Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Голос гулкий, с хрипотцой, выдающей сытость и пресыщенность после долгих часов в компании вина и женского тела.

Я приподнял бровь.

Окинул сцену холодным, почти брезгливым взглядом.

Всё это было предсказуемо. Вино, женщины, показная щедрость — дешёвые декорации к одной и той же истории. Приторная, липкая ваниль, от которой сводит скулы.

Но я подошёл.

Склонился над служанкой. Провёл пальцем по её губам. Они были влажные, распухшие от поцелуев. От её подбородка до груди тянулась влажная дорожка. Слюна. Его. Или её. Уже не разобрать.

— Хочешь сделать мне минет? — спросил я.

Она замерла. В глазах — страх, смешанный с любопытством. С возбуждением. С пониманием, что отказывать не принято.

— Никто тебя не принуждает, — добавил я.

Она сглотнула.

Потом кивнула.

Я расстегнул штаны.

Она опустилась на колени.

Колени коснулись камня. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Я видел её затылок, тонкую шею, линию позвоночника, исчезающую под смятой тканью. Её губы сомкнулись на головке — неуверенно, с дрожью. Слюна потекла обильно, горячая, стекая по стволу. Тёплая. Тягучая как сироп.

— Осторожнее, милочка, — протянул Роланд, устраиваясь удобнее на подушках. — Его светлость не любит, когда кусаются. Хотя, знаешь, некоторым нравится лёгкая щекотка зубами. Но не ему. Ему нравится, когда глубже. И без зубов. Попробуй.

Служанка замерла на миг, потом продолжила.

Её голова двигалась ритмично, неумело, но старательно. Я чувствовал её язык, её нёбо, её зубы — она старалась не задевать, но получалось плохо. Слюна текла из уголков рта, стекала по подбородку, капала на грудь, на смятое платье. Тёмное пятно расползалось по ткани. Мокрое. Липкое.

— Расслабь горло, — бросил Роланд. — Да не так. Глубже. Он не сломается. Давай, открой рот шире. Вот так. Ещё. Ещё глубже.

Она попыталась взять глубже.

Её горло сжалось вокруг меня. Тёплое, влажное, пульсирующее. Она закашлялась, по подбородку потекли слюна и слизь. Глаза наполнились слезами. Но она не остановилась. Не могла. Не смела.

— Вот так, — одобрительно кивнул Роланд. — Теперь работай языком. Да не как корова! Нежнее. И быстрее. Тебе же не впервой. Хотя, судя по лицу, впервой. Ну ничего. Научишься. Он не первый, кого ты учишься брать в рот.

Он отпил вина, не сводя с нас глаз.

— Знаешь, — произнёс он задумчиво, — она недавно у нас. Повариха сказала, что она с севера. Может, поэтому такая неумелая? Северяне обычно дикие в постели, а эта... как бревно. Тёплое. Влажное. Но бревно.

Он махнул рукой.

— Впрочем, для твоих целей сгодится.

Я не отвечал.

Чувствовал только её рот. Тёплый. Мокрый. Податливый.

Она двигала головой, заглатывая меня глубже, чем, кажется, сама ожидала. Её горло сокращалось, сжималось, вызывая механическое удовольствие. Губы скользили по стволу, оставляя влажные следы. Слюна смешивалась с предэякулятом, текла по моим бёдрам, пачкала штаны. Мокрые пятна расползались по коже.

— Слышишь? — Роланд ухмыльнулся. — Эти звуки. Как будто полощут бельё. Но заводит, правда? Или у тебя уже не стоит? Она же не сопротивляется. Тебе же такие не нравятся.

Я бросил на него короткий взгляд.

— Скорее утомляет.

Он рассмеялся.

— Ну, ты всегда был привередлив.

Служанка продолжала.

Её ритм сбивался, она то ускорялась, то замирала, пытаясь справиться с рвотным рефлексом. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Тушь расплывалась, оставляя чёрные дорожки. Из носа текло. Она всхлипывала, но не останавливалась. Не могла остановиться. Я не разрешил.

— О, боги, — протянул Роланд. — Посмотри на неё. Красотка, да? И такая старательная. Может, оставишь её себе? Будет развлекать по вечерам.

— Мне хватает Ванессы и прочих, — ответил я.

— Ванесса — это другое. А эта — свежая. Наивная. С такими интереснее: они ещё не научились притворяться. Хотя эта уже не первый раз стоит на коленях. Видишь, как она держит спину? Прямо. Не гнётся. Странно.

Служанка закашлялась, но не выпустила меня изо рта.

Платье промокло насквозь, прилипло к груди. Я видел очертания её сосков под тканью. Один — тот, что вывалился — блестел в свете факела. Мокрый. Тёмный. Набухший.

— Ну как? — спросил Роланд. — Стоящая?

— Сносная, — ответил я.

Это было правдой. Не более.

Рот у неё был тёплый, влажный, податливый. Но внутри не было ничего. Ни вызова, ни огня, ни сопротивления. Просто влажная полость, которая двигалась в такт. Как механизм. Как игрушка. Как труп.

Я кончил быстро.

Она сглотнула. Почти безропотно.

По лицу её текли слёзы, слюна и моя сперма. Всё смешалось в одну липкую массу. Она смотрела на меня снизу вверх — заплаканная, дрожащая.

— Свали, — приказал я.

Она поднялась. Ноги дрожали, колени подгибались. Поправила платье. Бросила на меня короткий испуганный взгляд и исчезла в смежной комнате.

Я застегнул штаны и опустился в кресло.

— Она смоталась с такой скоростью, будто я вот-вот прикажу содрать с неё кожу, — произнёс я. — Это утомляет.

Роланд расхохотался, откинувшись на подушки. Смех густой и сытый, как у кота, объевшегося сливок.

— Просто она не привыкла к высочайшим визитам, — сказал он. — А ты, признаться, бываешь пугающе холоден. Даже я иногда ёжусь. Вот как сейчас, например. Ты вошёл — и стало холоднее.

— Мне скучно, — отозвался я. — Покорность меня не развлекает. В ней нет вызова. Нет огня. Это как трахать тёплый труп. Технически возможно. Но зачем?

Роланд закашлялся, подавился смехом, но быстро пришёл в себя.

— Тебе подавай драму, кровь, слёзы и мольбы, — заметил он. — Извращённый вкус, ваша светлость.

— У меня есть вкус, — холодно парировал я. — Разница существенная.

Я замолчал.

Взгляд скользнул к окну, за которым чернела ночь.

И перед глазами вспыхнула Сильвана.

Не та, что кричала на дыбе. Не та, что потеряла сознание. А та, что смотрела на меня в пыточной — прямо. В глаза. С ненавистью. С вызовом.

Колючка, застрявшая в ладони. Больно, но невозможно не трогать.

Она не боится. Или боится, но прячет это так умело, что сама становится охотником.

Это будило древний, первобытный азарт.

— Ты всё ещё думаешь о ней? — спросил Роланд.

Он приподнялся на локте. Взгляд стал острее, трезвее. Алкоголь не смог затуманить его проницательность.

Голос понизился до шёпота, который в тишине звучал почти интимно:

— О нашей строптивой пленнице?

Я не ответил сразу.

Провёл пальцем по краю бокала. Холодное, влажное стекло. Будто взвешивал слова на вкус. И опасность.

— Она отличается, — произнёс я наконец. — В ней нет страха. Или она прячет его так хорошо, что это становится вызовом. А вызов заставляет кровь бежать быстрее. Ты видел её сегодня? На дыбе? Она кричала. Но не просила. Ни разу. Ни слова. Даже когда я выкручивал ей суставы — она смотрела мне в глаза. И ненавидела. И это было лучше, чем всё, что я чувствовал за последний год.

Я помолчал, глядя, как вино в бокале ловит свет факела.

— Ты замечал, что по-настоящему сладок только тот плод, который сопротивляется, когда его срывают?

Роланд хмыкнул.

— Вызов? — переспросил он, поднимая бокал и глядя, как рубиновая жидкость переливается в свете факела. — Ты всегда любил сложные задачи. И пленница, признаться, приглянулась и мне. В ней есть что-то дикое. Но я уступаю тебе пальму первенства. Хотя не уверен, что она с готовностью ляжет под тебя, раздвинув ноги, как ты привык.

— Это не имеет значения, — ответил я. — Я беру то, что хочу. Всегда.

Роланд склонил голову набок.

— И как же ты её возьмёшь? — спросил он с неподдельным любопытством. — Сильно сомневаюсь, что она сама приползёт к тебе в спальню и будет умолять.

Я откинулся на спинку кресла. Прикрыл глаза.

— Приползёт. Не сразу. Но приползёт.

Перед внутренним взором снова возникла Сильвана. Босая. Измученная. С невыносимо упрямым взглядом. И — узел. На полу. Под моим сапогом.

— Сначала я сломаю её, — продолжил я. — Медленно. Тщательно. С наслаждением. А когда она сломается — подниму с колен и посмотрю, что останется. Вот тогда и начнётся самое интересное. Она думает, что это конец. Но она ошибается. Я только начал.

Роланд крутил бокал в пальцах, наблюдая, как капли вина стекают по стеклу, оставляя влажные следы, похожие на кровь.

— О, бедняжка даже не знает, какая судьба её ждёт, — сказал он со смехом, похожим на звон разбитого стекла. — Её трахнут и забудут. Или хочешь поиграться подольше? Проведёшь личный допрос с пристрастием у себя в спальне? Только не забудь — она ещё не ела. С утра. Может, покормишь её перед тем, как трахать? А то сдохнет — и всё. Ни тебе, ни мне.

— Возможно, — ответил я коротко. И добавил, усмехнувшись: — Покормлю. Потом. Когда начнёт просить.

Я поднялся.

На миг застыл в полумраке. Потом двинулся к двери, и тени дрожали, потянувшись следом.

Через плечо, не оборачиваясь, бросил:

— Так что возвращай назад ту мелкую шлюшку. А я, пожалуй, займусь нашей мученицей. Хоть какое-то развлечение.

— Долго ли планируешь развлекаться? — спросил Роланд мне в спину.

— Пока не надоест.

Я развернулся. Плащ взметнулся за спиной. В коридоре тени смыкались, обвивали меня, как змеи.

В голове билась одна мысль. Медленно. Тщательно. С наслаждением.

И — сапог. На узле.

Точно так же я растопчу всё, во что она верит.

Сильвана

1

Тени кошмара всё ещё цеплялись за меня, когда я с трудом приоткрыла глаза. Я мотала головой, разгоняя наваждение, но оно не уходило. Оно оседало на коже, как холодная испарина, и дышало в затылок.

Свет не изменился.

Всё тот же тусклый отблеск — не поймёшь, лампа ли это в коридоре или луна протиснулась сквозь щель под потолком. Сознание возвращалось медленно, будто продиралось сквозь смолу, цепляясь за обрывки видений.

Мне было холодно.

Каменная плита подо мной была ледяной. Я попыталась сесть, но мир поплыл. Стены, тени и свет слились в мутный калейдоскоп. Меня качнуло, я едва успела опереться ладонью о стену.

Камень был сырой. Липкий.

Запястья отозвались острой болью.

Верёвки дыбы оставили багровые борозды. Теперь каждый удар сердца отдавался в них, будто кто-то вколачивал гвозди под кожу.

Память вернулась.

Ударила сразу.

Скрип блоков. Натяжение верёвок, вгрызающихся в плоть. Хруст суставов, от которого темнело в глазах. Ослепительная боль, стирающая всё, кроме агонии.

И его взгляд.

Холодный. Расчётливый. Изучающий каждую мою судорогу.

Я ощупала себя.

На плечах — тёмные синяки с фиолетовыми краями. Ссадины на предплечьях саднили при малейшем движении. У губы запеклась кровь, стягивая кожу. Но, кажется, сломано ничего не было. Чёртов садист знал, как причинить максимум боли, не нанеся серьёзных повреждений.

Тело била мелкая дрожь. По спине стекал липкий пот. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух был отравлен.

Я приказала себе не плакать.

Стиснула зубы до скрежета.

Но слёзы всё равно обожгли глаза. Не от боли. От унижения.

Я не кричала. Не просила пощады. Но потеряла сознание. А это уже поражение. Знак слабости, которую я не могла себе позволить.

Я провела дрожащей рукой по лицу, смахивая влагу. Не разбирая, пот это или слёзы.

Он снова всплыл в мыслях.

Диамант.

Его безупречное лицо. Прямой нос. Резкие скулы. Губы, которые могли бы казаться чувственными, если бы не вечная холодная усмешка.

В его глазах нет тепла. Только расчёт. Холодный, как зимний рассвет. Острый, как лезвие.

Почему он так вгрызается в мою память?

Словно клеймо, выжженное на коже.

Это злило сильнее боли.

Я вспомнила тот момент. Каменные стены. Неровные тени факела, извивающиеся, как змеи. Я стояла перед ним измученная, с прокушенной губой и кровью на подбородке.

А он напротив — расслабленный, почти скучающий. Но с опасным блеском в глазах. Отблеск стали в темноте.

Его голос, ровный и безэмоциональный:

«Встань на колени».

От этих слов по спине пробежал ледяной озноб.

А потом он вжал меня в стену.

И — я вспомнила не только это.

Я вспомнила его тело.

Твёрдое. Горячее. Живое. Его грудь, прижатую к моей. Его бёдра — на моих бёдрах. Его дыхание на моих губах. Табак. Гвоздика. Корица.

Я вспомнила, как он развязывал узел. Зубами. Медленно. Его губы на моей шее. Его дыхание на коже. Как верёвка скользнула вниз. Как он сказал: «Ты уже моя».

И — тело отозвалось.

Снова.

Не на память о боли. На память о нём.

Страх — острый, животный — сжал сердце. Перехватил дыхание.

Подчиниться — значит капитулировать. Признать его власть. Сделать первый шаг к потере себя.

Но вместе со страхом внутри что-то дрогнуло.

Что-то тёмное. Запретное.

В его голосе была не просто властность. В нём была абсолютная, неоспоримая сила. И эта сила притягивала. Манила. Будила древнее и забытое, от чего кровь бежала быстрее.

Это неправильно.

Грязно.

Я должна ненавидеть его. Желать ему смерти. Он мучил меня. Разрушил мою жизнь. Убивает мою страну. Охотится на отца. Он — воплощение зла, пришедшего стереть в пыль всё, что мне дорого.

Но сердце колотилось чаще при воспоминании о его голосе.

Тело, несмотря на боль, отзывалось на память о его близости.

Низ живота сводило судорогой. Не от ран. Не от холода. От чего-то иного.

Я поймала себя на том, что губы сами вспоминают его дыхание. То, как он наклонился ко мне. Как его одеколон — перебил запах пыточной.

И как на один безумный миг мне захотелось, чтобы он не отстранялся.

Чтобы остался.

Чтобы прижал сильнее.

Чтобы не отпускал.

Я ненавидела себя за это.

Сильнее, чем его. Сильнее, чем боль. Сильнее, чем всё, что со мной сделали.

Потому что это было во мне. Не в нём. Во мне.

Я резко одёрнула себя.

Зажмурилась. Впилась ногтями в ладони. Боль вернула меня в тело.

«Вспомни Теда».

Я попыталась.

Его тёплую, немного застенчивую улыбку. Его руки, которые всегда умели успокоить. Его тихий смех, от которого на душе становилось светло.

Но образ расплывался. Ускользал, как дым на ветру.

Я видела его лицо. Но не могла его удержать. Черты смазывались. Глаза — серые? Или — голубые? Как зимнее небо? Как лёд?

Губы — тёплые? Или — холодные? Как у него?

Я не помнила.

Я помнила только его.

Диаманта.

«Нет. Нет. Нет».

Я снова уцепилась за воспоминание, как за последнюю нить. Тед у окна. Тед с кусочком янтаря на запястье. Тед, прижимающийся лбом к моему лбу.

Но его лицо теряло черты. Растворялось.

А из тумана выступало другое.

Мраморное. Холодное. Невозможное.

От этого стало так страшно, что дыхание остановилось.

Страшно не за жизнь. Не за судьбу.

За себя.

За ту часть себя, которую я не понимала и боялась. За то, что где-то глубоко внутри, под слоями ненависти и боли, тлела искра влечения. Грязного. Постыдного. Запретного.

И — сильнее, чем страх, чем боль, чем ненависть к нему, — была ненависть к себе.

За то, что я это чувствую.

За то, что не могу остановиться.

За то, что тело хочет его. А разум — кричит. Но тело — сильнее.

За стеной продолжала капать вода.

Ритм похож на отсчёт времени до следующего кошмара.

Я вцепилась в край рваной ткани — единственное, за что можно держаться.

— Ненавижу, — прошептала я.

Голос дрожал. Срывался на хрип.

И — я не знала, кого ненавижу больше.

Его, или себя.

За то, что не могу выбросить его из головы.

За то, что он — там. Внутри. Под кожей. В крови. В низу живота.

И это — хуже всего.

Хуже дыбы.

Хуже боли.

Хуже смерти.

2

Дверь камеры открылась со звуком, похожим на скрежет ржавого ножа по стеклу.

Мурашки побежали вдоль позвоночника ещё до того, как я увидела вошедшего.

На пороге стоял массивный стражник в тусклых доспехах. Лицо скрыто под козырьком шлема. Он не произнёс ни слова. Лишь коротко кивнул, приказывая следовать за ним.

Его молчание давило сильнее любой угрозы.

Я поднялась с каменного ложа. Мышцы не слушались, задеревенели, будто чужие. Сделала шаг. Потом другой. Остановилась перевести дух.

Ноги дрожали, в висках стучало.

Выбора не было. Не пойти — значит получить новую порцию боли, только быстрее и злее.

Я шла по стёртым тысячами ног ступеням, едва чувствуя их под собой. Каждый шаг давался с усилием, будто пережитое вдавливало меня в землю.

Я ожидала, что меня снова поведут в пыточную.

Но мы поднимались.

Лестничный пролёт сменялся другим. Затхлость и холод казематов отступали, уступая место свежему воздуху. Почти чуждому. Подозрительному.

Затем — коридор.

И наконец передо мной массивная дубовая дверь с резными узорами. Слишком изысканными для того места, откуда меня привели. Осколок другого мира, забытый здесь по ошибке.

Стражник отворил дверь. Втолкнул меня внутрь и исчез.

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

Я замерла на пороге.

Прислушалась.

Тишина нарушалась лишь слабым потрескиванием свечей, похожим на дыхание спящего зверя.

В воздухе пахло воском и чем-то цветочным. Нежным. Не железом и не кровью.

Этот аромат казался чужим. Подозрительным. Будто насмешка.

Комната просторная, с высокими потолками в лепных завитках. Свечи отбрасывали причудливые тени, похожие на когтистые лапы.

Но не только свечи давали свет.

Под потолком — длинные белые лампы. Такие же, как в пыточной.

Они горели ровно. Освещали всё — до последней складки на бархате. До последней царапины на паркете.

Стены обиты тёмно-зелёным бархатом. Мягким. Почти живым на ощупь.

Я невольно провела по нему рукой.

И — отдёрнула.

Под пальцами — не только ткань. Что-то твёрдое.

Панель вмонтированная в стену. С кнопками. С лампочками мигающими зелёным.

Я отшатнулась.

Где я? Почему здесь так спокойно?

В центре стоял массивный стол красного дерева с прожилками, похожими на вены. На нём — серебряный поднос с кувшином воды и бокалом.

Я коснулась стекла. Холодное. Прочное. Слишком безупречное для этого места.

Задев кувшин, я вздрогнула от звона. Сердце заколотилось.

У дальней стены обнаружилась ещё одна дверь.

Я открыла её и застыла.

Ванна. Огромная, полная пара. Вода мерцала, пахла лавандой и розмарином. Рядом на резном стуле лежали простыни и льняное платье. Ткань нежная, почти невесомая.

А над ванной — зеркало. Не просто зеркало. Экран. В раме. Тёмный. Но я видела в нём своё отражение. Чёткое. Слишком чёткое. Как будто оно знало больше, чем должно.

Зачем всё это?

Чтобы я расслабилась? Чтобы потом ударить больнее?

Я коснулась пальцем воды.

Тёплая. Не обжигает.

Слишком правильная. Слишком выверенная. Как будто её нагревали не на огне. А на чём-то другом. На том, что гудело под полом.

Дрожь в руках мешала расстегнуть одежду.

Тело умоляло о горячей воде. Разум кричал об опасности, о ноже за каждым подарком.

Но усталость заглушала его, как шум прибоя.

Я стянула грязную одежду. Ткань прилипла к ссадинам, отдиралась с болью, оставляя на коже багровые полосы.

Тело ныло, будто по нему прошлись палками. Но хуже боли была грязь. Чужая. Липкая. Въевшаяся в поры.

Я опустилась в воду.

Запястья тут же обожгло. Верёвочные борозды пульсировали в такт сердцу. Кожа на ссадинах горела тысячей иголок.

Я стиснула зубы, давя стон.

Но затем спазм сжал горло, и всё вернулось разом.

Скрип блоков. Хруст суставов. Его взгляд.

По спине, несмотря на тепло, тёк холодный пот. Я вцепилась в край ванны, пытаясь унять дрожь.

«Это ловушка. Это ловушка. Это ловушка».

Постепенно боль отступала сменяясь теплом.

Почти предательским в своей сладости.

Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на запахе трав и мягкости воды.

Но мысли возвращались к Диаманту.

Я приказывала себе не думать о нём. Сжимала край ванны до белых костяшек.

Образ не уходил.

Я снова слышала его голос — низкий, спокойный, будто говорящий о погоде, а не о боли. Видела его глаза без тепла, холодные, как зимний рассвет. Вспоминала его руки, касавшиеся меня то с жестокостью, то с почти заботливой точностью.

Почему он приказал привести меня сюда? Почему ванна? Почему чистая одежда? Что он задумал?

Ответов не было.

Только холодная, липкая тревога, смешанная с чем-то, чему я отказывалась давать имя.

Я закрыла глаза всего на миг, чтобы перестать видеть каменные стены, пятна копоти и собственные руки с багровыми бороздами.

И тогда — свет изменился.

Лампы над головой мигнули. Раз. Два. Три. Как будто кто-то нажал кнопку. Где-то далеко, в другой комнате. В другом мире.

А потом — вода изменилась.

Сначала едва уловимо. Будто стала гуще, плотнее. Перестала быть водой и превратилась во что-то тёплое, живое, дышащее.

Мне показалось, что по руке скользят чужие пальцы.

Я вздрогнула. Распахнула глаза.

В ванне и комнате никого. Только пар, свечи и тишина.

Но лампы горели ровно. Слишком ровно.

Сердце колотилось у горла. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять его.

Но едва я снова закрыла глаза, ощущение вернулось.

Теперь отчётливее.

Чужие пальцы скользили по предплечью. Поднимались к плечу. Касались шеи.

Не грубо. Но властно.

Так, как касался бы он.

Я резко выпрямилась. Вода выплеснулась через край.

В бронзовой лохани у изножья ванны колыхалось моё отражение. И на одно безумное мгновение мне почудилось, что за плечом стоит Диамант.

Чёрные волосы тонут в тенях. Голубые глаза смотрят сквозь пар.

Я вскрикнула.

Резко обернулась.

Сзади ничего. Только стена, покрытая изразцами, и капли конденсата, стекающие вниз, как слёзы.

«Это галлюцинация. От боли. От усталости. От страха».

Я заставила себя медленно и глубоко вдохнуть.

Но паника не отступала. Она поднималась изнутри, липкая и удушающая. Гораздо сильнее, чем в пыточной.

Там я знала врага. Знала, что нужно терпеть.

А здесь, в этой проклятой ванне, врагом становилась я сама.

И — комната. Она знала это. Считала. Запоминала. Ждала.

Я окунулась с головой.

Вода сомкнулась над макушкой, обрубила звуки, оставив лишь глухое биение сердца в ушах, висках и кончиках пальцев.

Я задержала дыхание.

Секунда. Другая. Пять. Десять.

Лёгкие начало жечь. Перед глазами вспыхивали багровые пятна.

Я держалась, пока хватало сил. Пока тьма не подступила со всех сторон. Пока не убедилась, что наваждение ушло.

Затем вынырнула.

Вода хлынула с волос, залила лицо, смешалась с чем-то горячим на щеках.

Я не сразу поняла, что это слёзы.

Не от боли.

От бессилия.

От того, что даже здесь, в этой украденной передышке, он не оставил меня.

Я выбралась из воды.

Накинула мягкий халат, лежавший рядом. Ткань окутала теплом — чуждым, неправильным, как маска.

Вернулась в комнату.

Лампы всё ещё гудели. Экран на стене мигал. Зелёным. Красным. Снова зелёным.

Я рухнула на кровать. Слишком мягкую. Слишком роскошную для пленницы.

Матрас под ладонями — не просто ткань. Что-то под ним. Тёплое. Живое. Он нагревался. Сам.

Я пыталась держать глаза открытыми. Анализировать, искать подвох.

Но тело сдавалось. Разум растворялся, как сахар в горячей воде.

И вдруг меня настиг запах.

Гвоздика. Корица. Что-то тёмное, мужское.

Въевшееся в подушку, в простыни. В сам воздух комнаты.

Это был запах Диаманта.

Секунду назад я была готова отбросить подушку. Сбросить одеяло. Сжечь простыни.

Но вместо этого, неосознанно, как зверь, ищущий нору, я уткнулась лицом в подушку.

И вдохнула.

Глубоко. Жадно. До дрожи.

Я ненавидела себя за это.

Но запах заземлял. Возвращал в тело. Давал странное, постыдное чувство безопасности — единственное, что осталось после пережитого.

Токсичное якорение.

Я знала, как оно работает.

Но всё равно не остановилась.

Лампы над головой мигнули ещё раз.

Последняя мысль — не о Теде. Не об отце. Не о Колтрейне.

О нём.

Сон накрывал меня — тяжёлый, лишающий воли, памяти и страха.

Но перед тем как провалиться, я вдохнула ещё раз.

Глубоко и медленно.

В последний раз.

Лаванда. Розмарин. Тёплый воск.

И — гул ламп. Ровный как дыхание. Как чужое сердцебиение.

А под ними — он.

Диамант.

Его запах пропитал всё, к чему я прикасалась. Обнял меня раньше, чем я успела закрыть глаза.