Мурашки прошли по телу раскалённой волной — от затылка до копчика, от копчика до кончиков пальцев на ногах.

Кожа предала меня раньше, чем разум: покрылась испариной, потянулась навстречу.

— Ты гораздо больше, — продолжил он. — Ты — вызов. А я люблю вызовы.

Он подхватил меня.

Как подхватывают невесту на пороге. Легко. Почти нежно.

И швырнул на кровать.

Изголовье из чёрного дерева блестело в свечном свете. Резьба по нему складывалась в символы, которые я не могла прочесть. Забытые боги. Забытые жертвы.

Кровать была алтарём.

И я — подношением, распростёртым на тёмном покрывале, пахнущем лавандой и чем-то мускусным, звериным.

Канделябр бросал тень решётки на моё лицо.

Клетка уже сомкнулась.

В зеркале напротив я видела нас обоих: своё белое, мокрое от слёз лицо и его тёмный силуэт, нависающий сверху, как грозовая туча.

Отражение искажало и множило, превращая реальность в чей-то горячечный бред.

Пружины скрипели. Матрас принимал моё тело мягко и покорно, как земля принимает гроб.

Я упёрлась локтями, пытаясь подняться. Колени дрожали. Каждая мышца горела от борьбы.

Но он уже навис сверху и прижал мои запястья к покрывалу.

Боль в запястьях пульсировала в такт сердцу.

А сердце стучало в такт его дыханию.

И я ненавидела это совпадение больше, чем всё остальное.

Пощёчина.

Хлёсткая. Мокрая.

Звук повис в комнате и не исчезал. Застыл, как натянутая до звона струна.

Щёку обожгло. Затем пришло онемение. Затем пульсация — горячая, чужая, словно под кожей забилось второе сердце.

Комната плыла: свечи размножались, стены качались, цветные пятна лопались перед глазами.

Я потянулась к щеке.

Он перехватил мою руку. Запястье хрустнуло в его пальцах.

— Нет! Не смей! — выкрикнула я.

— Слишком поздно, — ответил он.

Его губы коснулись моей пылающей щеки.

Медленно. Оставляя влажный след. Горячий, как яд, впитывающийся в кожу.

Поцелуй лёг точно поверх удара.

И от этого контраста — боль и нежность, кулак и рот — что-то внутри меня сломалось со звуком, который никто, кроме меня, не слышал.

А потом — его рука скользнула ниже.

По шее. По ключице. По груди.

Медленно. Пальцы едва касались ткани платья. Но под этой лаской кожа вспыхивала. Как от удара.

Я выгнулась.

Соски затвердели. Резко. Болезненно. Под тонкой тканью — два камня.

Между бёдер стало горячо. Влажно. Не от страха.

Он замер.

Пальцы остановились на моём ребре. Ладонь накрыла грудь через ткань.

Он чувствовал. Сквозь шёлк. Как соски впиваются в ладонь. Как сердце колотится. Как дыхание сбивается.

Он посмотрел на меня.

Долго. Изучающе.

Потом — улыбнулся.

— О, — произнёс он тихо. — Вот как.

Его палец прошёлся по моему соску через ткань. Круговым движением. Медленно.

Я вздрогнула всем телом.

Из горла вырвался звук — не крик. Не стон. Что-то между.

Он услышал.

Он всё услышал.

— Тебе нравится, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Когда больно.

Палец нажал сильнее. На тот же сосок. До боли.